Сплетая нити

Разноцветные всполохи заклинаний мелькают из стороны в сторону, не прекращаясь: сталкиваясь и рассыпаясь снопами искр. Наполненный гарью воздух обжигает лёгкие и мутит сознание. Мышцы ноют так сильно, что готовы перестать слушаться в любое мгновение. Но промедление недопустимо. Вот мимо проносится зелёная вспышка, вот ещё одна, и ещё. Три непростительных и в следующую секунду два тела валятся на грязную истоптанную землю. Пославшие аваду давятся смехом, каким-то больным, сумасшедшим. И сердце предательски замирает. Из последних сил она заставляет себя удержаться и не посмотреть, до дрожи боясь увидеть знакомые черты, узнать… Уходя с линии атаки, она кидает режущее в противника — тот, хрипя, оседает вниз. Теперь добить — скорее на автомате, чем правда желая этого. Не думать. Чёрные тени, как снующие муравьи, уносят сейчас с собой самое ценное, что могут прихватить — их жизни. Она застревает в этом бесконечном круговороте боли и предсмертных криков — её затягивает туда всё глубже с каждой секундой. Кажется, ещё немного, и выбраться из него уже не получится. Строй рассыпается, и на этой окровавленной шахматной доске появляется Король. Фигуры боязливо, с преувеличенным подобострастием освобождают ему дорогу. Поднимая взгляд, она смотрит прямо в его нечеловеческое, уродливое лицо, в жаждущие крови глаза — он давно уже перестал быть для неё — и для всех — человеком. Тот, кого она сейчас видит перед собой — Чудовище. Оно смотрит в ответ — во взгляде превосходство, самодовольство и предвкушение — и кривит свой рот в злорадной усмешке. Вставая в стойку, они синхронно поднимают руки. А в следующую секунду зелёная вспышка настигает и её. Судорожно открывая глаза, она делает вдох. Воздуха катастрофически не хватает. Сердце колотится как бешеное, и она тянет к груди трясущуюся руку, сжимая футболку замёрзшими пальцами. Осевший на подкорке сознания страх ни на секунду не даёт расслабиться. Вдох-выдох. Ещё раз. Надо успокоиться — сон, это был просто сон. Рядом раздаётся хлопок и через секунду до плеча легко дотрагивается сморщенная рука — Кричер. — Мисс, выпейте, мисс, — кряхтит он, поднося флакон к её пересохшим губам. — Умиротворяющий бальзам. Пару мелких глотков и она чувствует, как по горлу стекает внутрь спасительная жидкость. Теперь подождать — немного, совсем чуть-чуть и станет лучше. Страх постепенно угасает, а дышать становится проще. И сердце уже не грозит пробить грудную клетку и выпрыгнуть наружу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Тело становится как будто легче, когда мышцы расслабляются, сбрасывая накопившееся напряжение. И, когда она полностью приходит в себя, Кричер всё ещё стоит около неё в ожидании. — Спасибо, Кричер, — шепчет девушка, смотря на него с благодарностью. Неповоротливо, как если бы у него болели все кости разом, эльф разворачивается и идёт к двери, словно специально ворча и медленно шаркая ногами по старым половицам. Обессиленно, с легким стоном, Гарри опускает голову обратно на подушку. Она уже не помнит, когда это началось. После победы? После их скитаний в поисках крестражей? А может ещё раньше? Ответ размывался в памяти, как чернила на промокшем пергаменте. Ей бы жилось намного проще, если бы дело было просто в кошмарах. Стыдно признавать, но она уже успела к ним привыкнуть за последние пару лет. «Дело» было в мелочах, которых Гарри и не замечала, пока не встретилась с Гермионой — цепкий взгляд подруги, казалось, преследовал её тогда весь вечер. А потом… А потом было: «Когда у тебя начали трястись руки, Гарри?», «Почему ты так тепло одета? Ты замерзла?», «Гарри? Гарри! Ты меня слушаешь? О чём так сильно задумалась?», «Ты хорошо спишь? Выглядишь уставшей…», «Молли передала тебе дубликат своей книги с рецептами — всё надеется тебя откормить. Ты, кажется, похудела ещё больше, чем когда приезжала с лета у Дурслей»… Гарри отшучивалась, но потом и правда начала за собой замечать подобные вещи. Происходящее немного пугало, но Гарри списывала всё на нервы — шутка ли, без последствий победить последнего Узурпатора Альбиона! На этом, однако, всё не закончилось. Отправной точкой, как ни странно, стала поездка в Нору. Последний год войны коснулся каждого, разрушая всё на своём пути — дома, памятники и, что особенно страшно, семьи. По пальцам можно было пересчитать тех, кто никого не потерял в этой кровавой бойне. Первые дни и недели люди со счастливыми лицами гуляли по запылённым улицам, поздравляли друг друга, и никак не могли поверить, что всё действительно закончилось. Такое затишье, впрочем, длилось недолго, и Гарри уже с какой-то ностальгией вспоминала то время, как она впервые радовалась отсутствию этой ноши на своей шее. Потому что после началась Скорбь. Невозможно, просто невыносимо было, оставаясь в спокойствии, не вспоминать родных и близких, как они только пару дней назад ходили