С тобой и без тебя

      Сесилия не могла припомнить, чтобы на тёмно‑синем небе Венеции было так много звёзд, как в эту ночь. Они сияли в торжественной тишине, создавая ощущение безграничности. Лишь изредка одна из них низвергалась, не ведая куда, озаряя отблесками синий бархат бесконечного пространства. Ночь утвердила своё безраздельное господство над Венецией. Луна, как огненный серп, назойливо заглядывала в окно небольшой комнаты Сесилии в доме лекаря Аннибала Касона. Её бледный свет скользил по старинным каменным стенам, выхватил из тьмы резной карниз. Внизу, под окнами, безмолвно струились воды канала, отражая россыпь небесных огней и дрожащие огни редких фонарей. Гондолы покачивались у каменных причалов, а их деревянные борта тихо поскрипывали, вторя шёпоту ветра, что играл с полотняными занавесками. В воздухе витал тонкий аромат морской соли, смешанный с запахом воска от догоревшей свечи и едва уловимый аромат сушёных трав. Туман, словно невесомая вуаль, поднимался от воды, окутывая мосты и фасады домов призрачной дымкой. В его зыбких очертаниях силуэты гондол казались мифическими ладьями, плывущими по реке забвения. Венеция, город дворцов и тайн, в эту ночь казалась неземной — застывшей между реальностью и сновидением, под неусыпным взором тысячелетних звёзд.       Какое блаженство погрузиться в глубокий сон! В спасительном забытьи нет боли, нет тревоги, нет тех образов, что врезались в память. Однако в который раз воспоминание о том, что произошло вечером, накрыло Сесилию тяжёлой серой тенью. Она перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка, зажмурила глаза, но перед внутренним взором всё равно всплывали детали — слишком яркие, слишком чёткие.       Сесилия пыталась считать вдохи, мысленно бродить по знакомым улицам Венеции — но каждый раз мысль неизбежно возвращалась к тому мгновению, когда мир раскололся на «до» и «после». Луна по‑прежнему заглядывала в комнату, отбрасывая на пол длинные, изломанные тени. Эти тени шевелились, играли с воображением, складываясь в очертания, которые Сесилия отчаянно пыталась не узнавать. «Это всего лишь ночь, — шептала она себе. — Всего лишь тени…» Но сердце не слушалось: оно билось неровно, то замирало на миг, то срывалось в бешеный ритм, будто пытаясь вырваться из груди. Сесилия подтянула колени к груди, свернулась клубочком, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от собственных воспоминаний. Но они уже пустили корни — глубокие, цепкие, — и теперь прорастали в каждом шорохе, в каждом дуновении ветра, в каждой секунде бессонной ночи.       «Витрувианский человек» — образ, созданный великим Леонардо да Винчи, представляет собой идеального человека в квадрате. Но люди, живущие на этой грешной земле, далеки от идеала.       Сесилия с восхищением рассматривала рисунок гения в библиотеке Фабрицио Контарини, где вдоль стен комнаты стояли массивные высокие шкафы, заполненные огромными тяжелыми фолиантами и небольшими книгами в переплётах из телячьей и буйволиной кожи, украшенных позолотой и медными вставками. Жоффрей, чей глуховатый голос за последние полтора месяца стал для неё таким привычным, рассказывал о последователях и учениках великого Леонардо, которые так и не пришли к единому мнению о том, что хотел сказать этим рисунком их учитель.       Девушка догадалась, что рассудок защищает её, настойчиво напоминая этот эпизод, а не то, что последовало за ним. В который раз события в доме на Рива-дельи-Скьявони вспыхнули ярким видением, отметая всё незначительное.       Женский и детские голоса, шум открываемой дубовой двери заставили её и Жоффрея поднять склоненные над рисунком головы. Следуя за лакеем, в библиотеку стремительно вошла очень красивая светловолосая женщина. Сесилия обратила внимание на её элегантный наряд. Голубой атлас облегал стройную фигуру, подчеркивая чарующую женственность, вероятно, иностранки, а вернее всего, француженки. А глаза, эти необыкновенные глаза, напомнили Сесилии всплески волн в родном Константинополе.       