Триптих

Лэн сидел на кровати и наблюдал, как Манс собирается. Он должен был репетировать с Дарой, и Лорьен изнывал от невозможности пойти с ним. Но спорить с отцом в вопросе парных прогонов было бессмысленно. Манс взял со стула свой шейный платок и стал завязывать его. Лорьен смотрел на отражение Манса на стекле в темном проеме окна, и представлял, как мог бы сейчас подойти и провести языком по его шее, поднимаясь к уху, так, чтобы Манс замер, прикрыл глаза и уже не стал бы его останавливать… Гораздо уместнее было бы сделать это, если бы Манс раздевался, но Лэн ничего не мог с собой поделать. Ему до одури хотелось, чтобы Манс отвлекся, посмотрел на него и остался. — Манс… — позвал Лэн, наблюдая за жалкими попытками Манса завязать платок и мысленно улыбаясь им. — М-м-м… — неопределенно промычал Манс, запрокидывая голову и отчаянно сражаясь со слишком коротким хвостом платка. Платок, конечно, выскользнул из его пальцев и упал на пол. Лэн поднял его первым. — Манс, это же так просто. Он подошел к Мансу вплотную так, что почувствовал легкий запах его мыла и смог в деталях рассмотреть кадык Манса, а еще его подбородок и… губы. И легко было представить все то, что происходило с Лэном, стоило этим губам его коснуться. Когда угодно и где угодно. Лэн научился завязывать платки только ради этих мгновений, когда он мог без всяких подозрений стоять так близко, касаться Манса, дышать им. Лэн столько тренировался, что мог завязать платок и в полминуты, но никогда не спешил. Сейчас он тем более позволил себе наслаждаться процессом: ощущением кожи Манса под пальцами, его дыханием на своей щеке… Чтобы удержаться и не поцеловать Манса, Лэн не отрываясь смотрел на узел и на собственные пальцы, которые все так же, как в первый раз, нервно подрагивали. Нет, Лэн не сомневался в успехе и даже в превосходности узла — он ведь должен соответствовать Мансу! Но Лорьену ужасно хотелось рвануть вниз и платок, и ворот рубашки Манса, но он честно закончил работу и расправил узел. — Спасибо, — Манс поводил шеей, рассматривая себя в окне. — Ты совершенство, но без меня ты бы не справился… — довольно сообщил Лэн, ему нравилось думать, что Манс, который умел кажется совершенно все, специально так и не научился завязывать платки, потому что хотел, чтобы Лэн делал это для него. Манс повернулся к Лорьену, улыбаясь: — А мне уже пора справляться без тебя? Ты опять куда-то собрался? Лэн закатил глаза и фыркнул: — Нет, это ты уходишь… Забыл? А мне нравится тебя отвлекать и дразнить, — Лэн снова сел на кровать, посмотрел на Манса из-под длинной челки, нарочито облизнул губы. — Вот как? — Манс, продолжая улыбаться, подошел к Лорьену, но только взъерошил ему волосы, явно не намереваясь задерживаться. — Это всего лишь репетиция с Дарой, и я не хочу опаздывать. Наблюдая, как Манс натягивает сюртук, Лорьен вдруг сказал: — А знаешь… Дара научила меня слушать. — Слушать? — Манс замер, всунув в рукав только одну руку. Лэн упал на спину и вздохнул. — Ну да, — он усмехнулся своим воспоминаниям, — Ксандр же никогда ничего не говорит до конца сцены, и непонятно — доволен он или нет. Это нервирует. Зато он отбивает пальцами или ногой ритм и разный. Манс вернулся к кровати, прилег рядом, Лэн повернул голову, чтобы видеть его. — Так можно понять его реакцию сразу, — пояснил Лэн. — Дара первая этому научилась, а потом рассказала мне. — А мне она никогда не