С тобой и без тебя

       1665 год.       Корпус французских войск под командованием доблестного Жака де Колиньи с честью вернулся из владений Габсбургов на родную землю. Ликующая столица Франции, украшенная триумфальными арками, флагами, торжественно встретила героев, покрывших себя неувядаемой славой в ожесточённом сражении при Сен‑Готарде. Во главе колонны ехал сам Жак де Колиньи, в парадном мундире, с гордо поднятой головой. Его лицо, отмеченное следами суровых испытаний, светилось сдержанной гордостью за своих солдат. Яркое утреннее солнце озаряло позолотой штандарты и начищенные доспехи. В честь победителей вечером в ратуше состоялся торжественный ужин, где звучали тосты во славу французского оружия и его доблестных сынов, отстоявших честь нации.              Маршал дю Плесси‑Бельер, увенчанный славой в битве с турками на территории Габсбургов, по воле короля остался в Париже на рождественские праздники, заверив Анжелику в своём коротком послании, что вернётся в Плесси после дня Богоявления.       Но что значило для неё это обещание после двух лет одиночества и ожидания — долгих, томительных лет, когда каждый рассвет напоминал о разлуке ? Ведь они провели вместе всего несколько дней после венчания — короткий, ослепительный миг, озаривший их союз. И после долгого ожидания — лишь сдержанное письмо, да слухи о подвигах, которые доносились издалека, напоминая, что Филипп принадлежит не ей, а славе, войне, королю… Сердце сжималось от горечи: отсрочка, ещё одна отсрочка, прикрытая благовидным предлогом.       Два года… За это время тишина её покоев стала почти осязаемой, а эхо собственных шагов — невыносимым напоминанием об одиночестве. И вот он, её муж, где‑то там, в сверкающем Париже, окружённый почестями и восхищением, в то время как она снова должна ждать — ждать, считая дни, цепляясь за обещание, которое, возможно, значит для него куда меньше, чем для неё       И все–таки она с нежностью вспоминала несколько дней, проведённых с мужем после скромного венчания в часовне Плесси. В белоснежном замке, окружённом заснеженными деревьями, ночью они предавались самой смелой ласке, насыщаясь друг другом, а днём ограничиваясь лишь улыбками и лёгкими прикосновениями. Несколько дней счастья, каждый час которых был прекрасен и наполнен до предела. Они пролетели быстро, эти дни, — в трепетном огне рождественских свечей, как во сне. В эти головокружительные дни счастье переплеталось с грустью. Анжелика старалась запомнить каждое мгновение, чтобы потом, когда Филиппа не будет рядом, возвращаться к ним в своих мыслях.       Анжелика поверила в смерть своего первого мужа. Барон де Сансе, её отец, навязал брак с ним против её воли. Граф де Пейрак — Великий Лангедокский хромой с изувеченным лицом — с первых дней их брака поражал её широтой своих взглядов на мир и душевной щедростью. С терпением и деликатностью он обучал юную жену искусству любви в отеле Веселой науки в Тулузе. Жоффрей, подобно Пигмалиону, создавая из дикарки Пуату свою Галатею, открыл для Анжелики окружающий мир во всей его многоликости и красоте. После четырёх лет, пролетевших после его гибели, боль утраты уже не ощущалась так остро, как в первый год. Годы, проведённые в Тулузе, остались в памяти Анжелики на всю оставшуюся жизнь.       «Жоффрей, ты обрёл покой в вечности!» — с грустью произносила она, вспоминая его.       Филипп покорил её своей любовью, которую пронёс через годы, которые они провели вдали друг от друга. Маленькое пламя разгоралось сильнее во время нечастых и случайных встреч и даже после расставания не угасало полностью. После казни графа де Пейрака Анжелика долго не могла избавиться от мысли, что его страшная смерть навсегда разлучила её с Филиппом. Маркиз дю Плесси-Бельер, вступив в брак с вдовой казнённого преступника без согласия короля, мог вызвать недовольство и даже гнев своего сюзерена. Однако Филипп, не желая больше терять Анжелику, без колебаний связал себя узами брака перед своим отъездом из Плесси. Два года… Для Анжелики это время показалось бесконечным.              