«Смирение»

Тарталья ворвался в свой кабинет и с грохотом запер дверь на засов. В груди всё еще клокотало безумное, темное пламя, но как только он оказался в одиночестве, этот огонь мгновенно сменился леденящей пустотой. Он замер посреди комнаты, глядя на свои руки. На костяшках пальцев алела кровь Итера. Та самая кровь, которую он, по его собственному убеждению, должен был защищать от всего мира. — Что я наделал… — прошептал он, и голос его сорвался. Первый удар пришелся по массивному дубовому столу. Затем в стену полетела чернильница, оставляя на обоях пятно, похожее на дыру в бездну. Чайльд крушил всё на своем пути,дорогие вазы, карты, отчеты Фатуи,всё превращалось в щепки и клочья под его кулаками. Ему хотелось уничтожить этот мир, уничтожить особняк, но больше всего уничтожить самого себя. Наконец силы покинули его. Он рухнул на колени посреди разгрома, обхватив голову руками. Из груди вырвался надрывный, животный крик, перешедший в захлебывающиеся рыдания. — Идиот… какой же я идиот! — он впился ногтями в собственные ладони, до боли, до исступления. Перед глазами стояло лицо Итера. Не тот момент, когда он кричал от боли, а тот миг за секунду до вспышки ярости. Теплый, золотистый взгляд, полный искреннего сочувствия. Рука, которая коснулась его не из страха, а из желания согреть. Это было то, чего Тарталья тайно жаждал всю свою жизнь. То, чего он не получал ни от матери, ни от Скирк, ни от Царицы. Ему предложили спасение, чистую, бескорыстную ласку, а он в ответ... он просто растоптал этот дар, превратив единственный росток любви в кровавое месиво. Он осознал это с пугающей ясностью он любит Итера. Не как трофей, не как вещь, а как единственную живую душу, которая разглядела в нем человека. И именно это осознание сводило его с ума. Он отверг единственное, что могло его исцелить, испугавшись собственной нужды в этом свете. — Он пожалел меня… Он первый, кто просто пожалел меня… — Тарталья уткнулся лбом в холодный пол, содрогаясь от рыданий. Слезы смешивались с чужой кровью на его лице. В этот момент Одиннадцатый Предвестник чувствовал себя ничтожнее последнего нищего в Снежной. Он понимал, что после того, что он совершил сегодня, Итер больше никогда не посмотрит на него с прежней теплотой. Он сам выжег это сострадание, оставив на его месте лишь пепелище и ужас. Он ненавидел свою природу. Ненавидел Бездну внутри себя, которая заставляла его превращать всё прекрасное в прах. Он сидел в темноте своего кабинета, среди обломков своей жизни, и впервые в жизни молился не Царице, а кому угодно, чтобы время повернулось вспять. Чтобы он мог вернуться в ту минуту и просто позволить Итеру обнять себя. Но время было неумолимо. А за дверью, в нескольких коридорах отсюда, лежал сломленный им человек, чей свет Тарталья только что попытался погасить навсегда. Следующее утро в особняке наступило беззвучно. В комнате Итера пахло разбитыми духами, озоном и запекшейся кровью. Свет, пробивающийся сквозь заиндевевшие решетки, казался серым и безжизненным. Итер открыл глаза, но не пошевелился. Тело превратилось в одну сплошную пульсирующую рану, каждое движение отзывалось резкой вспышкой боли в ребрах и измученных суставах. Но страшнее была пустота внутри то самое оцепенение, когда сознание, защищаясь от невыносимого ужаса, просто выключает все эмоции. Он смотрел в потолок, и его взгляд был стеклянным, лишенным искры жизни. Вчерашняя попытка сострадания обернулась для него катастрофой, и теперь он чувствовал себя не просто пленником, а выпотрошенной оболочкой. Дверь тихо скрипнула. В комнату вошла Гань Юй. Ее лицо, обычно спокойное и безмятежное, было бледным, как свежевыпавший снег, а под глазами залегли темные тени — она не спала всю ночь, слушая грохот из кабинета господина и