«Смирение»

Итер попытался оттолкнуть его, но пальцы лишь беспомощно скользнули по дорогой ткани накидки Чайльда. Предвестник перехватил его запястья одной рукой, сжимая их так сильно, что кости жалобно хрустнули. В синих глазах рыжего плясали тени — то самое «безумие бездны», которое делало его опаснейшим из Одиннадцати. — Не дергайся, — прорычал Чайльд, и в его голосе не осталось ни капли былой вежливости. — Ты сам сказал: «Делай, что хочешь». Теперь не смей забирать свои слова назад. Он резко дернул кружевную ткань, и звук рвущихся нитей в тишине подвала прозвучал как выстрел. Итер вскрикнул, чувствуя холодный воздух на своей обнаженной коже, но этот холод тут же сменился обжигающим жаром чужих ладоней. Тарталья действовал грубо, почти животно. Его пальцы впивались в бедра Итера, оставляя багровые отметины, которые через час станут чернильными синяками. Чайльд повалил его обратно на холодный пол, придавливая всем весом. Металл цепей звякнул, напоминая о том, что бежать некуда. Итер зажмурился, чувствуя, как его лицо вжимают в каменную крошку. Грязь и пыль подвала смешивались со слезами, пачкая его когда-то сияющие золотые волосы. — Посмотри на меня, — приказал Тарталья, хватая его за волосы и силой заставляя запрокинуть голову. Итер подчинился. Его взгляд был пустым, разбитым. Он видел перед собой не человека, а стихию — неконтролируемую, злую и жадную. Чайльд начал покрывать его тело укусами, не заботясь о том, насколько это больно. Он клеймил Итера, как свою собственность, наслаждаясь каждым судорожным вдохом и каждым всхлипом, вырывающимся из искусанных губ блондина. В какой-то момент страх внутри Итера перегорел, оставив лишь пепел. Он перестал бороться. Тело обмякло, принимая неизбежное. Это подчинение, рожденное из полного краха надежды, только сильнее раззадорило Чайльда. Он прижался своим членом к бедрам Итера, демонстрируя свое возбуждение, и его пальцы проникли внутрь с резкой, бесцеремонной настойчивостью, игнорируя слабую попытку блондина сжать ноги. Тарталья не так сильно хотел навредить,как сломить волю того невинного парня,что он увидел впервые,он плавно двигал пальцами внутри Итера,стараясь нащупать простату,услышав тихое мычание,он довольно улыбнулся. — Вот так, — прошептал Чайльд, его дыхание обжигало влажное плечо Соры. — Будь хорошей куклой. Моей маленькой, сломанной золотой птичкой. Итер смотрел в потолок, где в неверном свете лампы плясали тени. Он больше не слышал звона цепей. Он слышал только бешеный стук сердца своего мучителя и чувствовал, как его собственная гордость медленно тонет в этой грязной, липкой тьме,смешиваясь со страшным осознанием. Ему приятно? Приятно от крепкой руки,что сжимала его ягодицу и раскрывала,одаряя мучителя самым сладким и долгожданным видом в первых рядах. Закончив с подготовкой Предвестник потерся членом о влажную дырочку Итера,заставляя последнего в очередной раз содрогнуться. Тарталья приподнял бедра блондина,пристраивая головку к тугим мышцам,предвкушая,как сладко они обхватят его горящий от возбуждения орган,как будет тепло и узко в его новом госте. Шлепнув Итера,он начал медленно входить в него,стараясь делать процесс менее болезненным. Он питал к Итеру несвойственную себе нежность,хотелось не только овладеть им,но и показать свои чувства,которые он старательно скрывал и отметал из своих же мыслей. Он нежно поцеловал Сору в макушку,от чего тот,по ощущениям Предвестника расслабился,что дало ему зеленый свет. Он начал двигаться,сначала медленно,потом постепенно ускоряя темп,все так же раздвигая ягодицы,любуясь тем,как его большой член растягивает узкий вход посланника. Скользя по бедрам,он нащупал уже вставший член Итера,от чего его лицо озарила довольная ухмылка.  — Тебе тоже нравится это? Ты тоже почувствовал ко мне влечение с первых минут нашего знакомства? Теперь ты только мой и всегда будешь моим. Не бойся,я буду тебя оберегать,тебе будет гораздо лучше рядом со мной,чем с кем либо другим,моя прелесть. Чайльд начал еще больше набирать темп толчков,выбивая из итера хриплые стоны,параллельно он начал надрачивать ему рукой,иногда сжимая его головку от собственного удовольствия,после нескольких минут,он кончил с протяжным мычанием,резко вытаскивая член из растянутых мышц,что подрагивали в попытках сжаться,испуская из себя белую сперму,что переливалась и как будто поблескивала в свете тусклой лампы подвала. Итер кончил следом,изогнувшись,прямо в руку Предвестника,что тут же поднес ее к лицу и облизнул,параллельно наслаждаясь открывшимся ему видом. После того как буря безумия утихла, в подвале воцарилась тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, рваным дыханием Итера. Тарталья поднялся с колен, небрежно поправляя одежду. В его движениях сквозила хищная сытость — он выглядел как зверь, который наконец настиг добычу и вдоволь ею насладился. Он сверху вниз посмотрел на то, что осталось от гордого посланника. Итер лежал на холодном камне, неподвижный, словно выброшенная на берег марионетка с обрезанными нитями. Золотистые волосы, некогда сиявшие, теперь были спутаны и испачканы пылью, а на бледной коже яркими пятнами проступали следы пальцев и зубов Предвестника. Тарталья усмехнулся, медленно натягивая свои перчатки. Кожа неприятно скрипнула, возвращая его в образ дисциплинированного офицера, хотя в глазах всё еще тлел опасный огонек. — Неплохо для начала, — бросил он, чеканя каждое слово. — Надеюсь, ты запомнил это ощущение, Итер. Это — твоя новая реальность. Здесь нет чести, нет прав и нет сестры, которая придет на помощь. Есть только я и твоё послушание. Чайльд подошел к столу, на котором лежали его инструменты, и прихватил с собой кляп. Он не собирался оставлять пленнику возможность кричать — не из жалости к своим ушам, а ради того, чтобы лишить его последнего способа выразить боль. Снова грубо зафиксировав челюсть блондина тканью, он затянул узел так туго, что у Итера из глаз брызнули невольные слезы. — Отдыхай, «герой», — Тарталья развернулся и направился к выходу. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Скрежет замка эхом отозвался в пустом зале, окончательно отрезая Итера от мира живых. В подвале воцарилась тишина, которая казалась тяжелее самих цепей. Итер лежал, уткнувшись щекой в холодный камень, и слушал затухающее эхо шагов Чайльда. Тело ныло от каждого движения, холод пола пробирал до костей, но самая страшная боль была внутри  там, где когда-то жила надежда. Он чувствовал себя оскверненным, грязным, сломленным. Мысль о Люмин, которая всегда была его светом, теперь приносила только муку: он боялся, что она увидит его таким. Его разум был объят пламенем стыда, но сквозь этот пожар прорастало нечто пугающее и чужеродное. Помимо боли, помимо унижения и яростного желания исчезнуть, где-то в глубине живота всё еще тлел уголек постыдного, вымученного удовольствия. Его тело, истомленное страхом и долгой пыткой неизвестностью, предательски отозвалось на грубую ласку Предвестника. Итер ненавидел себя за то, как его кожа до сих пор горела там, где ее касались чужие губы. Это было не то чистое счастье, которое он знал раньше, а грязное, острое, как осколок стекла, наслаждение от того, что в его пустом, разрушенном мире появилось хоть какое-то,пусть даже такое извращенное тепло. Он чувствовал себя оскверненным не только Чайльдом, но и самим собой. Само осознание того, что он почувствовал что-то, кроме боли, убивало его медленнее и вернее любого клинка. А наверху, в своем кабинете залитым холодным лунным светом,что разбавлялся только томным тусклым свечением настольной лампы, Тарталья придвинул к себе лист бумаги. Его руки, всё еще хранившие фантомное ощущение шелковистой кожи Итера, слегка подрагивали. Он всегда был инструментом. Клинком Царицы, заточенным под убийства и интриги. В его жизни не было места привязанностям только холодный расчет и азарт битвы. Одиночество было его верным спутником, его броней. Но сейчас эта броня дала трещину. Тарталья с недоумением прислушивался к тому, что происходило у него в груди. Вместе с привычной жаждой обладания там поселилась странная, пугающая нежность. Ему хотелось не просто сломать Итера, а... укрыть его. Спрятать от всего мира, даже от самой Царицы. Глядя на свои ладони, которыми он только что причинял боль, Чайльд вдруг ощутил приступ острой, почти физической тошноты. Этот «золотой мальчик» с его несломленным духом и печальными глазами пробудил в нем бурю, к которой Предвестник не был готов. Это было похоже на любовь, но любовь искаженную, пахнущую кровью и снегом. Ему хотелось видеть слезы Итера, но в то же время он был готов перерезать горло любому, кто посмеет коснуться его без разрешения. «Первый... — пронеслось