Триптих

Лэн улыбнулся и посмотрел Николь в глаза… Его всегда поражал их цвет: такая чистая голубизна, похожая и непохожая на глаза Манса. Николь его взгляда не выдержала, в смущении опустила ресницы. Само очарование и невинность. Как только смелости хватило прислать ему приглашение на бал? Неужели она и правда оставалась влюблена в него, еще надеялась на что-то? Лэн украдкой взглянул на её жениха: он похоже ничего не замечал и вправду был увлечен Николь и рад своей помолвке. — Сегодня такой прекрасный день, баронесса… Такой… удивительный, правда? — Николь испугано моргнула, Лэн только улыбнулся. Ей не показалось, Лорьен и правда имел в виду не совсем то, что произнес. — Мы рады вам, господин Лефер. Николь большая поклонница труппы Галахера. Как, впрочем, и мы все, - граф-мечтатель, Грегори Делэйн, как Лэн узнал из приглашения, улыбнулся ему. Лэну на мгновение стало стыдно, но в конце концов граф же женился на деньгах. Родители Николь старались держаться к будущим молодоженам поближе и явно едва сдерживались, чтобы не устроить Лорьену скандал. — Я очень рад вашей помолвке и польщен приглашением, — Лорьен легко поклонился. — Большая честь для меня. Я ведь всего лишь актер… Он взял руку Николь в свою, ее пальцы дрожали, Лэн легко коснулся их губами. — Желаю счастья, баронесса, вижу, вы не ошиблись в выборе, — Лэн не переставал улыбаться, скулы уже сводило от напряжения, но он действительно был актер. Отличный актер. — Вы сегодня прекрасны, как никогда… Жених смотрел на них благосклонно, Лэну вдруг вспомнилось, как отец глядел на поклонников Дары: со снисхождением, даже почти с сочувствием. Мол, я понимаю, любой бы восхищался такой женщиной, как жаль, что вам не суждено ничего, кроме этого безответного обожания… — Вы подарите мне один танец, госпожа Клермон? Если, конечно, это не очень оскорбит вашего жениха, но он ведь знает о нашей дружбе? Грегори, похоже единственный здесь, кто не чувствовал подвоха, беззаботно рассмеялся: — Когда невеста такая красавица, ничего не поделаешь, придется уступить. Лэн почти рассердился на него: вот же глупец, верил в невинность Николь, не понимал, что вся эта скромность и трепетность лишь маска! Лэн рассчитал верно: он прибыл почти к самому началу танцев. Первый танец с женихом, второй с отцом, и вот настал черед Лорьена. Заиграл вальс, и Лэн взял Николь за руку, повел в круг уверенно, дерзко и совершенно непринужденно. Она послушно пошла за ним, как и в день их первой встречи, только теперь Лэн точно знал, с кем имеет дело, и сам выбирал, как и когда это закончится. Николь держалась на расстоянии, как примерная невеста, Лэн невзначай шагнул ближе, обжигая ее кожу дыханием, прижал к себе, лишь на мгновение, но Николь отлично почувствовала его… Его власть над ней. — Вы грустны. Отчего же? Что печалит вас, баронесса? — Лэн улыбнулся, легко ведя ее в танце. Николь покраснела. Она и правда была хороша: светлая, почти прозрачная кожа, выпирающие ключицы, острые плечи, воздушное платье, обрисовывающее тонкую талию. — Нет, все в порядке, правда… Лорьен… Она чуть приоткрыла рот, словно ища слова. — Что с тобой, Николь, что-то не так? Стоило произнести ее имя, и Николь сам подалась к нему, сокращая расстояние, обнимая крепче, задышала чаще, хоть так и старалась не смотреть Лэну в лицо. Лэн склонился к самому ее уху, касаясь губами прошептал: — Вы восхитительно танцуете, госпожа графиня. Он переплел их пальцы, провел большим пальцем по внутренней стороне ее запястья, Николь сильнее сжала его руку. Лэн кружился с ней по залу, довольный успехом. Он знал, стоит лишь дать знак, и прекрасная невеста уединится с ним в саду, в любой комнате — там, где он решит — и мгновенно позабудет обо всех приличиях. Это чувство пьянило. Месть и правда удалась, жаль торжество не с кем было разделить. Мелодия закончилась, Лэн замер, Николь дрожала, словно в горячке. — Ваш жених, наверное, соскучился, — Лорьен поклонился ей, снова едва касаясь, поцеловал руку, Николь посмотрела на него с мольбой. Господи, неужели и он когда-то верил в эти взгляды? Лэн сам положил ее руку на свое предплечье, проводил к жениху. Николь так и не проронила ни слова. — Благодарю за честь, — Лорьен передал ее руку Делэйну, неожиданно встретился с гневным взглядом Адриана и довольно усмехнулся - все шло идеально. Лэн отступил, смешавшись с гостями, пробрался к столу с напитками, взял себе бокал. Теперь можно было и идти, по его расчетам он должен был успеть вернуться до прихода Манса из театра. И тут раздался громогласный, поставленный и внезапно почти счастливый голос распорядителя: — Манфред де Вейт, граф Кетинберг! Манс так давно не слышал этого, что невольно вздрогнул, но Манс вдохнул поглубже, выпрямился и быстро шагнул вперед. Улыбка сама появилась на лице — спектакль начался. Лэн вскинул голову: Манс вошел в бальный зал. Блистательный, как никогда. Он шел неторопливо, оглядывая публику, несколько ошеломленную и им самим, и его опозданием. Но Манс не смущался, его привычная роль — младшего, взбалмошного и своевольного сына — позволяла и такие выходки. Манс быстро нашел взглядом жениха с невестой, свою мать и Лэна. Лорьен залпом