После отъезда Филиппа маленькие дети Анжелики переехали в замок Плесси. Просторные галереи и комнаты замка наполнились их звонкими голосами, шумом и возней. Анжелика вынуждена была закрыть оружейную, где хранилась фамильная коллекция оружия, и комнаты Филиппа, куда так и тянуло неугомонных сорванцов. Даже любящей детей Барбе так и не удалось добиться послушания от Армана и Флоримона. Только четырёхлетний Кантор, добродушный и спокойный малыш, не доставлял няне особых хлопот.       День рождения младшего сына был связан с самым тягостным событием в жизни Анжелики. В этот день графа де Пейрака, знатного сеньора из Тулузы, заживо сожгли на Гревской площади в Париже, обвинив в колдовстве, магии, безбожии и других страшных преступлениях. А поздно вечером в больнице для бедных «Отель-Дье» на свет появился его сын. Анжелика приняла из рук повитухи крошечное создание, укутанное в лоскут ткани. В этом приюте для бедных, словно в ночном кошмаре, со всех сторон до неё доносились плач, стоны и жалобы.       Голубые глаза Армана, её первого сына, линия его рта и манера гордо вскидывать голову, откидывая белокурые волосы со лба, всегда напоминали Анжелике Филиппа, его отца. Их незаконнорождённый сын считал себя приёмным ребёнком Анжелики и в любой момент мог задать вопрос о своих настоящих родителях. Не зная, как Филипп решил поступить с Арманом, она с нетерпением ждала возвращения мужа, не смея раскрыть мальчику правду о его рождении.       Многочисленной прислуге и дворецкому пришлась по душе новая маркиза дю Плесси-Бельер. Они оценили её добродушный и открытый характер, которые стали для них противовесом высокомерию и строгости их сеньора. В рослом конюхе Валентине, который седлал для нее лошадь, Анжелика узнала старого приятеля, с которым в детстве плавала в лодке по речушкам и крохотным озерам в Монтелу, среди зарослей дягиля, незабудок и мяты.        Благодаря дельным и бесценным советам управляющего Молина Анжелике удалось вложить часть денег, переданных графом де Пейраком незадолго до своего ареста своему деловому партнёру, в успешные торговые предприятия. Молин лучше всех понимал Анжелику. Находивший удовольствие в труде, он не считал её занятия коммерцией предосудительными. Необходимость обеспечить будущее Анжелики и будущее сыновей графа де Пейрака считал заслуживающей уважения причиной.       Две поездки в Париж в обществе эконома, необходимые для подписания контрактов и деловых встреч, внесли некоторое разнообразие в уединенную жизнь маркизы дю Плесси. Она так и не решилась встретиться со старыми знакомыми из придворной знати, решив, что появление бывшей графини де Пейрак, а теперь маркизы дю Плесси-Бельер, в салонах столицы будет преждевременным.        Один из вечеров в Париже, проведённый в обществе иезуита Раймона де Сансе, ее брата, оказался одним из приятных последних событий в жизни Анжелики. Она узнала последние новости о старшей сестре Ортанс, о младших братьях Дени и Альбере, о младшей сестре Мари-Аньес, фрейлине королевы, и рассказала брату о жизни старого барона де Сансе, который тихо доживал свой век в старом замке Монтелу в обществе няни Фантины и старых тётушек. Раймон сдержанно встретил новость о втором браке сестры. Он так и не смог избавиться от своей неприязни к маркизу дю Плесси, и лишь закрытость, свойственная иезуитам, удержала его от высказываний по поводу замужества Анжелики. Он охотно пообещал найти наставника для её мальчиков.       