в голове Тартальи. — Первый, кто заставил меня почувствовать себя не машиной для убийства, а живым. И именно поэтому я не могу его отпустить». Он закрыл глаза, вспоминая, как Итер обмяк в его руках. В этом была какая-то высшая степень доверия, пусть и вынужденного. Желание защищать, заботиться, баловать эти чувства казались Тарталье симптомами смертельной болезни. Но он не хотел исцеляться. Он хотел погрузиться в эту болезнь с головой, сделав Итера центром своего холодного, безрадостного мира. Тарталья взял перо. Теперь его почерк стал более небрежным,чем обычно. Ему нужно было выманить Люмин не только для Царицы, но и для того, чтобы у Итера не осталось никого, кроме него. Чтобы единственным источником тепла для этого сломленного солнца стал лед Снежной и руки его личного палача. Его пальцы уверенно выводили строки письма к Люмин. Он писал о «гостеприимстве» Снежной и о том, как сильно её брат скучает по ней. На его лице играла мягкая, почти ласковая улыбка, которая не сулила близнецам ничего, кроме вечного плена в ледяных объятиях Севера. На следующее утро Тарталья спустился в подвал не как палач, а как хозяин, решивший проведать своё самое хрупкое сокровище. В руках он держал поднос: на нем дымился горячий бульон и лежал свежий, еще теплый хлеб — еда, которую в этом доме обычно подавали только господам. Скрежет дверного замка заставил Итера вздрогнуть. Он сидел в углу, съежившись и пытаясь прикрыть разорванной рубашкой следы вчерашнего безумия. В полумраке его глаза казались огромными, лихорадочно блестящими на бледном, осунувшемся лице. Чайльд остановился, молча рассматривая плоды своего труда. Вид сломленного, дрожащего Итера отозвался в его груди странным уколом — смесью триумфа и глухой, ноющей боли. Он поставил поднос на низкий табурет и опустился на колено перед пленником. — Я принес тебе поесть, — произнес он необычайно тихим, почти нежным голосом. Итер не пошевелился. Он лишь сильнее вжался в стену, глядя на Тарталью с нескрываемым ужасом. Это выражение лица резануло Предвестника сильнее любого ножа. Он протянул руку, желая коснуться золотистых волос, но Итер резко отпрянул, зажмурившись, словно ожидая удара. Рука Чайльда замерла в воздухе. Внутри него боролись два человека: холодный воин, привыкший брать своё силой, и тот, новый, кто хотел лишь одного — чтобы этот мальчик перестал его бояться. — Я не ударю тебя, Сора, — мягко сказал он, используя то самое домашнее имя, которое подслушал в воспоминаниях Итера. Это прозвучало почти как клятва. Он взял ложку и, зачерпнув немного бульона, поднес её к губам блондина. — Ешь. Тебе нужны силы. Итер медленно открыл глаза. В его взгляде читалось недоумение. Этот человек, который вчера рвал его одежду и упивался его криками, сегодня смотрел на него с такой заботой, будто Итер был сделан из тончайшего фарфора. Это пугало даже больше, чем насилие. Не понимая, что происходит, подчиняясь инстинкту выживания и странному магнетизму этого нового взгляда, Итер приоткрыл рот. Пока Итер ел, Тарталья не сводил с него глаз. Ему хотелось сорвать эти цепи, перенести его наверх, в мягкую постель, и бесконечно извиняться, покрывая поцелуями каждый синяк. Но в то же время он понимал: только эти цепи удерживают Итера рядом. — Скоро здесь станет теплее, я прикажу принести одеяла, — Чайльд осторожно коснулся пальцами щеки Итера, и на этот раз блондин не отпрянул, лишь мелко задрожал. — Я позабочусь о тебе. Никто в этом мире больше не причинит тебе боли. Только я имею на это право. В этой фразе была вся суть его искаженной любви. Он хотел быть для Итера всем: и мучителем, и единственным спасителем. Когда Чайльд на мгновение отвернулся, чтобы взять с подноса пустую чашку, Итер увидел свой единственный шанс. Вспышка адреналина ослепила его, заглушая боль в теле. Он не знал, откуда взялись силы, но, рванувшись вперед, сумел выскользнуть из неплотно застегнутых на запястьях кандалов его кисти, ставшие тонкими от стресса, просто проскользнули сквозь металл. Итер бросился к двери, которую Тарталья, уверенный в своей власти, оставил приоткрытой. Он распахнул ее и, не раздумывая, выскочил наружу. Воздух подвала мгновенно стал разреженным, а за спиной раздался яростный рык Предвестника. Итер бежал. В одной только разорванной рубашке он вырвался из теплого, удушающего плена на морозный воздух. Ноги