осушил бокал, не отводя распахнутых глаз от Манса, мама невозмутимо продолжала разговор, ну а хозяева выглядели скорее польщенными, чем удивленными. К ним Манс и направился в первую очередь. Он почтительно поцеловал руку старшей баронессе Опре, поздравил невесту и жениха. Делэйн, дружелюбный, словно щенок, воскликнул: — Поразительный вечер! Николь, дорогая, ты собираешь вокруг себя поистине необычных гостей! Сначала господин Лефер, теперь Манфред. А ведь он не появлялся в свете уже несколько лет! Николь вспыхнула, ее брат невольно сжал эфес парадной шпаги, Манс беззаботно улыбнулся. — Знакомство с семейством Опре чрезвычайно ценно для меня, — он легко поклонился барону и баронессе, повернулся к Адриану: — Вижу, вы, Клермон, уже стали гвардейцем. Поздравляю. Теперь покраснел и Адриан, конечно, для такого гордеца знать, кому он обязан этим назначением было неприятно. — Я рад видеть вашу семью в добром здравии и по такому прекрасному поводу. Госпожа Клермон, счастье вам к лицу! Эту роль Манс знал лучше любой другой, не нужно было ни готовиться, ни особенно стараться, так прочно она въелась в него еще с детства. Он когда-то сбежал из дома, не желая больше притворятся таким: вечно беззаботным, приятным во всех отношениях, человеком без дела и без смысла. Ответственность, уверенность, фамильная гордость — стали уделом Гебберта, и никто не собирался без нужды менять это. А Гебберт, хоть и был подлецом, нужды семьи чтил, а матери старался не перечить. Манс, высказав и выслушав, наконец, достаточное количество восторгов по поводу своего визита, покинул гостеприимных хозяев и направился к матери. Она сидела в окружении столь же почтенных дам и смотрела на него с легкой иронией, но и она отлично знала эту пьесу. — Ах, дорогой, — она улыбнулась, — как я рада! Герцогиня поднялась сыну навстречу, довольно улыбнулась, и началось самое утомительное. Они пошли вдоль стен, и мать, подобно фокуснику, что из рукава достает все новые и новые карты, находила для Манса подходящих девушек. Партнерш для предстоящих танцев — по этикету не меньше трех, а лучше пять, до того момента, как можно счесть себя свободным и раздавшим все долги. Манс улыбался все шире. — Ты, без сомнения, знаком с Анабель? Она — дочь виконтессы Ревели. В детстве вы так славно играли… Ах, Маргарет, вот и вы! Милая, вы должны быть добры к моему сыну и пообещать ему танец! Через полчаса, обеспечив Манса тремя танцами, что было весьма милосердно с ее стороны, мать отошла с Мансом к балкону. — Неужели счастье видеть тебя в свете, это награда за протекции Опре? — она, усмехнувшись, погладила его по руке. Манс улыбнулся. Он так и не смог понять, какая же его мать настоящая: строгая и властная женщина, заправляющая делами семьи? Усталая, ласковая мама, сидящая у его постели? Или очаровательная нимфа, блистающая на балах? Но в одном он был уверен: эта странная, многоликая женщина, действительно любит его. — Награда за протекции Опре — мое спокойствие и счастье, а так же тот факт, что не я женюсь на девице Клермон. Мать нахмурилась: — И что же могло заставить тебя пойти на такую глупость? Манс пожал плечами, он не переставал улыбаться: — Такие глупости, мама, совершаются исключительно из любви. Мать рассмеялась, несильно шлепнула его ладонью по руке. — Боже, Манфред, я же видела на сцене госпожу Ридель — после нее на другую девушку и не взглянешь. — Дара замужем, мама, — поддерживая легкомысленный тон, напомнил Манс. — Ах, разве это помеха для любви?! Она говорила весело и беззаботно, но пальцы ее чуть сжались. Манс легко поцеловал ее руку. — Как бы там ни было, ты очень помогла мне. — Для чего еще нужна мать, — герцогиня вдруг подняла руку и погладила Манса по голове, выдавая все свои чувства. — Помочь и ждать в сторонке, пока сын наслаждается обществом таких же юных и прекрасных… Вот, кстати, дорогой, представь меня тому молодому человеку… Манс проследил за ее едва заметным жестом и без особого удивления встретился взглядом с Лэном, а мать продолжала, уже вернувшись в привычную роль: — До меня дошли слухи — вы большие друзья. Все только о нем и говорят. Новая большая звезда. А я так стара, чтобы помнить, как все так же восхищались молодым Галахером. Она уже сама начала двигаться к Лорьену, рассказывая какие-то обыденности о его таланте. Лорьен замер в ожидании, он казался расслабленным, взгляд его будто праздно блуждал по залу, но пальцы, сжимающие ножку бокала, побели. Манс с незнакомой статной и все еще очень красивой женщиной приближались. Чем ближе они становились, тем яснее Лэн понимал: эта женщина — мать Манса. Герцогиня. У Манса было ее лицо: красивое до строгости, каждая черта идеальна, отточена, вылеплена. — Лорьен, — Манс кивнул ему, улыбнулся. Таким Лэн никогда его не видел, даже на сцене, Ксандру и в голову не приходило давать Мансу подобные роли. Никогда еще Манс не выглядел таким… простым. Он весело улыбался, двигался легко и непринужденно, словно танцуя, лицо смягчилось, его черты будто смазались. Манс не выглядел рассерженным или недовольным, хотя Лэн с самого того момента, как услышал его имя, взлетевшее к потолку, ждал этого. Ведь не просто так Манс пришел