***

      Во время ежедневных прогулок по Ньельскому лесу Анжелика любила подниматься на холм, с которого открывался живописный вид на старую римскую дорогу — её каменные плиты, выщербленные веками, уводили взгляд вдаль, к туманной линии горизонта.       В один из январских дней Анжелика остановила лошадь на вершине холма и огляделась. Воздух, пропитанный влажной свежестью оттепели, обволакивал лицо едва ощутимой прохладой. Ветерок донёс тонкие запахи прелой листвы, мха и далёкого дымка из труб. На влажной земле, покрытой серо‑рыжей прошлогодней травой, разбросало островки снега — уже не пушистые и белоснежные, а потемневшие, с неровными краями, будто кто‑то небрежно кинул серо-белые мазки на холст природы. Ветки кустарников и редких невысоких деревьев покрылись влагой: каждая веточка сверкала крошечными каплями, словно украшенная россыпью тусклого хрусталя. Ивовые прутики склонялись под тяжестью этой водяной вязи. Следы зверей и птиц, отпечатавшиеся на раскисшей тропе, рассказывали немую историю ночных скитаний: вот цепочка аккуратных отпечатков лисьих лап, а чуть поодаль — неровные штрихи заячьих прыжков. Зимнее солнце, выглядывая из‑за туч, освещало серую громаду Ньельского леса. Лучи, бледные и рассеянные, скользили по верхушкам деревьев, выхватывали из полумрака корявые ветви дубов и бросали на землю длинные, причудливые тени. Туман стелился над низиной, окутывая стволы деревьев полупрозрачной дымкой, а в просветах между туч проглядывали клочки бледно‑голубого неба.       Анжелика глубоко вдохнула и улыбнулась: в этом зыбком, переходном состоянии природы было что‑то завораживающее — словно сама земля затаила дыхание перед грядущим обновлением.       «Не самое лучшее время для путешествий», — первое, что пришло ей в голову, когда она заметила двух всадников, которые показались из-за поворота на каменистой римской дороге. Анжелика направила лошадь к краю обрыва. Когда расстояние между ней и всадниками сократилось, ей удалось лучше рассмотреть их. В посадке первого было что-то до боли знакомое — небрежное и в то же время изящное. Когда всадники подъехали ещё ближе, у Анжелики уже не осталось сомнений — это был Филипп. Она узнала и его лакея Ла-Виолетта, который ехал позади. Не сомневаясь, что на лошади не удастся спуститься с крутого холма к дороге — земля была влажной и скользкой из-за снега — Анжелика быстро спешилась и, подбежав к краю склона, закричала:       — Филипп…!       Всадники остановились. Подхватив одной рукой шлейф амазонки, а другой цепляясь за тонкие ветки кустарников, молодая женщина стремительно бросилась вниз. Её лёгкие сапожки с трудом удерживались на влажной земле. «Если я не сорвусь и не скачусь к подножию холма, это будет настоящее чудо», — мелькнула в её голове запоздалая мысль.       Во время стремительного спуска краем глаза Анжелике удалось заметить, что Филипп соскочил с коня и бежал ей навстречу.       — Какое безрассудство! — сердито выговорил он, когда она влетела в его распахнутые руки. — Вы же могли разбиться! И что прикажете мне потом с вами делать?!       То плача, то заливаясь счастливым смехом, она так и не ответила ему, а только крепко обхватила его за шею. Филипп не смог устоять перед искушением и, приподняв жену, закружил её. Осыпая поцелуями мокрое от слёз лицо, он наконец нашел губы и утонул в долгом томительном поцелуе.       Опустив Анжелику на землю, немного отстранился и обернулся к Ла-Виолетту, который с улыбкой наблюдал за ними:       — Ну что ты замер, дурень? Поднимайся наверх! Госпожа маркиза сядет на твоего коня.       Ла-Виолетт, продолжая ухмыляться, привязал коня к ближайшему дереву и направился к подножию склона. Рассматривая крутой спуск, он покачал головою, и, очевидно, не желая свернуть себе шею, зашагал вдоль обрыва, решив выбрать для себя более безопасный вариант подъёма.       