И что же так и не даёт ей вздохнуть полной грудью?       Птицей незнакомка подлетела к нему. Нет, не то! Жоффрей устремился к ней. Порывистые и нежные объятия двоих, прильнувших друг к другу, словно они желали стать единым целым. Глаза, наполненные влагой, прозрачные бирюзовые глаза, остановились на ней, но, очевидно, даже не заметили её. И Жоффрей, казалось, забыл о ней.       Чувственность объятий Жоффрея и незнакомки наполнила Сесилию ощущением потери и краха зарождающихся у неё робких надежд. А её, застывшую в эти мгновения, отвлек шум шагов. Вошли два мальчика в костюмах из темно-синего бархата. Белые кружевные воротники украшали их курточки. На детских крепких ножках — расшитые белые чулки и туфли с пряжками. Запомнились и забавные миниатюрные шпаги в белых портупеях. Мальчики держали в руках широкополые шляпы с пышными перьями. Детские головки украшали вьющиеся локоны: у старшего мальчика — черные, у младшего — темно-русые. Они нерешительно остановились у порога. Старший мальчик, поворачивая голову из стороны в сторону, стал разглядывать огромные темные шкафы с книгами. Бросилось в глаза его удивительное сходство с Жоффреем: те же точёные черты смуглого лица с черными глазами. Не осталось сомнений — это его дети.       Стараясь не привлекать к себе внимания, Сесилия выскользнула из комнаты и быстро спустилась по уже знакомой винтовой лестнице к пристани. Её не окликнули, не остановили. На лице гондольера отразилось удивление, но когда она вложила монету в его ладонь, он согласился отправиться на Джудекку.       На востоке забрезжил рассвет — бледная серая полоса на горизонте, серой дымкой заполнив комнату. Сесилия так и пролежала всю ночь напролет, почти без движения, уже не пытаясь заснуть, зная, что не удастся это сделать.       — За что вы так со мной, Жоффрей? — она произнесла эти слова с трудом, словно выдавливая их из себя. — Почему же не рассказали?       Сознание не смилостивилось и не принесло слёз облегчения. Туман обиды не позволил им пролиться. Вероятно, поэтому сеньор Рескатор с такой неохотой рассказывал о себе. Но зачем тогда изысканные комплименты, трогательные подарки, цветы, сласти, книги? Зачем прогулки в гондоле? Зачем эти требовательные и умелые губы дарили сладостное наслаждение. Жоффрей стал первым мужчиной, которого она не желала держать на расстоянии. Только с ним она сбросила свои покрывала, которые стали тяготить её, и надела наряд венецианки. Он обволакивал её лаской. Никогда мужчина не склонялся над ней с таким горящим взглядом. Это волнующая сладость. По ночам ей снились обжигающие сны, в которых она обнажалась перед ним. Просыпалась с горящими щеками и шептала молитву. Но молитва не заглушала желание. Теперь Сесилия понимала, почему её мать сбежала с отцом. Но она не знатная и своевольная венецианка, которой удалось пленить отважного турецкого капитана. Ей следовало проявить терпение и дождаться, когда Рескатор сделает первый шаг. Возможно, он воспринимал её всего лишь как забавную и красивую игрушку?       Сесилия неторопливо поднялась, подошла к небольшому столику у окна, на котором стоял поднос с едой. Заботливая Кончита принесла его ещё вечером. Вероятно, она недовольно сожмёт губы: Сесилия так и не притронулась к еде. Несколько глотков разбавленного вина утолили жажду. Вздохнув, девушка открыла дверь и спустилась по винтовой лестнице вниз, где между очагом и большим столом уже хлопотала Кончита. Что принесет новый день?              Кухарка Кончита считала себя королевой кухни. Всегда в курсе событий в высоком доме с множеством лестниц и переходов своего хозяина, лекаря Аннибала Касона, она покровительствовала красивой и молчаливой помощнице старого врача. От её внимательного взгляда не ускользнуло, что Сесилии всё ещё непривычно и неловко в наряде венецианки с откровенным декольте, неотъемлемым для жительниц лагуны. Заметив очередное нетерпеливое движение девушки, которым она пыталась приподнять корсаж, Кончита громко и раскатисто рассмеялась. Пригласив Сесилию в свою комнату, она достала из сундука белоснежную косынку с замысловатым кружевом и накинула её на плечи девушке.       — Теперь, дорогая, ты не выглядишь так, будто собираешься работать на Ponte delle Tette* (прим), зазывая клиентов. Закрепи косынку булавкой, и будет ладно.       В шкатулке, которую Сесилия получила в наследство от матери, среди прочих украшений нашлась серебряная булавка с рубином. Она прекрасно сочеталась с её нарядом.       Кончита, не поднимая головы от очага и помешивая деревянной ложкой в котле, обратилась к ней:       — Девочка, приходил муж Трианни. Она скоро родит. Наш хозяин просил передать тебе, чтобы ты после завтрака незамедлительно отправилась к ним.       У юной и черноволосой, тонкой как ласка, венецианки Трианни узкие бедра вызвали сомнения у Сесилии в благополучном исходе родов. Осталась надежда, что младенец не окажется крупным и не доставит серьезных неприятностей матери при появлении на свет. Поначалу молодая женщина спокойно разговаривала с ней, замолкая с болезненной гримасой при очередной схватке. Но вскоре у будущей матери пропало это желание. В перерывах между приступами боли она молча отдыхала.        В комнате хлопотала мать Трианни, которая показалась Сесилии надёжной и спокойной. Женщина принесла стопку чистых простыней, горячую воду в большом кувшине и большой медный таз. Сесилия подсунула одну из простыней под роженицу. Через некоторое время на полотне появилось темное кровавое пятно. Заметив беспокойство матери Трианни, Сесилия успокаивающе проговорила:       — Не волнуйтесь, сеньора! Нет для этого повода. Плохо, если пойдет светлая кровь и ее будет много.       Тихо и проникновенно разговаривая с молодой женщиной, Сесилия растирала ей поясницу, нажимая сильней во время схваток. Время до полудня прошло без особых изменений. Но после полудня Сесилия забеспокоилась: схватки шли одна за другой, а заметных перемен в состоянии Трианни не происходило. После очередной схватки Сесилия, приподняв рубашку, быстрыми и искусными пальцами ощупала живот. Смутные опасения подтвердились: малыш шёл ногами вперёд. При следующем расслаблении, обхватив живот и нащупав ребенка, она попыталась заставить его изменить положение. Трианни громко и протестующие закричала, стараясь вырваться из рук Сесилии. Началась очередная схватка. При следующем расслаблении целительница сделала новую попытку… И ещё… И ещё… , стараясь не замечать громких стонов и криков роженицы. Ещё в Константинополе научила себя, когда это необходимо, не принимать близко к сердцу вопли изнеженных обитательниц сераля во дворце султана.       Вскоре она потеряла счёт своим попыткам и не знала, сколько времени прошло с момента первой. Когда она уже почти отчаялась, неожиданно ее усилия увенчались успехом. Под её руками произошло столь долгожданное движение, и очертания живота Трианни изменились.       Опустив дрожащие руки, Сесилия глубоко вздохнула, испытывая огромное облегчение. Она вышла в соседнюю комнату, чтобы немного успокоиться. Её взгляд упал на мужа Трианни, который сидел перед камином, сгорбившись и обхватив голову руками. Взгляд будущего отца показался ей затуманенным. Сильный запах алкоголя в воздухе и пустой графин на буфете не оставляли сомнений в том, как он пытался справиться со своими страхами за жену и нерождённого ребёнка.       Сесилия вернулась в спальню. Схватки у будущей матери участились. Трианни стискивала зубы и тяжело дышала через нос, а когда боль становилась нестерпимой, громко стонала. Спутанные волосы, влажные от испарины, прилипли ко лбу, вискам. Лицо юной женщины покраснело от напряжения. Сесилии пришлось настойчивыми уговорами убеждать совсем обессилевшую от боли будущую мать приложить последние усилия для рождения дитя.       