говорила, — улыбнулся Манс. Он смотрел ласково, и Лэн, не удержавшись, накрыл ладонью его колено, осторожно повел рукой вверх. — Наверное, нужды не было, — пожал он плечами. — Это комплимент моей игре или выдержке? — Манс вопросительно выгнул бровь. Лэн не удержался от смешка, сдвинул руку еще выше, и почувствовал, что Манс тоже хочет его, хоть лицо того казалось спокойным, и только в глазах словно разгорался огонь — опаляющий и веселый. И Лэн решил, что это безмолвное разрешение продолжать. — Ты не можешь всерьез требовать, чтобы я признал хоть что-то, — Лэн закусил губу в предвкушении. — Я так много осознал за последнее время, и мне нужно время, чтобы оправиться. Лэн уже положили ладонь поверх ширинки брюк Манса, чувствуя его жар и ответ на все предыдущие ласки. Лэн не медлил, он скорее подкрадывался, невесомо, но уверенно. И вот теперь осторожно погладил член Манса через ткань, чувствуя как возбуждение крепнет, наблюдая как у Манса расширяются зрачки. Осмелев, Лэн расстегнул верхнюю из пуговиц на брюках Манса, но пойти дальше тот ему не позволил, ловко перехватив за запястье. — Выдержка, — прошептал Лорьен, — твоя выдержка слишком хороша. Лэн воспользовался тем, что вторая рука осталась свободной, и снова возобновил свою борьбу с пуговицами. Манс тяжело и шумно выдохнул, с явным усилием прошептал: — И ты не устаешь ее испытывать… — он тихо застонал, потом быстро поцеловал Лэна в лоб и откатился в сторону, теперь предусмотрительно перехватив обе его руки. — Я опоздаю. Будь разумным… — И не подумаю, — Лэн приподнялся на локте и склонился над Мансом, невесомо коснулся губами его губ. Манс отозвался ему, проникая языком в рот, потом спустился поцелуями к шее… Лорьен едва понял, как Манс успел расстегнуть его брюки, но прохладная ладонь Манса уже легла на член, так что Лэн чуть подался бедрами вперед и едва слышно застонал. Манс гладил настойчиво, уверенно и совершенно непредсказуемо. Лэн терялся в ощущениях, не понимая, когда невесомое прикосновение к головке сменится на полное и сильное движение по всей длине — рывок, еще один. Манс доводил Лэна до конца: ритм нарастал, дыхание Манса на щеке обжигало, и жар разливался уже по всему телу. Лэн выгнулся дугой, не в силах сдержаться, чувствуя пальцы Манса вокруг, они все еще чуть сжимались, и оргазм длился. Лэн знал, что Манс быстр, почти неуловим, и времени нет, так что сначала он поймал Манса за руку, потянул к себе, поцеловал внутреннюю сторону запястья, а потом нашел потерянное дыхание и прошептал: — Манс… Ты… Ощущение восторга и смущения пришли почти одновременно, и смущение нарастало. Лэн уткнулся в плечо Манса, тот притянул его ближе, погладил по голове. — Хорошо? Лэн только кивнул, обнял Манса покрепче, не желая отпускать. — Я вернусь через пару часов, — прошептал Манс, осторожно высвобождаясь из рук Лэна, — и буду совсем близко. Манс встал с кровати, Лорьен немедленно сел и уткнулся лбом ему в живот. — Всего пару часов… — повторил Манс, проводя рукой по волосам и целуя Лэна в макушку. — И ты подробнее расскажешь мне о выдержке? — Лэн поймал его руку, запрокинул голову, заглядывая в глаза. — И расскажу, и покажу, если ты так настаиваешь, — Манс снова улыбнулся. — Но мне кажется, что ты слишком любопытен… Манс стал поправлять одежду, Лэн не отрываясь смотрел на него. — Манс… а ты… — Я? — ласково спросил Манс. — Ты… же… ну… У тебя же не было даже девушки! И… Где