сюда? Или… Это ведь была его жизнь: приемы, балы, танцы. Женщины: богатые, знатные… — Мама, позволь представить: Лорьен Лефер. Премьер труппы Галахера, — Манс будто на секунду задумался, потом уверенно добавил, — и сын господина директора. Герцогиня приветливо улыбнулась, слегка кивнула Лорьену, пока Манс продолжал: — Герцогиня де Вейт, моя дорогая матушка. Лэн почти растерялся, механически поклонился, сказал нужные слова. — Очень похож, — герцогиня смотрела на Лэна с одобрением, ее казалось нисколько не удивило, что у Ксандра есть сын, хотя вообще-то это была прекрасная свежая сплетня. Лорьен изо всех сил старался слушать ее. Разочаровывать мать Манса не хотелось, тем более что она, кажется, была весьма расположена… Но голоса вокруг сливались в монотонный гул — ничего не разобрать, только сердце стучало, как бешеное, выбивая рваным ритмом: Я Тебя Люблю! Лэн посмотрел на Манса: от его близости и невозможности сейчас прикоснуться было больно. Они говорили о спектаклях, о Ксандре и Даре, и за все время Манс ничем не показал, что злится или что рад Лорьену. Он словно ничем не выделял его, особенностям новой постановки и публике, что была на последнем спектакле, Манфред уделял в разы больше внимания. И это тоже сводило с ума. Такой Манс вообще сводил с ума: это был, конечно, он, но совсем другой. Он не просто был весел, не просто улыбался — он казался чужим. Блистательным, но будто… пустым? В нем не осталось ни его серьезности, ни одной знакомой мысли, ни тепла. Лэн совсем не так видел этот вечер: ему стало невозможно скучно ждать прихода Манса, время так тянулось, чертово приглашение лежало в кармане пальто. Лэн специально спрятал его, чтобы не расстраивать Манса. Лорьен рассчитывал всего лишь немного позлить Клермонов и вернуться домой первым. Ведь Манс с Ксандром собирались весь вечер заниматься счетами, сверять расход с доходом и распределять траты на будущие три месяца. А теперь Лэн не знал, что и думать. Герцогиня оставила их, но Манс нисколько не переменился, лишь ухмыльнулся, когда Лэн взял себе еще шампанского. И в этой ухмылке вдруг проступил он привычный: Манс, который любил Лэна. Злость подступила к горлу: «Дурак, дурак… Какой же я дурак!» Лэн держал бокал и никак не мог решить: пить или не пить. Если отставить бокал, то Манс успокоится? Если сделать глоток, то… Может быть Манс все же скажет ему хоть что-нибудь? Небезразлично, страстно, хоть и сердито… По-прежнему любя. Лэна беспокоило, что скоро мазурка, а герцогиня любезно сообщила Лэну, что уже обещала кому-то Манса на нее. Мазурка была ужасно длинна, хуже нее — только падеграс. Но, кажется, Манс был подписан и на него. И если Манс уйдет танцевать, так и не сказав ничего… Лэн подумал, что он в шаге от истерики. Лэн так и не смог определиться, оттого демонстративно отпил шампанское, но чуть протянул руку, касаясь предплечья Манса, сказал тихо: — Прости. Я надеялся вернуться до твоего прихода, — Лэн замолчал, понимая, что звучит отвратительно, — Не так, то есть… Манс, я все могу объяснить. Это не то, о чем ты думаешь. Лорьен стремительно замерзал посреди всеобщего внимания и… Невнимания Манса. Пальцы без возможности почувствовать кожу Манса сводило от холода. Голос Лорьена то дрожал, то настаивал, а лицо… Вокруг было столько людей и, как и Манс, Лэн держал проклятое лицо. Улыбка казалась намертво прилепленной к нему. Манс на секунду зажмурился, его тянуло отпить прямо из бокала Лэна, но он сумел сделать нужный жест и получить свой собственный. Это, в конце концов, давало ему время. Он попытался найти в себе тот ответ, что должен дать граф Кетинберг, но граф же никогда бы не встречался с Лэном и не любил его, и потому молчал. Сам же Манс тоже не знал, что ответить. Сделав приличный глоток, Манс не нашел ничего лучше, чем объявить: — У меня три танца. Это со всеми экивоками — минут сорок. Тут-то решил вмешаться и граф: — Если, конечно, никакая леди не будет достаточно очаровательна, чтобы читать ей стихи. Сам же знаешь, — чертов граф вылез наружу, и Манс не сумел его сдержать, да и не хотел особо. Сорок минут достаточно долго, чтобы не позволять себе возвращаться в себя. — Тебе не будет скучно? Если будет, ты езжай домой… Манс заметил знакомого в толпе, кивнул ему и широко улыбаясь. — Это Генрих, — пояснил он Лорьену невозмутимо. — Мы вместе занимались танцами. У тебя есть здесь еще знакомые? Лорьен не успел понять, к чему этот последний вопрос, Манс вдруг отступил от него, ускользая, и какое-то время Лэн слышал только шум в ушах. Кровь текла по венам, словно загустевала, однако шумела, как водопад. Лорьен знал Манса достаточно хорошо, чтобы понимать, тот непринужденно и ненавязчиво отправляет его домой. И… Скажи Манс это иначе, Лэн может и пошел бы… Но не теперь. Он не мог оставить Манса здесь и таким, оставить его безразличным, оставить его таять во всем этом, медленно набирая градус и… Забывая о Лэне? Манс уже вел партнершу в мазурке, и невозможно было не замечать, как на него смотрят, как он движется — превосходя, кажется, всех. Лорьен сглотнул, и с трудом отвел взгляд. У него действительно не было здесь знакомых, кроме хозяев и Манса, но многие о