тишину из этой спальни. Увидев Итера среди разбросанного шелка и осколков сапфиров, она невольно прижала ладонь к губам, подавляя судорожный вздох. — Итер… — едва слышно прошептала она. Она опустилась рядом с кроватью и начала дрожащими руками убирать остатки разорванной одежды. Гань Юй действовала с предельной осторожностью, смачивая полотенце теплой водой, чтобы отмыть кровь. Итер не реагировал. Он не вздрогнул, когда холодная ткань коснулась его избитого плеча, не издал ни звука. — Пожалуйста, посмотри на меня, — умоляла Гань Юй, и в ее голосе дрожали слезы. — Тебе нужно поесть, нужно выпить лекарство… — Где он? — голос Итера звучал так, будто доносился из могилы. Пустой, сухой, лишенный всякой надежды. Гань Юй на мгновение замерла, опуская глаза. — Господин… он заперся в кабинете сразу после того, как ушел от тебя. Оттуда всю ночь доносился шум, он разнес там всё в щепки. Сейчас там стоит гробовая тишина. Он приказал никого не впускать под страхом смерти. Даже стража боится подходить к его дверям. Она осторожно приподняла голову Итера, помогая ему сделать глоток воды. — Он боится самого себя, Итер. То, что он сделал… это безумие поглощает его. Он уничтожил свою комнату, потому что не может уничтожить ту часть себя, которая любит тебя. Итер горько, едва заметно усмехнулся одними уголками губ. — Любит? Гань Юй, это не любовь. Это смерть. Он убивает всё, чего касается. И меня он тоже почти убил. Гань Юй промолчала, лишь крепче сжала его ладонь. Она видела, как Итер уходит в себя, как его золотистый свет тускнеет под тяжестью страданий. В этом доме, запертом во льдах Снежной, время словно остановилось. Один человек медленно умирал в своей постели от душевных и физических ран, а другой в своем кабинете от осознания того, что он сам стал своим худшим кошмаром. Ближе к вечеру тишина особняка взорвалась. Тяжелые двери кабинета распахнулись, и по коридору разнеслись неровные, тяжелые шаги. Тарталья вошел в спальню без стука. Он выглядел ужасно. Мундир расстегнут, волосы всклокочены, руки грубо замотаны окровавленными бинтами. Его взгляд, обычно острый, теперь был тусклым и затравленным. Он остановился у изножья кровати, глядя на Итера. Он пришел за прощением или за новой порцией боли, он сам не знал. Но Итер не сжался. Увидев разбитого Предвестника, он почувствовал, как внутри вместо страха вскипает ледяная, ядовитая ярость. Оцепенение прошло, оставив место желанию ударить в ответ не кулаком, а правдой. — Посмотрите-ка, — голос Итера прозвучал резко и звонко, разрезая воздух, как хлыст. — Великий Чайльд, Одиннадцатый Предвестник, гроза монстров... пришел поплакаться своей жертве? Тарталья вздрогнул, словно его ударили. Он открыл рот, но Итер не дал ему вставить ни слова. — Что такое, Аякс? Руки болят? — Итер приподнялся, игнорируя вспышки боли в теле, и на его губах заиграла жестокая, несвойственная ему усмешка. — Ты разгромил свой кабинет, потому что тебе жалко себя? Какой же ты трус. Ты боишься мальчишку в цепях. Ты боишься того, что я увидел, какой ты на самом деле, пустой, никчемный ребенок, который умеет только ломать игрушки, когда ему не дают любви. — Замолчи... — прохрипел Тарталья, хватаясь за спинку кровати. — О, а то что? Снова ударишь? — Итер подался вперед, подставляя избитое лицо.  — Давай! Убей меня прямо сейчас! Это ведь единственное, что ты умеешь делать хорошо, верно? Убивать и разрушать. Ты думаешь, что ты особенный? Нет. Ты просто сломанный инструмент, который Царица выбросит, как только ты окончательно сойдешь с ума. Ты никому не нужен, Чайльд. Твоя мать знала это. Твоя наставница знала это. И теперь это знаю я. Ты — ничто. Тарталья смотрел на него с невыразимым ужасом. Каждый словесный выпад Итера попадал точно в цель, в самые сокровенные шрамы. Он ожидал, что Итер будет молить о пощаде, но не ожидал, что тот начнет вырывать его сердце голыми руками. Чайльд попятился. Его лицо исказилось, губы задрожали. Он выглядел так, будто сейчас упадет в обморок или снова взорвется, но вместо этого он просто развернулся и, спотыкаясь, выбежал из комнаты. Вскоре Итер услышал, как внизу взревел мотор автомобиля. Тарталья уехал. Прошло три дня. В особняке воцарилась могильная тишина. Гань Юй приносила еду, молча меняла повязки и уходила, не смея смотреть Итеру в глаза. От нее он узнал, что Тарталья завалил себя работой в штабе Фатуи. Он не спит, не ест, участвует в самых опасных зачистках на границе, словно ищет смерти. Итер сидел у окна, глядя на бесконечный снег. Гнев, который подпитывал его в тот вечер, выгорел. Оставшись в одиночестве, он начал прокручивать в голове свои слова. «Ты никому не нужен». «Ты — ничто». Он знал, что это правда лишь отчасти, и знал, как больно это было слышать человеку, который всю ночь держал его за руку, ища спасения. Совесть это проклятие Итера,что начала медленно точить его изнутри. Он вспоминал лицо Тартальи в тот момент, когда он уходил, разбитое, потерянное. Особняк казался огромным склепом. Без присутствия Чайльда, его шума, его пугающей энергии, даже его безумия,Итер чувствовал, как его поглощает холод Снежной. Ему стало одиноко. Пугающе одиноко. Он поймал себя на мысли, что прислушивается к каждому звуку у двери, надеясь услышать знакомые шаги. Он ненавидел себя за это чувство, но тишина была невыносимее, чем насилие. Тишина четвертого дня была прервана не привычным скрежетом замка, а суматохой внизу. Итер, чье тело уже начало заживать, но душа все глубже погружалась в вязкое болото вины, прильнул к решетке окна. Во двор въехала кавалькада черных экипажей Фатуи. Спустя несколько минут дверь его спальни распахнулась. В комнату вбежала Гань Юй, ее лицо было залито слезами, а передник испачкан в чем-то темном. — Итер... — всхлипнула она, хватаясь за косяк. — Пожалуйста... вы должны помочь.  Господин... он словно искал смерти. Он бросился в гущу боя без защиты. Его привезли только что. Он... он не подпускает к себе лекарей. Он кричит, что если кто-то коснется его, он убьет их на месте. Но он истекает кровью! Итер замер. В груди что-то болезненно сжалось. Его слова о том, что Тарталья «никому не нужен», эхом отозвались в ушах. — Веди меня к нему, — твердо сказал он. Гань Юй дрожащими руками отперла кандалы. Итер, пошатываясь от слабости, последовал за ней в кабинет Предвестника. Зрелище было жутким. Комната, которую Тарталья разгромил три дня назад, так и стояла в руинах, а посреди этого хаоса, в кресле, сидел Чайльд. Его мундир был превращен в кровавое лохмотье, левое плечо было раздроблено, а на боку зияла глубокая рана от меча. Он сжимал в правой руке водяной клинок, который то и дело мерцал,ведь его силы были на исходе. — Убирайтесь... — прохрипел Тарталья, не поднимая головы. — Я сказал... я убью любого... — Даже меня? — тихо спросил Итер, делая шаг в круг света. Тарталья вздрогнул. Его голова медленно поднялась. Лицо было бледным, как мрамор, губы посинели от потери крови. Увидев Итера, он выронил магический клинок, и тот с тихим плеском рассыпался брызгами по полу. — Ты... — Чайльд попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся, и на его подбородке появилась свежая кровь. — Пришел посмеяться над тем, как я подыхаю? Ты ведь этого хотел... я — ничто, помнишь? Итер ничего не ответил. Он подошел ближе и опустился перед ним на колени, прямо в лужу крови и обломки мебели. Он осторожно взял разбитую, грязную руку Тартальи в свои. — Прости меня, — прошептал Итер, чувствуя, как по щекам ползут горячие слезы. — Я наговорил это от боли, Аякс. Я не хотел, чтобы ты