ты всему научился? Манс одернул сюртук, пожал плечами: — Там же, где большинство, Лэн. В борделе. Там достаточно… — В борделе? — перебил Лорьен. Сердце вдруг бешено заколотилось. «Здесь недорого,» — сказал Манс у Эклза, и теперь Лэн понял весь смысл этих слов. Ревность захлестнула его: думать, что Манс любит Дару все же было значительно проще, чем знать, что он действительно был с кем-то другим. Другой касался его, другой выгибался в его руках, шептал его имя, дарил ему удовольствие… Кто это был? Кто-то один или всегда разные? Мужчины? Женщины? Лэна затрясло от внезапного понимания: все его провокации и раньше достигали цели, стоило лишь чуть настоять и… Но он сам оставлял Манса, и распаленный Манс делал то, чего так ждал Лэн, но не с ним. — Манс, ты… правда ходил в бордель? — глупо переспросил Лэн. Манс ответил внезапно холодно и резко, словно только что не стонал в объятиях Лорьена: — Да, — глаза у Манса потемнели, казалось, в них сверкали молнии. Будь взгляд Манса материален — Лорьена бы отбросило назад. — А ты нет? Лэн сглотнул. Ему ни с кем не было так хорошо, как с Мансом, и он, кажется, впервые задумался, что дело может быть не только в любви, но и в мастерстве. А он-то, дурак, считал себя лучшим любовником! — Женщины или мужчины? — голос звучал хрипло, ревность и тревога словно парализовывали Лэна. — У тебя еще много вопросов? — спросил Манс прежним ледяным тоном. Лэн закусил губу, запоздало понимая, что опять все испортил. Манс же не особенно нуждался в ответе. — Лэн, ты тогда ясно дал мне понять, что меня не касается, куда и с кем ты ходишь. Это ведь не мое дело. Полагаю, это давало мне право проводить время, как мне нравится. Это были мужчины — я искал того, кто будет похож на тебя. Манс резко отвернулся, шагнул к двери, Лэн метнулся к нему. — Нет! Нет, пожалуйста, не уходи. Ты не так понял… Я не так спросил… Манс обернулся, вопросительно посмотрел на Лэна, его злость казалась такой яркой и сильной, будто Лорьен мог потрогать ее. Он протянул к Мансу руку, но тот резко отступил. — Ты спросил вполне понятно. Просто не все, так? Есть еще вопросы? Лорьен молчал, его начало бить мелкой дрожью, но Манс против обыкновения не заметил этого. Взгляд его стал совсем холодным, Лорьен вдруг понял, что никогда раньше ни одна из их ссор не заканчивалась таким взглядом. Язык не поворачивался спросить: «Почему не я?!» — Лорьен ведь на самом деле знал ответ. — Тебе интересно, как именно это было? Мои любовники делали много разного, но с ними никогда не было так, как с тобой. Ты ведь об этом хотел спросить? Но близость за деньги вообще не может быть такой, Лорьен. У этих людей просто нет выхода, мне казалось, у меня тоже, и так было лучше, чем врать кому-то, что я влюблен, а на самом деле использовать его. Жаль тебя разочаровывать. — Манс… — прошептал Лэн, все мысли вмиг выветрились из головы, остался только голос Манса. Он звучал в ушах, порывами ветра. Ледяного. Но Манс лишь упрямо мотнул головой и с его обычной стремительностью вышел, оставляя Лорьена одного. Лэн ударился лбом о дверь и вцепился в ручку, с ужасом думая, что обидел Манса, опять сделал все неправильно… Манс не понял: не он разочаровал Лорьена, только вот Лэн сам снова и снова с огромным успехом разочаровывал сам себя. И жалел, страшно жалел о том, как много времени он потерял, как много близости с Мансом… Отдал другому? От этого понимания хотелось