нем слышали, и это был прекрасный предлог. Тем более, что после того, как сама невеста с ним танцевала, он внезапно оказался вполне в рамках приличий. Лэн не собирался дразнить Манса, он ведь хотел, чтобы Манс вернулся к нему, а вовсе не уехал кутить. И потому его выбор пал не на юных красавиц, а на их непревзойденных матушек. Лорьен заметил, что одна из дам все никак не может подозвать слугу, и легко исправил положение. Подловив официанта, настойчиво проводил его к даме. Та еще решала сложную дилемму: с одной стороны, Лэн лишь актер, с другой — безмерно привлекательный мальчик, но ее соседка оказалась смелее: — О… Не вы ли тот юноша, что минуту назад говорил с нашим милым Манфредом? Вы должно быть друзья, ведь Манфред увлечен театром… Как же он не представил нас? Лорьен тут же улыбнулся, поклонился: — Я сам исправлю эту оплошность, мадам. Я польщен вашим вниманием, ведь я всего лишь актер. Из труппы Галахера, вы ведь видели наш последний спектакль? Дама, которую Лорьен обеспечил шампанским, присоединилась к беседе: — Юноша, да вы скромничаете, я вас узнала. Ведь это вы были в главной роли! Лили, — она обратилась к соседке, — помнишь, как Ксандр сам выходил в ней? Лили с мечтательным выражением лица возвела глаза к потолку и снова посмотрела на Лэна с ожиданием. Конечно, они знали его имя, но этикет требовал, чтобы он назвал себя. — Лорьен Лефер, — Лэн поклонился, дамы по очереди представились, каждая подала ему руку. Лорьен заговорил о спектакле — это была лучшая тема, ведь для комплиментов им или их дочерям Лорьен не годился, а разговор о Мансе вышел бы слишком скользким. Лэну не было мучительно развлекать дам театральными историями, это даже позволяло забыться и не высматривать Манса в толпе. Может, стоило даже самому кого-то пригласить на танец, чтобы не привлекать внимания? Лэн пытался выбрать из уже четверых своих собеседниц, явно заправских сплетниц, и тут увидел, как к ним движется Изабелла. Лэн совсем не думал о ней, не помнил, что именно в таком месте, на подобном балу, встретить ее было бы очевидно. Удерживать лицо стало почти невыносимо, Лэн в последней надежде нашел взглядом Манса — но тот стоял в противоположной стороне, занятый беседой, и при всем желание не мог… Лэн отвернулся, готовясь к неизбежному, но, к его удивлению и радости, дорогу неумолимо приближающейся Изабелле внезапно закрыла герцогиня Вейт. Рядом с ней померкла даже сама Изабелла. — Вы уже познакомились, — герцогиня нежно улыбнулась Лорьену и его собеседницам. — Этель, Лили, вы обратили внимание, как Лорьен похож на Ксандра? Ах, как же мы сходили по вашему отцу с ума, мальчик мой. А он, конечно же, предпочел нам прекрасную юную нимфу. Но что за прелесть — госпожа Ридель. Оба моих сына пали к ее ногам, и я не могу их не понять. Лэн смотрел на герцогиню и не знал — ужасаться или радоваться: она давала столько поводов для сплетен, но ведь эти слухи не могли дойти ни до кого из труппы, а значит были совершенно для них безопасны, зато как они переключали внимание! Герцогиня тем временем взяла Лэна за руку и спросила: — А что же вы не танцуете, неужели вам никто не понравился? Лэн не успел подумать и ответил неожиданно искренне: — Разве кто-то сравнится с вами? Герцогиня кокетливо опустила ресницы, взгляд ее невольно скользнул в сторону Манса. — Никто, — согласилась она, снова посмотрев на Лэна. — А падеграс свободен, не так уж много отличных танцоров, а сын мой уже обещан другой. — Это мой счастливый случай? — уловил Лорьен подачу. — Могу ли я ангажировать вас? Лэн был действительно благодарен герцогине, и его посетила шальная мысль, что она действует неслучайно, а значит простит ему наглость. А танцуя с матерью Манса, Лэн смог бы поговорить с ней… О нем. И тогда даже проклятый падеграс кончится быстрее. Герцогиня засмеялась, легонько хлопнула Лэна по предплечью: — Ах, если бы ваш отец был бы таким же светским человеком… Ну что же, мой милый, как я могу отказать? Лэн почтительно склонился перед ней, и услышал вдруг голос Изабеллы. Резкий и почти злой. — Дорогая сестра, ты что же знакома с этим актером? Лэн замер, с трудом выпрямился, готовясь встретиться с тяжелым темным взглядом Изабеллы, но неожиданно для себя увидел только строгий профиль герцогини. Она улыбалась, будто бы мягко, но Лэн угадывал в ее улыбке всю строгость и решительность Манса. — Изабелла! Как я рада тебе. Нас представил Манфред. И теперь я, конечно, покровительствую юноше. Представляешь, он ангажировал меня на падеграс! Каков смельчак! — Не может быть, — Изабелла как будто изумилась, и Лорьену все же пришлось посмотреть на нее. — Графиня Аман, — Лорьен поклонился и ей, он уже считал минуты до падеграса, не веря, что ему удастся избежать разговора с Изабеллой наедине. И страшно было представить, что тогда подумает Манс. И что вообще случится. Лэн пытался напомнить себе, что стал старше, что сможет теперь отказать, но внутри все холодело от ужаса. Лорьен и не представлял себе, насколько бал может быть похож на спектакль. Вот только он не знал ни одной из встречных реплик, не мог и просто положиться на партнера. Хотя с герцогиней Лэну действительно повезло — она ловко