умирал. Тарталья замер. Его глаза расширились, в них промелькнуло неверие, а затем такая глубокая, сокрушительная мука, что Итеру стало трудно дышать. Предвестник попытался отстраниться, но сил не было. Он просто уронил голову на плечо Итеру, тяжело и часто дыша. — Зачем ты это делаешь?.. — простонал он в шею блондина. — Я ведь чудовище... я сломал тебя... почему ты снова греешь меня? — Потому что я такой же сломленный, как и ты, — ответил Итер, обнимая его за шею, игнорируя запах железа и грязи. Гань Юй, стоявшая в дверях, облегченно закрыла лицо руками. Итер начал осторожно срезать остатки мундира с тела Тартальи, готовясь к долгой и мучительной ночи исцеления. Теперь роли окончательно запутались. Заложник стал единственным врачом, а палач беспомощным ребенком, который впервые за всю свою жизнь позволил кому-то позаботиться о своих ранах. Ночь в разрушенном кабинете тянулась бесконечно. Итер, чьи руки дрожали от усталости, методично промывал глубокие раны Тартальи. Под воздействием лихорадки и потери крови Предвестник больше не мог удерживать свои маски. В бреду его голос становился тонким, почти детским. Он метался в кресле, шепча обрывками, — Там нет дна... Итер, там небо черное, как смола. Скирк сказала, что я медленный. Если я буду медленным, они меня съедят. Мама... не запирай меня, здесь слишком холодно... Его пальцы судорожно вцеплялись в предплечья Итера, оставляя новые синяки, но теперь это не было насилием,это был жест утопающего. Итер слушал эти излияния, и его сердце обливалось кровью. Он видел перед собой не врага, а Аякса ребенка, которого Бездна выпотрошила и забила до отказа жаждой битвы, чтобы он не чувствовал пустоты. — Тише, я здесь, — шептал Итер, прикладывая прохладный компресс к его пылающему лбу. — Никто тебя больше не запрет. Под утро лихорадка отступила. Тарталья открыл глаза, теперь они были ясными, но в них застыла такая бесконечная усталость, что он казался стариком. Он молча наблюдал, как Итер бинтует его бок. Когда работа была закончена, Чайльд слабой рукой потянулся к цепочке на своей шее и сорвал с неё связку ключей. С металлическим звоном он уронил их на колени Итеру. — Уходи, — прохрипел он, отворачиваясь к стене. — Гань Юй выведет тебя к черному ходу. Стража не тронет. Я больше не могу... не могу видеть, как я убиваю в тебе всё живое. Иди к сестре, Итер. Будь свободен. Он закрыл глаза, ожидая звука шагов, удаляющихся навсегда. Тарталью перенесли в его спальню, где он забылся тяжелым, целебным сном. Прошло несколько часов. Итер стоял перед открытой дверью особняка. Перед ним лежал заснеженный тракт, ведущий прочь от этого места, к свободе, к поискам Люмин. Ключи жгли ладонь. Но он не сделал ни шага. В его голове билась одна-единственная мысль: «Что я смогу сделать один?». Он вспомнил мощь Фатуи, силу Царицы и то, как легко Тарталья нашел его в первый раз. Без защиты этого безумного, но всемогущего человека он был лишь песчинкой в буре. Люмин... чтобы спасти её, чтобы защитить их обоих от гнева Снежной, ему был нужен союзник. И этим союзником мог быть только тот, кто готов был ради него разрушить собственный мир. Итер вернулся в дом. Он прошел по тихим коридорам и вошел в спальню Чайльда. Предвестник спал, его лицо было бледным, а дыхание прерывистым. Итер тихо опустился на край кровати. Тоска по сестре разрывала его изнутри, но сейчас, в этом ледяном королевстве, Тарталья был единственным, кто давал ему ощущение реальности. Без него Итер чувствовал себя потерянным призраком. Он осторожно лег рядом, не касаясь повязок, и прижался спиной к боку Тартальи, ища его тепла. Ключи он положил на тумбочку, они ему больше не были нужны. Он оставался добровольно. Не из рабской покорности, а из ледяного расчета и странного, болезненного чувства