по дому, касались, злились, смеялись, обижали и прощали… И люди вспоминали: вспоминали как не спасли, вспоминали как не успели, не уберегли, как держали умирающих на руках, вспоминали их предсмертные крики и стоны, как любимые в агонии пыток просили об избавлении. В один неуловимый момент магическая Англия погрузилась в траур. Люди начали искать чем отвлечься — и работа до изнеможения отлично помогала не думать о прошлом. Отстройка Хогвартса тогда спасала многих. И дел было и правда невпроворот: необходимо было восстанавливать, что восстанавливалось, и отстраивать заново то, что восстановлению уже ну никак не поддавалось. Все выкладывались как могли, бросая на это все силы, лишь бы их не осталось на ранящие воспоминания. Так, единодушно, народ прошёлся по всему, чему мог: Хогвартс, Министерство Магии, лавки и магазины, простые здания и памятники. И вот, когда отстраивать было уже нечего, мнения разделились: кто-то, как Гермиона, начали загонять себя на работе, а кто-то, как Гарри, закрылись дома, за редким исключением выбираясь на преобразившиеся улицы. Гарри неделями просиживала на Гриммо, постепенно теряя ощущение времени. В один из таких дней, к ней и заявился Рон, не принимая отказов, забирая её к ним в гости. Гарри почти на сто процентов была уверена, что здесь не обошлось без слишком внимательной Гермионы. К своему собственному удивлению, способ оказался действенным, даже настроение, зависшее на отметке «жива и ладно», медленно поднималось вверх. Всё было прекрасно. И прекрасно было ровно до момента, когда ей приспичило спуститься посреди ночи в столовую, в которой, к её большому удивлению, горел свет, мягко просачиваясь в приоткрытую дверь. Она уже дотронулась до ручки, когда с той стороны раздался надломленный голос Молли. Мерлин, она не хотела подслушивать! Но и ноги вдруг, как назло, отказались разворачиваться и вести её назад. Она не знает, сколько так простояла, слушая её приглушенные рыдания и успокаивающие ответы Артура. Джорджа снова преследовали кошмары, и всегда такая сильная с виду женщина уже просто не знала, что может для него сделать. Не утихающая скорбь по сыну, не отпускающий Фреда Джордж, и необходимость постоянно натягивать на лицо улыбку, чтобы не дать другим своим детям погрузиться в этот бездонный омут, угнетали её всё больше и больше, заставляя в бессилии проливать ночами слёзы от безнадёжности. Беспомощность, наполнившая столовую в тот момент, словно ударила её в грудь, проносясь насквозь и лишая возможности нормально вдохнуть. Её ноги уже порядком затекли, когда Гарри, словно пребывая в трансе, нашла в себе силы вернуться в комнату. Уснуть в ту ночь у неё так и не получилось. И через несколько часов, за завтраком, смотря на улыбающееся лицо Молли, улыбка на котором так ни разу и не дошла до глаз, видя в ее взгляде бесконечное море отчаяния, Гарри не выдержала — дождалась, пока внизу никого не будет, и незамеченной вернулась каминной сетью обратно в особняк на Гриммо. А позже днём Рон нашёл в её комнате только клочок бумаги — записку, написанную кривым Гарриным почерком: «Хочу домой». Неграциозно вывалившись из камина, не отряхнувшись, она закрыла его для посещений, укрывшись в комнате Сириуса, в которой и так уже почти поселилась. Она вспоминала всех — всех, кто «был». Имена, одно за одним, всплывали нескончаемым потоком в её памяти: Сириус, Седрик, Снейп, Нимфадора и Ремус, малыш Коллин Криви, родители, Фред… О, как она, к своему стыду, завидовала Джорджу! Только не подумайте ничего плохого: да, у Джорджа кого-то «не было», но у него же и кто-то «был» — братья и сестра, любящие родители… Гарри этого так не хватало. Она часто говорила себе: «Гарри, у тебя же есть прекрасные друзья!», в душе понимая, что ей этого не достаточно. Ей так же, как и Джорджу, Рону или Джинни хотелось иметь кого-то, кому можно было бы открыть свои чувства, от кого получить такую нужную сейчас поддержку, кто никогда бы от неё не отвернулся… Ей хотелось иметь любящую семью, свою собственную семью. Гарри лежала, забившись в самый угол холодной кровати и свернувшись в клубок, как будто стараясь сжаться до размера песчинки. Её плечи вздрагивали, а из закрытых глаз скатывались вниз первые капли слёз, оставляя за собой прозрачные мокрые дорожки, и вскоре, разрезая тишину, раздался первый несдержанный всхлип. — Пожалуйста… Ну хоть кто-нибудь…

***

Форкс, штат Вашингтон, США

Карлайл Каллен стоял у панорамного окна, сцепив руки за спиной, и смотрел на сияющую мягким светом луну. Безмолвный и задумчивый он был красив и похож на искусную статуэтку, которой хотелось любоваться часами. Увидь кто сейчас такую картину — она бы надолго ещё осталась отложенной в его памяти. Но, кроме него, в комнате никого больше не было, и никто не видел, как всего на мгновение на запястье мужчины вспыхнула и тут же погасла тонкая кроваво-красная нить.