удерживала его при себе, и Лэна нисколько не обижала роль ее пажа. Изабелла смотрела на Лорьена сверкающими, злыми глазами, и он с ужасом ждал ее слов. Наверняка ужасно унизительных, но вдруг в их кружок ворвался Манс под руку с какой-то девицей. То есть, конечно, прекрасной и благородной девицей, дочерью виконтессы, он передал ее руку матери, и, поражая Лэна, задержался и заговорил с Изабеллой. Подхватил ее под руку и, не теряя своего легкого тона, уверенно увлек ее куда-то. Лэн вообще себе не представлял, чтобы Манс мог так. Их всегда серьезный, сдержанный Манс, тонкий и ироничный, болтал так непринужденно о какой-то невероятной ерунде? — В этой роли он немного чрезмерен, — сказала вдруг герцогиня тихо, так, что ее мог услышать только Лорьен. — Но тут мало ценителей. Ума не приложу, что вы оба тут забыли сегодня? Бал в честь моего дня рождения был бы уместнее. Признаться, Лорьен, в качестве дани я жду, что вы убедите Манса посетить и его. Герцогиня невозмутимо пригубила свое вино, а Лэн в очередной раз не смог понять — ужасаться ему или радоваться. Манс проклинал бал и Лэна заодно, надо же было быть настолько неосторожным! Тетка Аман если и разгадала порыв Манса, то виду не подала. Но все же отвлекать ее вечно Манс не мог. Перед ним стоял падеграс. И Манс его ненавидел: с виду простой, он требовал сосредоточения и почти не позволял расслабиться. Кто только оставил его в списке танцев? Встав в линию, Манс с удивлением обнаружил перед собой мать и Лэна. Они похоже неплохо спелись. Танец начался, и Манс весь погрузился в него, он вынужден был проговаривать про себя фигуры, чтобы не сбиться. Герцогиня танцевала чарующе, и в танце казалась совсем юной девушкой. Лорьен же приложил все усилия, чтобы не оказаться обузой для матери Манса. Лэн отлично помнил все фигуры, они с герцогиней двигались синхронно и легко. Лэн любовался грацией партнерши, но не смотреть на Манса не мог. Герцогиня заметила это и чуть усмехнулась, Лэн же честно признал: — Я и не знал, что Манфред так хорош в танцах… Наверное, это у него от вас, я не встречал еще девушки, что танцевала бы падеграс лучше вас. Признаться, Лэн вообще еще не встречал девушки, которая оттанцевала бы весь падеграс целиком, на спектаклях они редко шли дальше третьей фигуры. Герцогиня лишь улыбнулась, не успев ответить -- пришло время обмена партнерами, и, к досаде и сожалению Лэна, он не мог привести его к Мансу, только к той счастливице, что танцевала с ним. Скользящая эта пытка длилась и длилась, и раздражение Манса тоже росло. А предстояло еще отвести Катрин обратно и потратить время на разговоры с ее семьей. Лэн, который даже вида не сделал, что пойдет домой, тоже не давал выдохнуть и забыть. Манс едва не сбился с шага, когда попробовал взглянуть на него. Манс с трудом дождался окончания танца, отходя, он пристально посмотрел на Лорьена, не зная, впрочем, как передать ему свое послание. Манс злился, действительно очень злился теперь, и скорее хотел остаться с Лэном наедине, чтобы… Чтобы поругаться? Мысль была идиотской и довольно мешающей. А Катрин выглядела такой… Мансу стало почти стыдно, что он-то ее не замечает, еще и пропадет потом, а она исполнилась надежд. Это бросалось в глаза, хотя Манс с трудом верил, что можно вот так влюбиться в незнакомца, с которым танцуешь падеграс. Хотя для света это было обычное дело. То, что танец закончился, должно было радовать, но Лорьен скорее беспокоился. У Манса оставался еще один долг, а Лэну на горизонте все время чудилась Изабелла. А вести светский разговор, все время оглядываясь и вздрагивая, было особенно тяжело. Лэн даже подумал, что мог бы сейчас уйти, незаметно, так, чтобы никто ничего не заподозрил. В том числе, не обсуждал бы их совместного с Мансом ухода. Глянув в сторону Николь, Лорьен прикинул, стоит ли подойти к ней снова: обозначить свой уход и проститься с хозяевами, но… Он не стремился произвести хорошее впечатление или стать вхож в светское общество. Пусть свое безмолвное обещание привести Манса на день рождение герцогини он не только запомнил, но и твердо вознамерился выполнить, но с герцогиней точно не следовало прощаться. Поэтому Лэн решил пренебречь приличиями и поскорее ретироваться, скрывшись от глаз Изабеллы. Он незаметно выскользнул из бальной залы и… Он честно собирался поначалу выйти на улицу, поймать повозку, но не смог. Он думал о Мансе, и что бы ни было, они должны поговорить. Лэн не был готов уступить Манса даже в мыслях, от того чувствовал себя странно и, конечно, не мог уйти. Ждать Манса дома не зная, ограничится он лишь долгом или задержится, станет ли еще говорить с матерью, решится ли еще выпить, не понравится ли ему кто-нибудь, было просто невозможно. Лэн отошел в конец коридора, там прислонился спиной к стене и постарался уговорить себя… Он бы воззвал к своему благоразумию, но очень трудно было дождаться помощи от того, чего не существовало и в помине. И Лэн решил задержаться, пока Манс тоже не пойдет домой. На его удачу из коридора в бальную залу открывались большие, красивые окна. И Лэн замер у крайнего из них. «Прямо как та бедная девушка в сказке,» — Лэн усмехнулся. Было странно думать