близости, которое проросло на почве их общей боли. — Я не уйду, Аякс, — прошептал он в тишину, закрывая глаза. — Мы спасем её вместе. Даже если для этого нам придется сжечь весь этот мир. Когда Тарталья проснулся через час и почувствовал рядом теплое присутствие Итера, он не поверил своим чувствам. Он боялся пошевелиться, думая, что это предсмертный бред. Но когда он увидел ключи на тумбочке, по его щеке скатилась одинокая слеза. Теперь он знал,они связаны навсегда, и эта связь крепче любых кандалов. Тишина в особняке перестала быть гнетущей, она стала интимной. Спустя несколько дней, когда раны Тартальи начали затягиваться благодаря неустанной заботе Итера, между ними установилось хрупкое перемирие. Больше не было криков и цепей, только долгие взгляды и осторожные прикосновения. В один из вечеров они сидели у камина в большой гостиной. Тарталья, бледный, но уже нашедший в себе силы сидеть прямо, смотрел на огонь, отражавшийся в его глазах. — Итер, — тихо позвал он, не поворачивая головы. — Я знаю, что я сделал. Знаю, что шрамы, которые я оставил на тебе, не заживут так быстро, как мои. Но та ночь в кабинете... когда ты не ушел... Он повернулся, и в его взгляде была пугающая честность. Больше не было Предвестника. Был только Аякс. — Я не хочу больше быть твоим тюремщиком. Я хочу быть тем, кто будет защищать тебя и твою сестру. Я хочу... чтобы ты был моим возлюбленным. По-настоящему. Не по принуждению, а потому что в этом мире льда мы — единственное тепло друг для друга. Итер замер. Его сердце пропустило удар. Он смотрел на протянутую руку Тартальи,руку, которая била его и которая судорожно сжимала его пальцы в поисках спасения. Он вспомнил Люмин, вспомнил холод Снежной и ту странную, болезненную близость, которая теперь связывала их. — Я... я не могу ответить сейчас, Аякс, — честно признался Итер, опуская глаза. — Слишком много всего произошло. Мое доверие разбито на тысячи осколков, и я не знаю, смогу ли я собрать их все. Мне нужно время. Тарталья не взорвался. Он не разозлился. Он лишь грустно улыбнулся и медленно убрал руку. — Я понимаю. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Для меня уже подарок то, что ты всё еще в этой комнате. Но идиллия была недолгой. Спокойствие прервал резкий, пронизывающий до костей холод, который не имел отношения к погоде за окном. Внезапно двери гостиной распахнулись без предупреждения. На пороге стояла высокая фигура в строгом костюме и характерной маске, закрывающей верхнюю часть лица. Его аура была пропитана запахом формалина, медикаментов и чего-то неестественного. Дотторе. Второй Предвестник неспешно вошел внутрь, постукивая тростью по паркету. Его губы растянулись в тонкой, неприятной улыбке, когда он обвел взглядом комнату, задерживаясь на Итере, сидящем рядом с Тартальей. — Какая трогательная картина, — раздался его резкий, лишенный эмоций голос. — Одиннадцатый Предвестник играет в «дом» с нашим самым ценным объектом. В штабе ходят слухи, Чайльд, что ты совсем размяк. Говорят, ты заперся в своем гнезде и кормишь с рук того, кого должен был подготовить для допроса Царицы. Дотторе подошел ближе, и Итер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Взгляд безумного доктора был колючим и оценивающим, словно он уже мысленно препарировал его на операционном столе. Тарталья медленно поднялся с кресла, и его лицо мгновенно стало жестким. Он заслонил Итера собой, и в его руке начал формироваться водяной клинок. — Ты зашел слишком далеко, Дотторе. Это мой дом и мой гость. Тебе здесь не рады. — «Гость»? — Дотторе сухо рассмеялся. — Царица ждет результатов, а не романтических историй. Я здесь, чтобы проверить, не пора ли списать этот «инструмент» из-за его неисправности... или прибраться в этом особняке за тебя.