выть. У Эклза Лэну казалось, что все, что может случиться между ним и Мансом здесь и сейчас в третьесортной гостинице, стоит всей жизни «до», и даже того, что это будет только раз, а потом Манс уйдет и никогда не вернется, не прикоснется, забудет о нем, станет презирать… Но сейчас Лэн понял: если Манс не придет домой — останется только умереть. Лэн выбежал следом, но поздно: Манс уже ушел с их улицы, а случайные прохожие смотрели странно. Лэн понял, что едва одет и быстро вернулся в комнату. Он хотел бы пойти за Мансом в театр, но на репетицию Ксандр бы его не пустил, а если бы они с Мансом разминулись, Манс бы точно решил, что Лэн опять… изменяет ему. Мысли проносились с немыслимой скоростью, наталкивались друг на друга и очень мешали, но с чувствами было еще хуже. Лэн не помнил уже, что Манс всего лишь ушел на репетицию. Лэн не мог успокоиться, не мог перестать воображать самый страшный исход. Он дышал часто, надсадно, закусывая костяшку большого пальца — представлять, что Манс не вернется, было невыносимо… Время текло медленно, словно застыло, а вместе с ним и сам Лэн. Надо было просто дождаться, просто… верить? Лэн не смел даже надеяться, что Манс придет за ним к Эклзу, но он же пришел, и может тогда сейчас тоже? Манса не хватало так, что сводило тело. Лэн нашел в шкафу одну из рубашек Манса, надел, застегнул ее на все пуговицы, привел в порядок свои брюки. Потом залез в ящик стола и взял папиросы Манса, устроился с ногами на подоконнике и уткнулся носом в стекло. Лэн выкурил первую, почти не делая перерыва между затяжками, закурил и вторую — голова утешительно закружилась. Лэн надеялся, что сознание подернется дымом, как туманом, а вместе с ним померкнет и горе, станет размытым, далеким. Но ничего не работало. Лэн снова и снова знал, что Манс не вернется, и доводы разума не помогали. Казалось, Манса нет уже целую вечность, и против всякой воли и желания в глазах встали слезы, беззвучно потекли по щекам. На запотевшем от дыхания стекле Лэн снова и снова писал: «Вернись ко мне, вернись ко мне, вернись ко мне.» Злясь на себя, Лэн ударил кулаком в подоконник. Еще и еще, сбивая костяшки до синяков. Он остановился внезапно, вдруг поняв, что это только рассердит Манса. Когда… когда! А не если, он вернется. Пальцы вдруг обожгло догоревшей сигаретой — на секунду боль переместилась изнутри наружу, и внутри остался только Манс. Тогда Лэн понял. «Я хотел бы иметь твою метку, твое клеймо… На себе. Не стираемое — вечное.» Лэн прикурил очередную сигарету, и начал медленно, почти с удовольствием точками выжигать на внутренней стороне плеча букву «М». Лэн не решался: он ждал и хотел боли. Она приносила облегчение. Лэн думал, что не заслуживает его, но ему было нужно хоть что-то, хоть как-то… А так — Манс словно останется с ним навсегда. Лэн очень хотел быть хорошим. Хорошим для Манса, послушным даже, ведь… Манс был так нужен! Обожженное место горело, но вместе с тем Лэну стало легче дышать и ждать. Лэн снова застегнул рубашку, прямо под горло. Его трясло, он не хотел, но представлял себя на месте тех, кто мог быть с Мансом в борделе. Едва не рыча от навязчивой мысли: «Почему не я? Снова и снова — не я.» Но ответ Лэн знал… И он жег сильнее, чем свежий ожог. Нужно было чем-то себя занять, чтобы только не побежать на улицу, не начать звать Манса, и Лэн решил нарисовать его. Лорьен уже делал это иногда, когда Манс