о себе так, хотя в том, что Манс прекрасный принц, Лэн не сомневался. Притаившись у окна, он чувствовал себя отчего-то нашкодившим мальчишкой. Но… Пустить ситуацию на самотек было нереально. Манс мастерски умел уходить с балов. Для молодых холостяков вроде него, не считалось необычным внезапное исчезновение, оно лишь добавляло флер загадочности и порока. Но в этот раз все оказалось сложнее. Слишком Манс стал скандальной фигурой, а его происхождение не позволяло ему стать настоящей парией. Он раскланивался уже с третьим знакомцем, когда понял, что Лэн давно не попадался ему на глаза. Манс нашел взглядом мать: Лэна возле нее не было, зато Изабелла крутилась рядом. Это обнадеживало. Манс извинился, прикинувшись, что у дверей его ждет очередной товарищ, и заспешил к выходу. Тревога внутри до того туго сплелась со злостью, что Манс был почти уверен, что когда найдет Лэна, то… Воображение рисовало много громких слов, Манс не мыслил, конечно, о расставании, но и о примирении тоже подумать не мог. Объявили котильон, и Манс возликовал — он знаменовал окончание танцев и тот факт, что всеобщее внимание будет приковано к танцорам. Котильон часто служил последним шагом перед предложением, и был куда интереснее каких-то там беглых графов и актеров. Манс выскользнул в коридор. В целом — это был тупик. В вестибюль отсюда было не попасть, зато давало время передохнуть. Манс заметил в дальнем конце, у одного из внутренних окон высокого мужчину. Манс не узнал его, просто угадал, что это Лэн. Так ли много мужчин могло смотреть на бал из окошка? Манс почти бегом подошел к нему и замер. Ничего из того, что он хотел сделать сейчас, не подходило ни к месту, ни ко времени. — Ты, — прошептал Манс, — идем! Он развернулся и так же стремительно пошел к внутренним комнатам дома. Это было очень плохо и чертовски невежливо, но покуда все не перейдут в обеденную залу — шанса уйти у них не было. Лэн опешил, он еще никогда не видел Манса таким. И… Хотя сознание пыталось сообщить ему, что стоит волноваться, что Манс разгневан и нужно что-то ему сказать, успокоить, объяснить, Лэн беспокоился ничтожно по сравнению с тем, как был рад, что Манс вышел с бала. Что он вообще подошел к нему, а не выбрал противоположную сторону. Сильнее тревоги оказалось и внезапное чувство, что нахлынуло на Лэна от одного лишь голоса Манса. Оно было жарким, горячим и плотно обосновалось внизу живота, голова немного закружилась. Манс почти приказывал и возражать было невозможно. И не нужно. Лэн хотел бы подойти или даже взять Манса за руку, но не посмел. Страшно не было, тревога внутри наоборот была очень деятельной, сил вдруг стало столько, хоть беги марафон. Лэн бы мог достать для Манса эдельвейс на вершине горы или что-то подобного масштаба. Хотя предпочел бы просто любить его. Лорьен точно понимал, что он делает. Послушно, не сказав ни слова, он шел за Мансом куда-то вглубь дома, но это было совершенно не важно. За Мансом Лэн пошел бы и на край света. Манс толкнул третью из попавшихся им дверей, понятия не имея, что им откроется. Лишь бы комната оказалась пустой. В комнате было темно, свет с улицы почти не освещал ее, Манс пропустил Лэна вперед, а в следующую секунду захлопнул дверь и прижал Лэна к ней. — Какого черта ты здесь забыл? Манс прижимал руки Лэна к двери, и сам почти вжимал его в дверь. — Ты же сказал, что она… Манс замолк, собственно, Лэн вроде бы не говорил ему, что Николь ему безразлична. Не прямо, только… — Для кого ты пришел? — прошептал Манс. Лорьена обдало дыханием Манса: пьянящее, смешанное с алкоголем, оно казалось порывом ветра. Знойного и жаркого. Лэн поймал пуговицу на фраке Манса, бесстыдно подаваясь к нему бедрами. Манс еще не был с ним вот таким, но Лорьен не только не испугался, он почувствовал скорее восторг. Сердце билось и льнуло к Мансу, дыхание прервалось, Лэн забыл как дышать, и чрезмерность воздуха туманила разум сильнее. Лэну нравилось даже, что Манс ревновал, хотя он не этого хотел и даже не догадывался, что… Манс оказывается настолько не готов им делиться. Даже танец — это слишком? И внутри все кружилось, ликуя. Лэн сильнее подался к Мансу и выдохнул прямо в губы: — Для себя. И, видимо, для тебя. Я хотел увидеть, посмотреть, как она живет после всего, что было между нами. И я убедился, что как она ни кичилась и не стеснялась меня напоказ, так и жениха своего оценить не может. Я хотел, чтобы ей было больно, чтобы она пожалела. Мне все удалось. Наверное, я несправедлив и зол, но… Мне понравилось видеть это. А что до меня — сатисфакция удалась, Николь больше мне не интересна. Лэн понимал, что звучит жутко, ему и самому было немного страшно от себя сейчас, но любой подвох, любую неправду, Манс бы почувствовал, а… — Я чудовище, — выдохнул Лэн. Будь Манс чуть дальше, Лэн ухнул бы в это чувство с головой, а еще в страх, что он такой на самом деле не может быть никем любим, и уж тем более, не достоин Манса, но Манс был. И Лэн смотрел ему точно в глаза, не моргая, дышал им одним, чувствовал, как Манс вжимает его в дверь всем собой, его жар и его тело, и хотел сейчас гораздо больше, чем думал. Ему хотелось даже больше, чем обычно, хотелось, чтобы