скользили по обледенелым камням, ледяной ветер пронзал насквозь, выбивая дух. Снег, свежий и колючий, врезался в обнаженную кожу, обжигал щеки, липнул к волосам. Он бежал, не разбирая дороги, подгоняемый лишь отчаянным желанием свободы, которое на мгновение затмило собой боль и страх. Он выскочил за пределы двора, на заметенную снегом тропу, ведущую к лесу. Каждый вдох обжигал легкие, тело била крупная дрожь. Метель, словно союзница Тартальи, хлестала по лицу, пытаясь ослепить и сбить с ног. Но Итер не сдавался, цепляясь за последнюю надежду. Но вдруг его настигла железная хватка. Рука Чайльда сомкнулась на его плече, а затем рывком развернула к себе. Глаза Тартальи были черными провалами ярости, в которых бушевала ледяная буря. — Сбежать?! — прорычал он, и от его голоса по телу Итера пробежала ледяная волна. — Ты действительно думал, что этот холод, этот снег, эта пустота могут стать твоей свободой?! Он притянул Итера к себе, неистово, почти болезненно. Горячий выдох Чайльда опалил его ухо, резко контрастируя с ледяным ветром, что бился вокруг них.  — Я был добр к тебе, Итер. Кормил с рук, как драгоценную птицу, которая не должна летать слишком далеко. А ты решил отплатить мне этим? Чайльд перекинул Итера через плечо, игнорируя его слабые удары и попытки вырваться. Он нес его сквозь метель, а ледяные кристаллы, казалось, лишь усиливали его гнев. На этот раз он не повезет его обратно в подвал. Этот побег доказал Тарталье, что ему нужна не просто тюрьма, а клетка из золота и льда, где каждый шаг Итера будет под контролем. Он вышвырнул Итера на заднее сиденье своего спортивного автомобиля и сел рядом, нависая над ним всей своей тяжелой фигурой. Ледяной взгляд Чайльда пронзал насквозь.  — Теперь ты будешь жить там, где я смогу видеть каждый твой вдох. Там, где сотни глаз будут следить за тем, чтобы ты даже не смотрел в сторону окон. И оттуда ты уже точно не сбежишь. Машина тронулась, увозя их прочь от заброшенного офиса к роскошному особняку Тартальи,огромному поместью, окруженному высокой стеной и вооруженной стражей. Для мира это был дом богатого аристократа, но для Итера это место должно было стать новой, еще более изысканной тюрьмой. Когда они приехали, Чайльд на руках занес Итера в дом. Слуги, выстроившиеся в ряд, низко кланялись, не смея поднимать глаз на разгневанного хозяина и его полуобнаженную, дрожащую ношу. Тарталья прошел в самую дальнюю комнату на верхнем этаже роскошную спальню с огромной кроватью и окнами, забранными коваными решетками. Он швырнул Итера на шелковые простыни и, склонившись над ним, схватил за подбородок. — Это твой новый мир, Итер. Здесь тебя будут одевать, кормить и холить, как самую дорогую вещь в моей коллекции. Но если ты еще раз попробуешь исчезнуть... я лично переломаю тебе ноги, чтобы ты мог только ползать за мной. Ты понял? Итер смотрел на него, и в его глазах читалось полное, окончательное принятие своей участи. Он понял: из этой золотой клетки выхода нет, потому что ключи от нее Тарталья вплавил прямо в свое израненное, безумное сердце. Ночь в особняке была тихой, но этот покой был иллюзорным. Тарталья спал в соседней комнате, но его сон не приносил отдыха. Разум Предвестника превратился в поле битвы, где прошлое смешалось с настоящим в уродливом танце. Ему снился Итер. Золотые волосы мелькали среди снежных вихрей, ускользая всё дальше, а затем картинка резко исказилась. Снег превратился в пепел. Чайльд снова стал маленьким Аяксом, бегущим по бесконечным коридорам родного дома. За спиной раздавался тяжелый топот и безумный крик матери,женщины, чья любовь давно выгорела, оставив лишь пепел ненависти. Он помнил вкус крови во рту, помнил, как прятался в темных углах, зажимая рот руками, чтобы не закричать от голода и боли после очередного избиения. Сон дернулся, и он провалился глубже,туда, где нет солнца. Бездна. Холод, который не просто кусает кожу, а выпивает саму душу. Он видел Скирк, её холодный, оценивающий взгляд и бесконечные тренировки на грани смерти. «Убивай или умрешь» шептал мрак. Каждый удар меча, каждая новая рана превращали его в того, кем он стал: безупречную машину, скрывающую за улыбкой пустоту. Тарталья подскочил на кровати, задыхаясь. Его лицо было мокрым от холодного пота и слез. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В этот момент он не был Одиннадцатым Предвестником. Он был тем самым изломанным ребенком, который до смерти боялся одиночества и тьмы. Дрожащими руками он откинул одеяло. Ему нужно было убедиться. Ему нужно было коснуться. Он бесшумно вошел в спальню Итера. Блондин спал чутко, свернувшись калачиком на самом краю огромной кровати, словно даже во сне пытался занимать как можно меньше места. В лунном свете, пробивающемся сквозь решетки, он казался неземным существом, запертым в склепе. Тарталья опустился на край постели. Его движения были лишены привычной резкости,он двигался осторожно, словно боялся спугнуть призрака. Слезы всё еще катились по его щекам, когда он медленно протянул руку и накрыл ладонь Итера своей. Он не сжимал её. Не властвовал. Он просто держал его за руку, невесомо и трепетно, как величайшую драгоценность. Тарталья придвинулся ближе и лег на покрывало поверх одежды, не смея нарушить личное пространство пленника, но нуждаясь в его близости. Прикрыв глаза, он слушал ровное дыхание Итера. В этой тишине, в этом едва ощутимом тепле чужой руки Чайльд искал спасения от своих демонов. Он, который держал в страхе целые народы, сейчас прижимался лбом к плечу своего заложника, безмолвно моля о защите от самого себя. В эту ночь роли поменялись: Итер, скованный и сломленный, стал единственным якорем для того, кто потерял себя в пучине безумия много лет назад. Рассвет в Снежной всегда был серым и холодным, едва пробиваясь сквозь тяжелые тучи. В спальне особняка всё еще царил полумрак, когда Тарталья, забывшийся коротким, тяжелым сном, всё так же сжимал пальцы Итера. Его лицо, обычно скрытое маской самоуверенности, во сне казалось непривычно мягким, почти детским, если бы не дорожки от высохших слез. Тишину нарушил осторожный, едва слышный скрип двери. В комнату вошла Гань Юй. Главная горничная особняка. Тарталья лично поручил ей заботу об Итере, зная её безукоризненную исполнительность и спокойный нрав. Она вошла бесшумно, неся серебряный поднос с горячим чаем и свежими полотенцами. Её голубые волосы мягко мерцали в сумраке, а взгляд был опущен, как того требовал этикет. Она ожидала увидеть запертого пленника и пустую постель, но то, что предстало её глазам, заставило Гань Юй замереть. Она подняла свои аметистовые глаза, и в них отразилось глубокое потрясение. Её господин,Одиннадцатый Предвестник Фатуи, чья воля была законом, лежал на краю кровати заложника. Он не властвовал, не пытал. Он спал, прижавшись лбом к плечу Итера, словно измученный странник, нашедший единственный оазис в ледяной пустыне. Его рука, привыкшая к холодной стали меча, судорожно и нежно переплетала свои пальцы с пальцами блондина. Итер проснулся от звука шагов. Он открыл глаза и встретился взглядом с Гань Юй. Девушка не отвернулась,в её глазах не было осуждения,только тихая, печальная мудрость и сочувствие. Она видела слишком много боли в этом доме, но такая отчаянная уязвимость хозяина была для неё откровением. В этот же миг Тарталья вскинулся. Инстинкты воина сработали быстрее разума,в одну секунду он уже сидел на кровати, его взгляд мгновенно стал ледяным и колючим. — Гань Юй... — прошипел он. Его голос был подобен треску льда под ногами. — Кто разрешил входить без стука? — Простите, господин Чайльд, — она низко поклонилась, её голос дрожал от волнения, но оставался мелодичным. — Я лишь хотела подготовить всё к пробуждению гостя... Я не знала, что вы... — Вон, — отрезал он, лихорадочно вытирая лицо ладонью, пытаясь стереть следы ночного позора. Его уши пылали от стыда. — И чтобы я больше не видел тебя здесь без вызова. Забудь всё, что видела. Это приказ. Гань Юй еще раз поклонилась, поставила поднос на столик и направилась к выходу. Перед тем как закрыть дверь, она на мгновение задержала взгляд на Итере, в этом взгляде была безмолвная поддержка, обещание мягкой заботы, которую она постарается дать ему вопреки приказам Тартальи. Дверь захлопнулась. В комнате повисла звенящая пауза. Чайльд не смотрел на Итера. Он стоял спиной к кровати, его плечи тяжело вздымались. Он ненавидел себя за то, что позволил кому-то увидеть свою изнанку. Но больше всего он ненавидел то, что Итер, его добыча, теперь знал, насколько сильно его господин в нем нуждается. — Не вздумай воображать себе лишнего, — наконец выдавил он, не оборачиваясь. Голос его звучал натянуто, как струна. — Это был просто дурной