Наконец Трианни, упираясь ногами в матрас, с громким протестующим стоном потужилась, и между ног у неё показалась скользкая маленькая макушка. Младенец родился на руки усталой и счастливой Сесилии. Привычным движением перерезав пуповину, она, придерживая беспомощную головку ребенка, подняла его. У него открылись глазки. Маленький ротик требовательно издал первый пронзительный крик. Сесилия вытерла младенца полотенцем и, вложив палец между крошечных губок, очистила рот.       Умиротворённая Трианни, глядя на новорождённую дочь с лёгкой улыбкой, попросила:       — Пожалуйста, Сесилия, передайте моему мужу, что всё закончилось. Он, очевидно, не находит себе место от страха за нас!       Сесилия улыбнулась, испытывая некоторые сомнения, что молодой отец способен в полной мере оценить такое знаменательное событие в своей жизни. Но всё же вышла на кухню и потрепала по плечу молодого венецианца, уронившего голову на руки. Он повернул к Сесилии неподвижное и напряжённое лицо и посмотрел жалко и уныло.       — С ней всё хорошо, — ласково заверила Сесилия. — У вас родилась дочь!       Как только малышка, обессилевшая после столь мучительного вступления в жизнь, заснула рядом с матерью, Сесилия покинула дом счастливых родителей. Наблюдая, как сумерки окрашивают воду в лагуне со стороны Адриатики в серебристый цвет, а город с дворцами, базиликами по ту сторону залива — в темно-серый, она не спеша направилась к дому Аннибала Касона.              В Венеции, как уже знала Сесилия, положение женщин было не самым завидным — ни одной не позволят, как и ей, стать полноправным и самостоятельным врачом. Но она не сможет жить без медицины! В силу обстоятельств ей пришлось стать скромной и неприметной помощницей лекаря Аннибала Касона. Правда, он считался с её мнением и всегда прислушивался к её словам. Несколько месяцев назад Сесилия заметила у него первые признаки подагры. Аннибал Касон был уже немолод. Сколько ему осталось? Она копила маленькие золотые цехины, и это вселяло в неё надежду на возвращение в Турцию. Не в Константинополь, а куда-нибудь подальше от соглядатаев султана, например, в Антиохию или Тарс. Там она могла бы выдать себя за вдову и заняться медицинской практикой, помогая женщинам и детям. Забыть Венецию! Забыть Жоффрея! Стереть из памяти все воспоминания о нём.       Неутомимая Кончита все ещё хлопотала перед очагом, когда Сесилия вошла в кухню, где ароматы еды смешались с запахом дыма из очага, в котором пламя лениво лизало несколько поленьев.        — Кончита, если придёт сеньор Рескатор… , то… меня для него нет. Не хочу видеть его!       Служанка задержала на Сесилии внимательный взгляд, укоризненно покачала головой из стороны в сторону, но затем все же кивнула.

***

      Анжелика перед отъездом в Венецию всё отчётливей осознавала, что после того, как она получила письмо от графа де Пейрака, её жизнь с Филиппом распалась на две половинки — до послания и после.       В первой половине дня муж пропадал на охоте или разъезжал один по окрестностям Плесси. А когда возвращался в замок, то резко осаживал взмыленного, с пеной у рта коня, бросал поводья лакею и уходил в свои комнаты. Его отрывистые фразы во время совместных обедов и ужинов затрагивали только то, что касалось её путешествия в Венецию. Больше всего Анжелику задевал его холодный взгляд, который он направлял куда-то мимо неё. Она приняла это как данность и больше не предпринимала попыток заговорить с ним первой.        А её переполняли вопросы, на которые должен ответить Жоффрей. Почему он не дал о себе знать после своего чудесного спасения? Почему сделал это только через пять лет после костра на Гревской площади? Его приговорили к смерти, лишили состояния, вынудили покинуть Францию. Какой будет их встреча после таких событий?       