работал. Лэн и сейчас почти видел Манса, стоящим у окна в развязанном шейном платке, и водил карандашом по бумаге. Надеясь так материализовать Манса. Закончить набросок, поднять от листа лицо и… Получалось не то! Рука дрожала, но словно сама собой выводила линии, и Лэн с удивлением отметил, что нарисовал Манса вовсе без рубашки. Конечно, Лэн сам был виноват. И в том, как все было раньше, и как получилось сейчас. «Конечно, так мне и надо!» Он ждал Манса, как ждут восхода солнца, ждал потому, что без Манса не было ничего. Самого Лэна тоже почти уже не было. Но ведь… Если Манс мог не вернуться к нему, то не мог же он оставить театр? А значит, оставался шанс начать все сначала. Манс мог оказаться где угодно и с кем угодно, но не мог не вернуться и ночью! Лэн твердо решил, сколько бы ни пришлось ждать, ни о чем не спрашивать. Сделать все для того, чтоб Манс больше не ушел. Кое-как наведя порядок, Лэн закрыл бар на ключ, запретив себе пить — не оставляя шанса не чувствовать боль. И когда Лэн услышал шаги за дверью, все в нем замерло. Манс шел, так словно не хотел возвращаться. Едва он вошел, Лэн уже стоял у порога. Он обнял Манса так крепко, как смог, не удержавшись залез ладонями под рубашку. Но Манс только встряхнул головой. — Не надо… так, — его голос был едва слышен и очень серьезен. Лэн послушно опустил руки, неловко вытянув их по швам, но отойти не смог, понял, что слезы предательски жгут глаза. Ему было ужасно. От мысли, что он так мучает Манса. Хотелось удариться головой о стену и закричать, но Лэн всхлипнул и попытался заглянуть Мансу в лицо: — Прости меня, — прошептал он. — Я не должен был… Он покаянно опустил взгляд: — Начинать этот разговор. Я просто схожу с ума от мысли, что ты… можешь быть с кем-то еще. Хотеть кого-то еще, ласкать другого! Черт! Прости, я знаю, что сам во всем виноват. Я не могу быть лучше… Со мной очень трудно, я знаю. Все так говорят. Я не хотел тебя обидеть. Манс молчал, и Лэн, оглушенный этой тишиной позвал: — Манс… — Да? — произнес Манс будто с усилием. — Не уходи… Пожалуйста. Манс только кивнул, но Лэн начал дышать. Сдавленно, воздух входил в легкие со свистом, грудь болезненно сжималась. Хотелось сесть на пол, но Лэн сосредоточился на Мансе. Тот прошел к столу и сел боком, выставив длинные ноги из-за стола. Лэн сглотнул, посмотрел пару секунд и опустил взгляд. Он снова чувствовал возбуждение, и сейчас это казалось невероятно неуместным, глупым, стыдным. Но Лэну всегда было мало Манса. Лэн не шевелился: украдкой любовался сквозь ресницы, стараясь не поднимать глаз, и представлял, как мог бы подойти, склониться к Мансу, поцеловать его затылок, шею, разлет плеч, обнять, скользя ладонями к ключицам. Манс открыл ящик стола и, не найдя своих папирос, коротко и хмуро посмотрел на Лэна. Лэн сжал руки так, что ногти оставили следы на внутренних сторонах ладоней. Манс же подтянул к себе какие-то бумаги и взял перо, нисколько не озаботившись дополнительным светом. — Манс, прости… — начал Лэн снова, все же сделав шаг к столу. — Я не хочу говорить — остановил его Манс, так и не подняв взгляда. — Я услышал тебя и раньше, если это тебя интересует. Лэн подумал, что лучше бы Манс ударил его. Или сразу застрелил. Захотелось крикнуть ему: «Ну! Давай, еще. Добей меня.» Но Лэн молча обнял себя руками. — Ты не знаешь, где мои сигареты? — вдруг очень вежливо спросил Манс, и вопрос застал Лэна врасплох. Ему