сон. И ничего более. Итер молчал, глядя на свою руку. Тепло ладони Тартальи всё еще ощущалось на его коже. Он видел всё: и слезы, и ту отчаянную хватку, с которой рыжий цеплялся за него ночью. Теперь он понимал: в этой роскошной клетке заперты двое. Тарталья всё еще стоял спиной к кровати, его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Он ждал чего угодно издевки, крика, тихой ненависти. Но Итер произнес то, к чему Предвестник не был готов. — Что тебе снилось? — голос Итера, хриплый и тихий от долгого молчания, разрезал тишину комнаты. В нем не было злорадства. Только странная, почти болезненная мягкость. Чайльд замер. Его плечи дрогнули. Он медленно обернулся, и в его глазах, обычно пустых и синих, как бездонный океан, отразился настоящий, первобытный страх. Страх быть увиденным. — Тебе-то какое дело? — огрызнулся он, но голос подвел его, сорвавшись на высокой ноте. — Тебе мало того, что я держу тебя здесь? Хочешь покопаться в моих кишках? — Ты плакал, — Итер приподнялся на локтях, не сводя взгляда с лица рыжего. — Ты держал меня за руку так, будто тонул. Чайльд... ты можешь мне рассказать,что делает тебе больно? Это было слишком. Слишком честно, слишком открыто. Тарталья почувствовал, как внутри него рушится плотина, которую он строил годами. На мгновение его лицо исказилось от боли, он сделал шаг к Итеру, и его губы дрогнули, готовые выплеснуть правду о Бездне, о матери, о вечном холоде в груди. Он почти коснулся руки блондина, ища ту самую поддержку, которую почувствовал ночью. Но в следующую секунду осознание собственной уязвимости ударило его под дых. «Что я делаю? — вспыхнуло в его мозгу. — Я — Одиннадцатый Предвестник. Я не могу нуждаться в этом жалком посланнике!» Он резко отпрянул, словно обжегся. Лицо мгновенно превратилось в ледяную маску ярости той самой ярости, которой он всегда прикрывал свой ужас. — Заткнись! — выкрикнул он, ударив рукой по прикроватной тумбе так, что ваза с цветами разлетелась вдребезги.  — Не смей жалеть меня! Ты — никто! Ты просто вещь, которую я забрал, потому что мне так захотелось! Он метался по комнате, как раненый зверь, не зная, куда деть свои руки и этот невыносимый жар в груди.  — Думаешь, пара слез во сне что-то значат? Ты увидишь, кто я на самом деле. Скоро ты будешь молить меня о смерти, и я не дрогну! Не в силах больше выносить сочувственного взгляда Итера, Тарталья сорвался с места. Он вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Грохот его шагов затихал в коридоре, оставляя после себя запах озона и ледяную пыль. Через несколько минут дверь снова тихо отворилась. На пороге стояла Гань Юй. Она видела разъяренного господина, промчавшегося мимо, и теперь входила в комнату с особой осторожностью. В её руках была аптечка и новый комплект чистой одежды из мягкого шелка. Она молча подошла к кровати, начала убирать осколки вазы, а затем опустилась на колени рядом с Итером.  — Пожалуйста, не держите на него зла за этот гнев, — тихо произнесла она, открывая баночку с целебной мазью. — Он не знает, как принимать доброту. В его мире это синоним слабости. Гань Юй осторожно коснулась запястья Итера, смазывая багровые следы от кандалов. Её пальцы были прохладными и невероятно нежными.  — Он очень одинок, Итер. Настолько, что сам себя боится. А вы... вы стали для него зеркалом, в которое ему слишком больно смотреть. Она подняла взгляд, и в её аметистовых глазах Итер увидел печаль существа, которое живет слишком долго и видело слишком много разбитых судеб. Гань Юй начала аккуратно обрабатывать ссадины на его теле, делая это с такой преданностью и теплотой, будто перед ней был не пленник господина , а её собственный младший брат. Итер молча наблюдал за тем, как Гань Юй ловко и бережно меняет повязки. В ее движениях чувствовалась многовековая привычка к служению и странная, почти неземная меланхолия. В этом роскошном особняке, пропитанном запахом морозной стали и скрытой угрозы, она казалась единственным живым островком спокойствия. — Почему ты помогаешь мне? — тихо спросил Итер, вздрагивая, когда прохладная мазь коснулась содранной кожи на плече. — Ты ведь служишь ему. Ты видела, что он сделал... и что он продолжает делать. Гань Юй на мгновение замерла, прижимая ладонь к его руке. Ее взгляд затуманился, словно она смотрела сквозь стены этого дома, в далекое и темное прошлое