Филипп сам выбрал двух лакеев, которые отправились с ней в Венецию, настояв, несмотря на возражения Анжелики, и на Ла-Виолетте, которому полностью доверял. С Анжеликой также отправились камеристка Тереза и Флипо, который упросил Анжелику взять его в поездку.       Через три недели после отъезда из Плесси они въехали в Падую под проливным дождём, который не прекращался с самого утра. Ла-Виолетт, промокший до нитки и заляпанный дорожной грязью, подъехал к дверце кареты и указал рукой на здание таверны.       Анжелика, Флоримон и Кантор, оставив багаж на попечение лакеев, последовали за добродушным хозяином, который пригласил их в свою таверну. Они расположились в двух просторных комнатах на втором этаже. На потолке которых среди фресок позолоченные купидоны в развевающихся одеждах надували свои пухлые щёки и дудели в рожки. Казалось, что эти жизнерадостные создания уже успели продегустировать все напитки, выставленные гостеприимным хозяином на прилавке таверны. Удобные и просторные кровати с саржевыми пологами и чистым бельём вселили в Анжелику надежду хорошенько отдохнуть, перед тем как отправиться вниз по реке Бренте к Венецианской лагуне.       В то время, когда усталая Анжелика с наслаждением залезла в ванну, наполненную теплой водой, Флоримон и Кантор после купания с аппетитом уплетали ужин.        Ла-Виолетт рано утром договорился с хозяином баржи, отплывающей в Венецию. Времени для сборов оказалось немного — баржа отправлялась до полудня. Два лакея остались в Падуе с каретой и повозками. Они должны были дождаться возвращения Анжелики и её сыновей.       Снаружи баржа имела довольно мрачный вид, но просторная каюта с широкими и мягкими сидениями, украшенная резьбой по дереву, оказалась довольно уютной. Стоя у борта, Флоримон и Кантор из-за всех сил старались вести себя как взрослые сеньоры, но то и дело забывали об этом. Переглядываясь, они громко вскрикивали и толкали друг друга локтями. Анжелика, стоя рядом с ними, оставалась в нерешительности между необходимостью сделать им строгое замечание и желанием обнять детские плечи. Она заметила, что за ними с улыбкой наблюдает венецианец, сенатор Марко Веньер, который возвращался на барже в Венецию из своего загородного палаццо на берегу Бренты.       Марко Веньер и сеньора Вероника Франко — эта пара привлекла внимание Анжелики еще на берегу Бренты. Венецианский сеньор представился ей и познакомил со своей спутницей на пристани в Падуе, когда все они с нетерпением смотрели на приближающуюся баржу.       Поручив Флипо присматривать за мальчиками, Анжелика спустилась в каюту.       Глядя на двух занятных мальчуганов и на их мать, очаровательную француженку, Марко Веньер вспоминал своих сыновей, которых родила ему Джулия. Прошёл уже месяц после его отъезда из Венеции.        — Что в ней такого, что вы бегаете к ней снова и снова, как свинья к кормушке, — в сердцах бросила Джулия при прощании перед его отъездом, убедившись, что сыновья не слышат её слов. Она разделяла его мнение: дети не должны догадываться, что от брака их родителей после двадцати лет осталась одна лишь видимость.        — У тебя нет повода для опасений, Джулия, — возразил он.       Ему не удалось удержаться от язвительности:       — Нас свели вместе Господь и алчность, и не разъединит любовь.       Отцу Джулии, банкиру Ленце, родственнику Папы, принадлежала половина Ломбардии. «Союз с Джулией Ленце — редкая удача для тебя, Марко, — сказал ему отец, сенатор Николо Веньер, показывая портрет будущей супруги. — Ты женишься на ней для блага Венеции».       В тот далёкий год он не посмел противиться воле отца.       — Мы не можем пожениться! — прозвучали его жёсткие слова двадцать три года назад при объяснении с Вероникой. — Вступая в брак, я должен помнить о семье Веньеров. Важен долг перед ней, а не наша любовь. Но ты желанна мне, Вероника!       — Значит, не настолько, если ты готов принести в жертву нашу любовь, Марко, — у Вероники тогда вырвался жест, полный обиды и отчаяния.       