стало одновременно и холодно, и жарко. — Прости, они закончились, — ответил Лэн виновато, не решаясь шагнуть ближе. — Как? Их оставалось довольно много, — Манс нахмурился, а потом встал. Лэн смотрел на то, как он подходит. Все вокруг казалось очень медленным, словно замороженным, зыбким. Лэн, покрываясь мурашками, с трудом вытолкнул из себя: — Прости, я не подумал… опять. Я утром принесу тебе новых. — Спасибо, не надо. Манс остановился — их разделяла пара шагов. Лэн слышал дыхание Манса, почти чувствовал его. И, кажется, начал краснеть. Теперь ворот рубашки душил, Лэн поднял руку, дернул за полу, пара пуговиц расстегнулись, давая дышать. Рука отозвалась болью, и Лэн, чуть вздрогнув, машинально прижал ладонью то место, где оставил след Манса. — Что с рукой? Манс не стал ждать ответа, проворно расстегнул рубашку на Лэне до конца, спустил рукав. Сердце у Лэна заколотилось как бешеное, его самого била дрожь, то ли от тревоги с виной пополам, то ли от долгожданной близости Манса и возбуждения. Лэн одним лишь усилием воли сдерживался, чтобы не поймать пальцы Манса, не прижать их к груди. Он хотел бы, чтобы его сердце стучало Мансу в ладонь, чтобы успокоилось, застыв под его длинными прохладными пальцами. Манс осмотрел руку, на его лице проступило то ли изумление, то ли ужас. Лэн ждал, что Манс коснется ожога, но он отвернулся и подошел к шкафу, потом вернулся с банкой мази. — Ложись, надо обработать. И ради всего святого — не возражай, — голос Манса звучал напряжено, но Лэн и не собирался спорить. Он пошел к кровати, с трудом отрывая ступни от пола. Манс сел рядом, и сердце, пропустив удар, больно стукнуло Лэна под ребра. Вздрогнув от прикосновения, Лэн все-таки поймал руку Манса, опустил себе на грудь, как и хотел. Манс опустил взгляд, скользя им теперь по плечам Лэна, по его груди и ниже. И Лэн подумал, что невозможно не заметить, как он возбужден. Лэн уже ненавидел себя за это, закусив губу, он еле слышно попросил: — Не смотри на меня так. Я не специально. Я бы хотел не, но… я люблю тебя и… хочу тебя. Только не уходи из-за этого, пожалуйста, я не смогу без тебя. Не удержавшись, Лэн сел, оперся руками о постель, подался вперед и уткнулся лбом в плечо Манса, пряча лицо, вцепился в него пальцами, и не заплакал, только беззвучно сглотнул соль, чувствуя как непролитые слезы стекают по горлу. Он знал, что должен отпустить Манса, но не мог. Манс вдруг погладил его по голове, и Лэн весь отдался этому ощущению, потянулся за лаской. — Лэн, не надо так расстраиваться, мне приятно, что ты меня хочешь. Зачем ты делаешь все таким сложным? Голос Манса больше не звучал как чужой, и Лэн запрокинул голову, чтобы видеть его лицо. — Приятно? — идиотски уточнил он. — Да, — Манс улыбнулся. Вторая его рука так и осталась лежать на груди Лэна, и он мог чувствовать, как Лэн дышит, как жарко и ранено бьется его сердце. Глаза у Лэна расширились, он не мог перестать смотреть на Манса, а возбуждение нарастало. — Манс, я… люблю тебя. Лэн решился и коснулся Манса через рубашку, повел ладонью вниз, по ребрам, к бедру и даже сквозь брюки почувствовал, что Манс реагирует — его член встал навстречу движению, приподнимая ткань. Теперь Лэн мечтал коснуться самого члена. Без одежды и… языком. Целовать его, чувствуя как напряжение Манса растет прямо внутри. Фантазия была яркой, живой, желанной, Лэн попытался сползти вниз, но Манс уверенно