своего господина. — В Снежной не спрашивают «почему», когда речь идет о Предвестниках, — ее голос был едва громче шелеста падающего снега за окном. — Но я здесь не по приказу Царицы. Я здесь потому, что господин Чайльд, при всей его ярости, — это самый надломленный человек, которого я когда-либо встречала. Она аккуратно закрепила край бинта и подняла на Итера свои аметистовые глаза. — Вы спросили его о кошмарах. Знаете... он ведь никогда не спит спокойно. Иногда по ночам я слышу из его кабинета звон разбитого стекла или тихий смех, который звучит страшнее любого плача. Он называет себя «оружием», но оружие не обливается холодным потом от воспоминаний о Бездне. Итер нахмурился, впитывая каждое слово.  — Он говорил, что его тренировали там. В темноте. — Его не просто тренировали, Итер. Его переплавляли, — Гань Юй печально улыбнулась.  — Он упал в ту бездну ребенком, который любил рыбалку и сказки, а вышел оттуда тем, кто жаждет только крови, чтобы заглушить внутреннюю пустоту. Он боится тишины, потому что в тишине слышит голоса тех, кого убил, и тех, кто бросил его там, внизу. Его мать... — она замялась, словно сомневаясь, стоит ли продолжать, но, увидев в глазах Итера не осуждение, а искреннее желание понять, добавила — Она была больна. Не телом, а душой. Для нее он был обузой, напоминанием о ее собственных неудачах. Боль, которую он причиняет вам,это единственный язык любви, который он выучил с детства. Итер отвел взгляд к окну, за которым бушевала вечная метель. Мысли путались. Он должен ненавидеть Тарталью за подвал, за цепи, за осквернение его чести. Но слова Гань Юй рисовали образ другого человека, испуганного мальчика, который спрятался за маской безумного убийцы. — Значит, он держит меня здесь не только из-за сестры? — прошептал Итер. — Вы его шанс на искупление, — Гань Юй закончила работу и начала собирать аптечку. — Вы первый, кто не побоялся посмотреть ему в глаза и увидеть там не монстра, а боль. Он ненавидит вас за это, Итер. Ненавидит, потому что теперь он не может быть просто «инструментом». Он чувствует себя живым рядом с вами, а для него это самая страшная пытка. Она встала и поправила шелковое одеяло на его ногах.  — Будьте осторожны. Когда зверь ранен и напуган собственной нежностью, он становится вдвойне опасен. Сегодня он вернется другим. Он будет пытаться купить ваше прощение подарками, лишь бы не признавать то, что признал ночью. Гань Юй поклонилась и бесшумно вышла, оставив Итера наедине с тяжелыми мыслями. Он чувствовал, как внутри него что-то меняется. Ненависть никуда не исчезла, но к ней примешалось жгучее, непрошеное сострадание к своему палачу. Вечером Тарталья вернулся в особняк, и шум его шагов в коридоре возвестил о прибытии хозяина задолго до того, как открылась дверь. За ним следовали слуги, нагруженные коробками тончайший шелк, тяжелые бархатные накидки, украшения из драгоценных камней, которые стоили целые состояния, и редкие книги в кожаных переплетах. Чайльд выглядел безупречно. На нем был свежий мундир, волосы уложены, а на губах играла та самая привычная, пустая улыбка Предвестника. Он вел себя так, будто утреннего срыва не существовало, будто он не плакал на плече у своего пленника, моля о спасении от кошмаров. — Скучал, Итер? — голос его звучал подчеркнуто бодро, с долей светского высокомерия. — Я решил, что твоя одежда слишком... потрепана. Снежная любит роскошь, а ты теперь принадлежишь мне, так что соответствуй. Он жестом приказал слугам оставить дары и выйти. Когда дверь закрылась, Тарталья подошел к кровати, небрежно бросив на одеяло ожерелье из голубого сапфира, по цвету точь-в-точь как его глаза. Он ждал привычного страха, ждал, что Итер будет сжиматься или смотреть с ненавистью. Но Итер не смотрел на камни. Он смотрел прямо в лицо Чайльда, и в его глазах, золотистых и теплых, читалась невыносимая, глубокая жалость. Блондин медленно протянул руку и, прежде чем Предвестник успел среагировать, мягко коснулся его ладони не так, как заложник касается господина, а так, как человек касается раненого зверя. — Мне не нужны эти камни, Аякс, — тихо произнес Итер, впервые назвав его настоящим именем. — Я всё видел ночью. Тебе ведь так больно... Пожалуйста, не прячься за этим золотом. Тебе не нужно покупать мою любовь, я просто... я сочувствую тебе. Эти слова, наполненные искренней нежностью