Манс мог полюбить его и чудовищным. Слова Лэна странно отрезвляли, но Манс не мог уже отступить. — И это было важнее меня? — прошептал он. Подпитанная шампанским и недавним напряжением ярость не уходила, Манс с пугающей ясностью сознавал, как нужно ему сейчас… Забрать Лэна, даже если тот не будет согласен. Ведь… Черт возьми, ведь это-то Лэн ему обещал. Не оставлять его больше, не уходить вот так… — Ты хоть представляешь, что я почувствовал, когда не нашел тебя дома? Опять… Манс не мог больше держаться, не дожидаясь ответа, он поцеловал Лэна. Зло и грубо, успевая выдернуть его рубашку из брюк. — Ты обещал мне, — выдохнул Манс, накрывая ладонью член Лэна и торопливо отщелкивая пуговицы ширинки. — Обещал! Манс дернул ворот рубашки Лэна, прикусил нежную кожу на шее, в полной мере осознавая, что оставит след. Лэн перед ним был таким… Желанным и нужным, необходимым как воздух. Так было всегда, но Манс уже почти забыл, как эта необходимость превращается в боль, ведь он должен был отпустить. Но теперь Манс не мог. Его не волновало ни что это чужой дом, ни что Лэн заслуживает большего, чем такие вот приставания у двери. Насколько Лэна не забрало шампанским на банкете, настолько сейчас пьянило поцелуями Манса. Его слова не останавливали, они лишь подтверждали Лэну всю его чудовищность, а… Манс говорил, но не отпускал. Его взгляд был жаден, усмешка горька, а губы обжигающи. Укус был настоящим, таким, от которого Лэн чуть не вскрикнул, но эта боль была восхитительной. Манс не отказывался от него, Манс требовал, управлял и вел. Член Лэна в руке Манса твердел, набухал и ложился в его ладонь, как влитой. И Лэна размазывало по двери. Желание становилось лишь сильнее, Лэн не мог вымолвить ни слова, не мог и действовать, не мог сползти вниз и принести Мансу извинения минетом. Манс, конечно, был прав, но не оставлял шанса сделать хоть что-то по-своему. И Лэн таял, вцепляясь в Манса сильнее, чтобы только тот не ушел. Лэн не мог даже с пуговицами справиться, зато мог подставлять шею поцелуям-укусам, упираясь в дверь затылком, мог облизывать губы, мог, чуть отстраниться и встряхнуть руками лишь на миг отрываясь от Манса, чтобы рубашка упала. Напряжение было таким, что не отпускало больше. Лэна выгибало дугой, и капли пота стекали по груди к пупку, струились по позвоночнику, а волосы прилипли к щеке, заползая в рот. Страшно было только, что Манс остановится. Лэн сделал усилие и смог найти подобие голоса и выдохнуть: — Еще… Он знал, что говорить стоит вовсе не об этом, но чувствовал себя воском в руках свечного мастера, и даже три буквы едва сложились в слово. Лэн не стоял почти на ногах, его удерживали только дверь и Манс. И Лорьен хотел продолжения. Он надеялся, что… Манс позабудет о том, как его бережет. Лэн не сопротивлялся и не отталкивал, и сейчас это распаляло сильнее. Манс обхватил его за бедра, качнулся к Лэну, и вдруг вместо претензий откуда-то из глубины выдохнул: — Я люблю тебя. Лэн пил этот полу-вздох полу-стон, чувствуя, как сходит с ума окончательно. Он мог бы сказать так много в ответ, но чувств и ощущений оказалось слишком много. Лэн задыхался ими и только откликался на каждое прикосновение Манса жадным стремлением к нему — еще ближе. Манс почти не помнил себя, только чувствовал Лэна. Его кожу под губами и под пальцами, то, как Лэн трепетал и колыхался навстречу, словно пламя. Брюки Лэна сползли на пол, Манс уверенно водил рукой по его члену, чувствуя, как собственное возбуждение все восходит и восходит. Лэн потянулся к нему, потянул руку к брюкам, расстегивая их. Манс застонал. Он резко развернул Лэна к себе спиной, уткнувшись носом в его волосы, скользнул губами по плечам. Лэн податливо выгнулся навстречу. Он упирался ладонями в дверь, едва стоя на ногах, чувствуя каждый поцелуй Манса. Лэн сильнее прогнул спину, ожидая как Манс, возьмет его, наконец. Лэн знал, что при том, как он напряжен, наверное, это будет не так просто, может болезненно, но отчаянно ждал именно этого, подаваясь к Мансу все ближе, мечтая, чтобы Манс рукой коснулся его затылка и потянул к себе за волосы. Манс хотел бы быть нежнее, хотел бы больше думать о Лэне, но сейчас его любовь была горячей и пугающей. Манс и сам не заметил, как рука его утонула у Лэна в волосах. Манс провел языком по позвоночнику Лэна, находя капли пота на Лэне восхитительными, а его всего неожиданно своим. Даже если только сейчас. Остановиться было невозможно. Тем более, что Лэн глухо стонал каждый раз, как Манс сильнее касался напряженным членом входа. От каждого прикосновения Лэн чуть вздрагивал и льнул ближе, словно пытаясь насадиться. Манс позабыл обо всем, хотя и помнил, как его мальчик нежен, но он… Почти нарывался, беззастенчиво открываясь навстречу. Манс придержал его за бедро одной рукой, второй, не отрываясь от члена Лэна. Он уже почти не ласкал, просто не выпускал его из рук, такой горячий и твердый. А потом Манс сомкнул веки сильнее и вошел, оттягивая Лэна на себя за волосы. Тот был сумасшедше узким, и Манс замер, внезапно понимая, что слишком резок, но Лэн вдруг мотнул головой и рванулся на встречу, насаживаясь глубже, сам набирая темп, не давая себе и