Тусклое небо постепенно озарилось странным, призрачным светом — он просачивался сквозь плотную пелену облаков, окутывая мир мистической дымкой. В этот миг, будто по незримому велению, с небес начали падать снежинки. Они кружились в медленном, почти ритуальном танце — крошечные кристаллы, мерцающие в загадочном свете, словно волшебные искры. Ветер утих, словно боясь нарушить эту чарующую тишину, и снежинки, освобождённые от его порывов, опускались на землю с необыкновенной лёгкостью — плавно, неторопливо, будто боясь потревожить мгновение, полное сокровенного смысла для двоих, стоящих на дороге. Снег укутывал всё вокруг мягким, пушистым покрывалом: ветви деревьев, дорогу, лошадей, что стояли неподалёку и осторожно встряхивали гривами.       Филипп и Анжелика стояли посреди заснеженной дороги, тесно прижавшись друг к другу, — снежинки ложились на их плечи, таяли на ресницах, оседали на волосах, а они не замечали ничего вокруг. В этом мире были только они: тепло их объятий, дыхание, смешивающееся с морозным воздухом, и взгляды, в котором читалось больше, чем могли бы выразить слова. Тишина вокруг была живой — она дышала, шептала что‑то едва уловимое, но в ней отчётливо звучало главное: любовь, которая согревала сильнее любого огня, — любовь, остановившая время в этом заснеженном мгновении.       Как только в конце подъездной аллеи показались два всадника, всё пришло в движение в Плесси. Обитатели замка, предупреждённые Ла-Виолеттом, высыпали наружу — от седовласого дворецкого до юного конюха — и выстроились вдоль каменной лестницы.       Спешившись у парадных дверей, маркиз дю Плесси с улыбкой кивнул челяди, которая мгновенно затихла в почтительном приветствии. Затем он обернулся к Анжелике, которая всё ещё сидела на коне, с раскрасневшимся от быстрой езды лицом. Подбежав к ней, он подхватил её за талию и помог спуститься с мужского седла.       — Я вынужден ненадолго оставить вас, сударыня, — сжимая ее пальцы, предупредил он и в сопровождении Ла-Виолетта направился в свои покои.        «А мне нужно переговорить с Барбой, — Анжелика поспешила в комнаты сыновей. — Пусть наконец проявит строгость к детям. Они не должны докучать Филиппу в его первый вечер в Плесси после долгого отсутствия».       Мальчики уже знали о возвращении хозяина замка. Флоримон и Кантор отнеслись к новости равнодушно, а вот Арман был в полном восторге. Он хотел поскорее увидеть господина маркиза, о котором вспоминал все два года, что прошли с момента его отъезда. Анжелике пришлось проявить настойчивость, чтобы убедить сына отказаться от встречи с сеньором дю Плесси в этот день. Волнение Армана по поводу возвращения Филиппа ещё раз напомнило ей о необходимости серьёзного разговора с мужем.              Когда она распахнула дверь в комнату Филиппа, он только вылез из ванны и неторопливо надевал широкий светло‑серый халат из мягкого бархата. Ткань легко скользнула по плечам, на мгновение мелькнули очертания великолепных мускулов — чёткие линии плеч и рук, отливающие бронзой в мягком свете свечей.       Ла‑Виолетт тут же бросился собирать одежду своего господина, разбросанную по всей комнате.       «Мне следовало постучать, прежде чем врываться», — с опозданием подумала Анжелика и замерла в дверях, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец.       Филипп, заметив её, направился к ней широкими уверенными шагами. Она невольно улыбнулась, взглянув на лицо мужа, обрамлённое влажными завитками коротких волос. Капли воды сверкали в них, словно россыпь крошечных алмазов. Его лицо казалось более юным и свежим, без видимых следов усталости, несмотря на то, что он провёл три дня в седле.       Лакей подошёл к алькову и привычным движением откинул покрывало на постели — тяжёлое, расшитое золотыми нитями. Поправил подушки, стряхнул невидимую пылинку с покрывала и замер в ожидании дальнейших распоряжений, склонив голову. Филипп, проследив за ним, кивком головы приказал Ла‑Виолетту удалиться.       «Каков наглец!» — возмутилась про себя Анжелика, заметив насмешливую улыбку выходящего верзилы. Его глаза на мгновение встретились с её взглядом. В них читалось что‑то донельзя самодовольное, будто он знал какой‑то секрет.       «Что он себе ещё напридумывал?» — мысленно добавила она.       — Нам необходимо переговорить об Армане, Филипп, — без предисловий заговорила Анжелика, когда за лакеем захлопнулась дверь. Её голос, чуть дрогнувший, выдал её волнение, хотя лицо осталось спокойным.       Подойдя к окну, выходящему в парк, Анжелика залюбовалась заснеженными деревьями. Иней серебрился на ветвях, а редкие лучи зимнего солнца пробивались сквозь хмурое небо, создавая причудливую игру света и тени на сугробах. Она машинально поправила складки платья и глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.       — Он вспоминал вас и с нетерпением ждёт встречи, — Анжелика обернулась к мужу. В её глазах мелькнула смесь тревоги и надежды.       С наполненным бокалом в руке Филипп подошёл к ней и остановился рядом. Даже в расслабленной позе он сохранял гордую осанку. Несколько мгновений он молча смотрел на жену, затем сделал неторопливый глоток.       — Наш сын вырос, — добавила Анжелика после недолгого молчания, её голос стал тише. — Он станет задавать вопросы… Захочет узнать о своих родителях.       Филипп, нахмурив брови, сделал ещё глоток и, поставив бокал на резной столик у окна, повернулся к Анжелике. Некоторое время он пристально рассматривал её — трепет ресниц, едва заметную дрожь губ.       Наконец он расправил плечи и решительно заявил:       — Нет смысла скрывать от него правду. Он должен узнать, что я его отец!       — Но я не готова к таким откровениям, Филипп! — с беспокойством воскликнула Анжелика, невольно сжав руки. — Я была женой Жоффрея, когда он родился. Арман — всего лишь маленький мальчик, он не способен понять, что в наши юные годы нас разлучили обстоятельства, которые не зависели от нас. Всё это слишком сложно для детской души.       Она отвернулась к окну,       — Дайте мне ещё несколько лет, — её голос смягчился, стал почти умоляющим. — Я постепенно открою правду, чтобы не ранить его сердце.       Филипп стоял рядом, возвышаясь над Анжеликой, — высокий, широкоплечий, с властной осанкой. Глаза, полуприкрытые веками, пристально рассматривали её — в их глубине таилась смесь насмешки и чего‑то более глубокого, почти первобытного. Она уловила лёгкий аромат вина, исходящий от его губ. Улыбаясь, он притянул её к себе и обнял за талию — движение было одновременно плавным и властным, не оставляющим места для сопротивления. И все же Анжелика нетерпеливо отстранилась и с досадой, в которой сквозила едва уловимая дрожь, произнесла:       — Вы не придаёте значения моим словам!       — Будьте снисходительны! — губы Филиппа шевельнулись в лёгкой, едва заметной усмешке. — Глядя на вас, сударыня, я не готов вникнуть в ваши глубокомысленные сентенции. Мы можем обсудить это завтра.       В его пристальном и потемневшем взгляде явственно читалось желание. В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками шагов лакеев и служанок в галерее, да шуршанием шёлка юбок.       — Вы со мной и так доступны, — невозмутимо заговорил Филипп, сопровождая свои слова приглушённым смехом, от которого по коже Анжелики разливалась горячая волна. — Два года на полях сражений, среди грубых солдат, без женщин… думаю, служат оправданием для меня.       — Без женщин! Хотелось бы поверить вам, господин мой муж, — с лукавой улыбкой сказала Анжелика, в её голосе прозвучала недоверчивая нотка.       — У вас появились сомнения? — брови Филиппа удивлённо приподнялись, а руки уверенно, на правах господина, обхватили жену за талию и притянули к себе.       Анжелика заметила, как в глазах мужа вспыхнул знакомый ей огонёк — яркий, всепоглощающий, заставляющий сердце биться чаще. Его дыхание стало прерывистым, а пальцы слегка дрогнули, сжимая её талию. Она опустила голову, но не из смущения — скорее, чтобы скрыть ответный огонь, разгоравшийся в её собственной душе. В этот миг весь мир сузился до расстояния между их губами, до биения двух сердец, всё быстрее и быстрее подстраивающихся под единый ритм страсти.       — Филипп, вы, вероятно, голодны, — неуверенно предположила она.       — Не могу поверить, что вы настолько наивны, мадам, — ухмыльнулся он. — Решив проникнуть в логово волка, вы должны были ожидать его нападения. Каждый день в течение этих двух лет я представлял нашу встречу. И сегодня, когда вы так безрассудно летели с вершины холма в мои объятия, я уже не сомневался, что в ближайшее время нам не следует расставаться!       Филипп склонился к Анжелике и прикоснулся губами к её щеке, затем — к мочке уха.       — Ужин подождёт, — прошептал он хрипло, сжимая её в объятиях с силой. — У меня голод иного рода…       Он решительно развернул Анжелику к себе спиной. Тёплое дыхание опалило её шею, а следом — лёгкие, почти невесомые поцелуи горячих губ оставили на коже огненный след. Захваченная вихрем его желания, она невольно запрокинула голову, подставляя шею его ласкам. Губы встретились — сперва робко, едва ощутимо, затем всё настойчивее, пока поцелуй не стал глубоким, опьяняющим, полным невысказанной страсти.       Руки Филиппа, дрожа от нетерпения, потянулись к шнуровке корсажа. Ткань заскользила вниз, обнажая плечи, спину, изгиб талии — каждая частичка её тела отзывалась на его прикосновения трепетом.       Когда халат соскользнул с плеч Филиппа, Анжелика замерла, заворожённая видом его тела. Широкие плечи с рельефными мышцами, перекатывающимися под смуглой кожей при каждом движении. Втянутый живот с чёткими линиями пресса. Узкие бёдра, обещающие силу и выносливость. Восхищенный взгляд молодой женщины заскользил по телу мужа, задерживаясь на каждой детали, впитывая каждую линию. Филипп уловил этот оценивающий взгляд — улыбка тронула его губы, а возбуждение вспыхнуло с новой силой, разливаясь по телу огненной рекой.       Он накрыл её своим телом — тяжёлым, горячим, жаждущим. Поцелуи сыпались один за другим: на губы, на шею, за ухо, вниз по плечу. Он вдыхал аромат её кожи — тонкий, шелковистый, сводящий с ума. Ладонь скользнула по изгибу талии, вверх, к груди, и замерла на мгновение, прежде чем накрыть её — пальцы ощутили, как участились удары сердца под нежной кожей, как напрягся сосок от его прикосновения.       Анжелика провела руками по его спине — гладкая, бархатистая кожа, едва заметные рубцы старых ран, знакомые до боли. Её пальцы впились в его плечи, притягивая ближе, ещё ближе.       Филипп хотел продлить этот миг — насладиться её затуманенным желанием взглядом, растянуть сладкую муку ожидания. Но смелые движения Анжелики одержали победу над его самообладанием: она обхватила его бёдра ногами, настойчиво притянула к себе, и вся его выдержка рассыпалась в прах.       Их тела слились в древнем, как мир, танце любви. Ритм нарастал — то медленный и тягучий, то стремительный и неистовый. Ласковый сбивчивый шёпот, прерывистое дыхание, слова любви, срывающиеся с губ: «Моя… Только моя…» — всё это опьяняло, утоляло жажду, но одновременно разжигало её с новой силой. Каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение говорили больше любых слов — о страсти, о нежности, о безграничной любви, что связывала их воедино.       Успокаивающие, лёгкие касания маленьких ладоней после полученного наслаждения погрузили Филиппа в ликующее блаженство — каждая клеточка его тела наполнилась теплом и покоем. Анжелика прижалась к нему, её дыхание едва ощутимо щекотало грудь, а затем, опустив голову ему на грудь, затихла. Он провёл ладонью вдоль её спины, ощущая под пальцами шёлк кожи, и вскоре мир перестал существовать и для него.              Филиппа разбудил тихий голос — нежный, чуть хрипловатый после сна:       — Не знаю, как вы, но я проголодалась, — прозвучало рядом.       Открыв глаза, он увидел смеющееся лицо жены.       — Я прикажу Ла‑Виолетту подать закуски и вино, — вздохнув, произнёс он, неохотно отрываясь от неё       — О нет! — с живостью возразила Анжелика, приподнимаясь на локте. Её глаза расширились, на щеках вспыхнул румянец — она вспомнила насмешливую улыбку на лице лакея и нахмурилась.       — Два года разлуки, и вы превратились в благочестивую ханжу? — улыбаясь, заметил Филипп. Потягиваясь, он не удержался и громко рассмеялся — звук его смеха разнёсся по комнате.