и состраданием, ударили Тарталью сильнее любого клинка. В одну секунду его маска «идеального офицера» дала трещину, но из-под неё вырвалось не раскаяние, а черное, удушливое безумие. Принятие Итера, его жалость были для Чайльда последним унижением. Это означало, что его слабость признана, что он больше не внушает ужас, что он жалкий мальчик из своих кошмаров. — Заткнись... Заткнись! — его голос сорвался на хриплый крик. Вспышка ярости была мгновенной. Тарталья сорвал ожерелье с кровати и с силой отшвырнул его в стену. В следующую секунду его тяжелая ладонь врезалась в щеку Итера. Удар был таким сильным, что голову блондина отбросило назад, а в глазах потемнело. — Ты думаешь, что что-то понял?! Думаешь, можешь жалеть МЕНЯ?! — Чайльд схватил Итера за волосы, дергая на себя, и его лицо превратилось в маску чистого, неконтролируемого гнева.  — Я Одиннадцатый Предвестник! Я смерть, я хаос! Мне не нужна твоя жалость! Он снова ударил его, на этот раз в живот, выбивая из легких воздух. Итер согнулся, захлебываясь кашлем, но Тарталья не останавливался. Безумие Бездны полностью завладело им,он ненавидел Итера за то, что тот увидел его слезы, ненавидел за это тепло, которое заставляло его чувствовать себя живым и слабым одновременно. — Ты хочешь любви? Ты хочешь близости?! — Чайльд зарычал, рывком сбрасывая все подарки с кровати и наваливаясь на Итера, вдавливая его в матрас. — Я покажу тебе, какая любовь бывает в Снежной. Я научу тебя бояться каждого моего взгляда! Он действовал озверело, полностью игнорируя стоны боли. Это было не просто физическое насилие это была попытка уничтожить ту самую нежность, которую он увидел в глазах Итера. Он рвал на нем одежду, впивался зубами в кожу, оставляя кровавые следы, и снова осквернял тело блондина, превращая акт близости в жестокую казнь. Он рывком раздвинул ноги Итера и на сей раз бесцеремонно вошел в его неподготовленные мышцы,которые отдались блондину острым током по всему телу,Тарталья смотрел ему в глаза упиваясь страхом и гримасой боли на лице Соры,он сжимал его ляжки до синяков с кровоподтеками,кусал шею до глубоких ссадин,постанывая в такт своим грубым и резким движениям. Он резко перевернул Итера,посадив на себя. — Давай,покажи всю свою любовь и жалость ко мне,доставь мне удовольствие,сладкий.Утешь меня,ты же этого хотел? Итер перестал сопротивляться. Он уселся удобнее,чуть подался вперед,начав медленно двигаться на горячем члене своего мучителя,он задевал простату внутри,от чего его собственный орган дрогнул в мучительном удовольствии,он начал двигаться быстрее,цепляясь за ту тонкую нить удовольствия,начав тихо стонать,он только потянулся за поцелуем к Предвестнику,как тот схватил его за бедра,начав насаживать Итера грубее на член,впиваясь пальцами в ягодицы и шлепая с силой — Я больше не могу,Чайльд,мне больно,—прошептал Итер,сквозь пелену слез и возбуждения смотря на Тарталью жалобным взглядом. — Ну что ты,я же вижу,как тебе нравится,ты такой похотливый, Итер,через унижения ты получаешь больше удовольствия? Хочешь буду называть тебя моей шлюшкой?— Предвестник улыбнулся,рассмеявшись в то время,как Итер кончил,сваливаясь ему на грудь без сил. Чайльд же так и не успев достигнуть оргазма,скинул Сору обратно на кровать,продолжая грубо трахать,после взяв его за волосы,притянул лица парня к своему члену,томно хрипло проговорив — Открой ротик,прелесть,— после подчинения со стороны блондина,он сильнее сжал его волосы,начав быстро дрочить себе,а потом кончил на лицо Итера с довольным громком стоном. Взяв немного спермы на палец,он провел им по языку парня,с упоением наблюдая на свою проделку. — Теперь слижи с головки и будешь свободен. Так он и поступил,после чего понял,чем больше он пытается согреть Тарталью, тем сильнее тот будет пытаться его заморозить. Когда всё закончилось, Тарталья поднялся, тяжело дыша. Его мундир был помят, в глазах всё еще плясали безумные искры, но рука, которой он вытирал пот со лба, заметно дрожала. Он посмотрел на избитого, неподвижного Итера среди разбросанного шелка и сапфиров. — Никогда, — прошептал он, и в его голосе снова сквозило отчаяние, смешанное с яростью. — Никогда больше не смотри на меня так. Ты — моя добыча. А добыча не должна жалеть охотника. Он развернулся и вылетел из комнаты, оставляя Итера в тишине, нарушаемой лишь звоном разбитых надежд.