секунды привыкнуть. — Люблю, — выдохнул Лэн шепотом, чуть царапая дерево двери. Никому Лэн не готов был отдаваться так, как Мансу. Внутри все горело, а член в ладони Манса становился все напряженнее. Лэн почти не чувствовал боли, только ощущение, что он принадлежит Мансу полностью, и это не страшно. Это именно так, как Лэн хотел, а Манс никогда себе не позволял. — Люблю, — Лэн сказал это громче, и его звонкий голос заглушил на миг тишину. Лэн так надеялся, что Манс услышит его, и все объяснения, что наступят потом, окажутся гораздо короче и проще. Это было безумие. Гораздо большее, чем когда-либо раньше, но Мансу было так нужно знать, чувствовать… Это «люблю», это тихое «твой», что Лэн говорил ему в такие моменты. Оно стирало все. Прошлые уходы Лэна, его женщин, мужчин, обиды и страхи Манса. Манс чувствовал Лэна, слушал его голос, целовал его плечи, снова и снова забываясь и отдаваясь сам. Манс сходил с ума и приходил к Лэну, к этому удивительному чувству, что Лэн не уйдет. Оно пьянило похлеще шампанского, и злость медленно сходила на нет, оставляя только страсть и много-много любви. Манс все еще не понимал поступка Лэна. Но его словам сейчас не верить не мог. Не верить каждому движению Лэна, его дыханию, его оргазму. Манс и не ожидал, но Лэн кончил первым. Он кончал одновременно в ладонь Манса и сжимался вокруг него. И утопая в Лэне, забирая его так глубоко, чувствуя, как он кончает, Манс не мог больше сопротивляться себе. Тому знанию, что его собственная любовь простит Лэну все. А уж дурацкий бал вовсе не имел больше никакого значения. Манс сделал медленное движение вперед, очень нежно, но и очень глубоко, и Лэн поддался навстречу, для свой оргазм и чувствуя, как Манс кончает с ним вместе. Лэн мог бы пересчитать звезды, что мелькали перед глазами, и кажется у каждой из них были у кого глаза, у кого улыбка Манса. Манс тяжело оперся о дверь, придерживая второй рукой Лэна. — Безумие, — тихо выдохнул Манс и поцеловал Лэна в затылок. — Ты вечно толкаешь меня на безумства. Чертовски хотелось упасть, пусть даже прямо на пол и обнимать Лэна. Говорить не хотелось, все мысли скользили по грани сознания, таяли в запахе Лэна, а возбуждение и злость сменились нежностью. И может так, как сейчас было лучше, чем даже если бы Лэн остался ждать Манса дома. Лэн едва дышал, но чувствовал, что прикосновения Манса изменились: теперь его поддерживающая ладонь была теплой, родной. Манс не отдалялся, а Лэн даже если хотел бы — не смог пошевелиться. Тело наполнилось удовольствием и истомой, колени слегка дрожали, а внутри все ощущалось так, словно Манс еще был внутри, удивительно приятно и садняще больно на выходе. Но это чувство лишь будоражило, позволяя снова повторять в голове, то, что было, и как было. Лэн отмер не менее чем через минуту, развернулся к Мансу лицом, а потом сполз по двери вниз, садясь на пол и утягивая Манса за собой. Лэн переплел их пальцы, подул на светлые пушистые волосы Манса, чтоб не щекотали щеку, и потерся о нее носом, потом уткнулся лбом Мансу в плечо, пряча расползающуюся по лицу неконтролируемо-счастливую улыбку. — Ты… — выдохнул Лэн, а потом все же сформулировал: — Мааанс… Как безумец ты невероятно хорош, ничем не хуже, чем актер, лекарь или… Просто ты. Мне кажется, что ближайшие минут десять я не встану. Лэн легонько прикусил кожу на плече Манса, чуть дразня: — Было потрясающе… Мне стоило прийти в это тухлое место, хотя бы ради этого! Восторга было многовато и Лэн поспешил продолжить: — Но все же… Прости. Я не хотел расстроить тебя, лишь позлить ее. Я уже сказал, но повторю: я люблю только тебя. Я буду только с тобой. Но было бы еще лучше, если бы для подобных безумств мне не приходилось так расстраивать тебя. Манс вздохнул и чуть мотнул головой, потом потерся носом о макушку Лэна. — Тебе ведь ужасно нравится это — сбивать с меня всю пристойность и благоразумие? Ты хоть понимаешь, что мы вообще-то могли разминуться? Отсюда можно выйти на улицу только через окно. Манс представлял себе немало неприятных сценариев, но все они сейчас имели мало значения. И то, что Лэн любит, конечно, было гораздо важнее, чем все другие его поступки, как бы они ни были нелогичны. Манс ведь любил его именно таким: упрямым, своевольным и даже немного безумным. — Нравится, — согласился Лэн, — очень, — он коснулся виска Манса губами. — Когда ты непристойный — это нечто… Было бы обидно, если бы мы не попробовали. Лэн улыбался, ему было уже не так страшно осознавать свою ужасность. — А окно… Смотри, какие они большие, может нам и правда стоит уйти именно так? Манс тихо рассмеялся, у него совершенно не находилось возражений, и это было… странно? То, что сейчас он не злился и был действительно доволен вечером. Не хотелось даже сказать Лэну, что как бы тот ни обещал, он остается ужасно непослушным. — Я знаю лучший способ применить твой запал, — Манс притянул Лэна к себе. — Эффектных выходов на сегодня достаточно, лучше подумай о продолжении вечера дома. Глаза Манса сверкнули, отражая почти отсутствующий свет из окна, Лэн сглотнул: одно слово «продолжение» уже означало так много… — Мы сделаем все, как ты захочешь. Обещаю, — прошептал Лэн.