удержал его. Завел руку Лэну за голову, глядя очень серьезно, и покачал головой. Лэн сглотнул, теряясь в своих чувствах. Что он должен был делать? Остановиться? Не останавливаться, но делать не то? Тогда он спросил: — Ты сердишься? — Да, — Манс, тяжело вздохнув, посмотрел на Лэна грустно и как будто нежно. — Потому что ты действительно все усложняешь. Лэн уловил только то, что… Манс не отказывает ему. Лэн хотел угадать и сделать именно то, чего хочет Манс, и готов был пробовать. Потому не стал отступать: дернул ширинку брюк Манса так, что верхние пуговицы оторвались. Теперь он гладил Манса по косточкам таза, спускаясь быстрыми пальцами к внутренней стороне бедер. Манс так и удерживал его вторую руку, теперь нависая над Лэном сверху. Лэн поймал его губы, такие близкие и нужные сейчас, своими, а рукой провел по члену Манса — медленно вверх, чуть раскрывая головку, осторожно, дразняще касаясь ее большим пальцем, потом вниз и снова… Манс прикрыл глаза, потом встал, давая брюкам упасть, и, седлая Лэна, опустился сверху. Лэн снова скользил ладонью по члену Манса, чувствуя себя одновременно во власти Манса, таким… Послушным? Не смеющим возразить, готовым на все. Желающим всего и как угодно, только бы с Мансом и только бы тот не останавливался. И тем, кто может чувствовать Манса так близко, удержать, увести и телом, и мыслями от всего и от всех, забрать? А Манс уже распустил завязки его брюк. Он смотрел все так же внимательно и серьезно, а Лэн сходил с ума от ощущения, что сейчас он упирается членом в Манса, и между ними нет никаких преград. Лэну так хотелось почувствовать Манса до конца, оказаться внутри. Головка упиралась, и Лэн уже мог представить какой Манс там горячий, в противовес тому, как холодны его пальцы, сжавшиеся на запястье. Лэн никогда бы не сделал так, как Манс не захочет, не сделал того, что Мансу не понравится, что сделает Мансу больно, но вот сейчас Лэн был уверен: Манс хочет того же и также. Манс хочет его. Поэтому так смотрит, так дышит, так сжимает его запястье. Лэн чувствовал себя, как под огненным дождем: Манс опалял, согревал, прятал от всего и ранил одновременно. И, кажется, ждал. Впускал… От этой мысли у Лэна перехватило дыхание. — Я никогда не думал, что… Манс, ты… Хочешь? Манс провел рукой по его лицу, убирая челку, и Лэн поймал его пальцы губами, повел языком, облизывая, обхватил указательный и средний, чуть втянул в себя. Провел свободной рукой вниз от поясницы, чувствуя под ладонью задницу Манса, гладя, опускаясь все ниже, желая осторожно коснуться Манса сзади… Манс прикрыл глаза и сжал губы. Его близость возбуждала так, что несмотря на то, что они занимались любовью не раз, от одних таких ласк Лэн все еще чувствовал себя почти на пределе. — Ты… Уверен? Тебе не будет больно? — Лэн теперь поцеловал Манса в уголок губ, словно желая выпить ответ прямо с его губ. — Нет, — выдохнул Манс, приоткрыл рот, облизал нижнюю губу, и Лэн завороженно повторил это его движение. — Я так хочу тебя, — прошептал Лэн, — люблю… тебя. Не бросай… — прошептал Лэн уже почти не соображая, шалея от возбуждения, но все еще помня самое главное. Он поверить не мог, что кто-то раньше посмел оказаться внутри Манса… Лэн качнул бедрами навстречу, чувствуя теперь все напряжение Манса на входе. Он был непередаваемо узок и потрясающе желанен. А Лэн… Признаться, не умел, не совсем понимал, как? Как черт возьми это должно быть, чтобы Мансу… Задыхаясь от переизбытка кислорода, от постоянного вдох, вдох, еще один и всего только раз — выдох, и от всех ощущений, что накатывали волной, и от чувств, что разрывали душу, одним усилием воли Лэн не двигался. Но Манс уже все решил, сделал резкое движение навстречу сам, опускаясь сверху, полностью сливаясь с Лэном, закусывая губу в беззвучном стоне, сжимая Лэна всем собой. Теперь огонь был внутри Лэна, а он внутри Манса. Или Лэн сам и был огнем, а Манс его ветром? Или огонь перетекал между ними во всех точках переплетения: из низа живота в низ живота, из сомкнутых теперь ладоней и сплетенных пальцев прямо сквозь кожу друг в друга по венам и в самое сердце. Это было невероятно, и Лэн комкал простыни, чтобы только не сорваться, не спешить, не быть резким… Манс провел языком по его губам, сомкнул веки и тихо выдохнул: — Давай, — и снова сам поддался навстречу Лэну, позволяя войти глубже. Лэн забирал Манса и сходил с ума, ему хватило нескольких жарких рывков и… Мансу как, ни странно, тоже. Лэн успел открыть глаза и увидеть лицо Манса сейчас, запомнить, как это: чувствовать, что Манс сжимается вокруг, как его член пульсирует касаясь живота, видеть его запрокинутую голову и сомкнутые ресницы, чуть приоткрытый рот и… Манс словно мерцал, и Лэн хотел бы снова и снова видеть это лицо, знать, что Манс кончает с ним снова и снова, забирать его и совершенно без остатка растворяться в нем. — Я люблю тебя, — прошептал Лэн снова. — Тебе понра… Манс посмотрел на него так, что Лэн замолчал. Он не испугался, но снова пришла тревога. Лэн потянулся к Мансу, покрывая маленькими поцелуями его лоб, нос и скулы. Манс лишь шумно вздохнул, откатился в сторону, переплел свои пальцы с пальцами Лэна. — Манс, — позвал Лэн, — Манс, пожалуйста, не оставляй меня… Никогда. — Оставить тебя? — Манс открыл глаза и крепче сжал руку Лэна. — Не представляю, чтобы я смог добровольно оставить тебя. Лэн прижался к Мансу сбоку, обнимая его, жарко дыша в плечо и совсем невесомо его целуя. — Я очень боюсь потерять тебя. Я хотел бы оказаться для тебя лучше всех, но… Манс устало усмехнулся: — Ты и так лучше всех. Странные мысли тебе приходят… Это ты можешь уйти, как всегда уходил. — Манс, нет! То есть теоретически — да, но я никогда больше не пойду ни к кому, даже если ты… У Лэна перехватило дыхание от волнения: он не в силах был произнести «сам уйдешь», лишь снова уткнулся лбом Мансу в плечо. Почувствовал его руки на своей спине, Манс осторожно провел ладонью от затылка вниз, прошептал: — Лэн, — его губы от уха скользнули ниже к шее, а в следующее мгновение Манс опрокинул Лэна на спину и посмотрел в глаза. — Я всегда буду с тобой, если ты захочешь. Манс старался улыбнуться, но Лэн как никогда ясно видел его всего, вместе со всеми сомнениями и неуверенностью, которых не замечал раньше. — Господи, Манс! Как ты можешь быть одновременно таким совершенным и таким совершенно не представляющим ничего об этом? Нет, и… Ты же серьезно. Я вижу. Лэн потерся носом о щеку Манса, подбираясь к уху, чуть коснулся губами мочки: — Я хочу быть с тобой. Всегда. Ты — все для меня. Я буду чаще говорить об этом, чтобы ты больше не сомневался. Я думал, что умру сегодня, если ты не придешь. Но ты был героем. И всегда будешь. Я никуда не отпущу тебя, слышишь? — Лэн улыбнулся, а потом приподнялся еще немного и поцеловал Манса в уголок губ, а потом в сами губы.