Ее слова полоснули по сердцу. В тот далекий день он смотрел на стремительно удаляющуюся девушку, ощущая, как разрывается сердце. И не находил себе места, зная, что совершил что-то непоправимое и жестокое.       Они встретились через несколько месяцев во дворце его дяди, Доменико Веньера, прокуратора Венецианской республики. Но в тот летний вечер в Венеции он уже сходил с ума от гнева и ревности, наблюдая, как Вероника Франко и министр Ромберти удаляются в гондоле. Следующим ее любовником стал адмирал Франческо Монтенегро. И другие… Его единственная любовь стала дорогой куртизанкой. Он злился на себя, на нее. Даже свадьба с Джулией стала для него незначительным событием. Он старался как можно реже бывать с этой чужой женщиной, не обладающей ни умом, ни чуткостью. Только через несколько лет он узнал, что мать Вероники, воспользовавшись отчаянием дочери после его отказа жениться на ней, принудила ее стать куртизанкой. Продавая свое тело, Вероника обеспечила безбедную жизнь для всей семьи Франко.       Прошло более двадцати лет после страшных дней суда инквизиции над Вероникой. Её обвинили в том, что обманом и колдовством она привлекает к себе мужчин. Тогда он мог бы потерять свою единственную любовь, если бы не встал открыто на её защиту перед тремя инквизиторами, дожем и сенаторами Венеции. После оправдательного приговора они бросились в объятия на глазах у всех. Их связь продолжается уже много лет, даря ему силу и желание жить.       Анжелика заметила пристальный взгляд сеньоры, лёгкой и гибкой, как тростинка, с золотыми, высоко подобранными волосами. Яркий натуральный цвет которых вызвал у Анжелики восхищение. А взгляд голубых и ясных, как летнее утро, глаз Вероники Франко мог бы покорить любого мужчину.       — Он ночами снится мне.       И днём я думаю о нём.       И сердце борется с умом.       В любви не знает он сомнений.       Он юн, красив и знаменит.       А власть его прикосновений       Меня чарует и манит.       Читала свои стихи очаровательная сеньора новой знакомой.       Слушая Веронику, Анжелика перевела взгляд в окно каюты на сеньора Веньера, стройного и худощавого мужчину, которому перевалило за сорок. Чёткие линии скул, словно вытесанное из мрамора лицо, прямые брови, большие карие глаза, полные энергии и силы, темные, с посеребренными нитями волосы — облик римского патриция.       Проследив за взглядом Анжелики, сеньора Франко, лукаво улыбаясь, спросила:       — Вы пытаетесь понять, кем мы приходимся друг другу?       И невозмутимо произнесла:       — Мы не супруги! Вот уже более двадцати лет мы любовники. Когда он женился на своей невесте, которую ему выбрал Николо Веньер, его отец, моя мать сказала мне: «Ты замахнулась слишком высоко. Брак — это сделка, договор между семьями. Для Марко брак по любви невозможен».       После непродолжительного молчания Вероника, откровенно разглядывая новую знакомую, произнесла:       — Вы очаровательны, сеньора Анжелика. Взгляд ваших удивительных глаз говорит о многом. Вы познали большую любовь! Но в прошлом, я уверена, произошла и трагедия в вашей жизни.       — Вы умеете читать по глазам? — стараясь скрыть смущение, спросила Анжелика.       — Да, иногда развлекаюсь, предсказывая судьбу, — закрыв на мгновение глаза и откинувшись на спинку сиденья, не стала отрицать Вероника. — Но должна признаться, сеньора Анжелика: я лишь делаю вид, что изучаю линии на ладони. Моё внимание приковано к желающему узнать своё будущее. Вспоминаю, что мне известно о нём.       Вероника улыбнулась обаятельной улыбкой, открыв два ряда безупречно белых зубов. Внимательный, изучающий и цепкий взгляд, брошенный венецианкой, не остался незамеченным для Анжелики.       «Сколько ей лет?» — пыталась она определить возраст грациозной и утонченной собеседницы.       — Значит, для вас линии на ладони ни о чем не говорят?!        — Ошибаетесь! Протяните вашу руку, сеньора!       Вероника перевела внимательный взгляд на ладонь Анжелики.       — Такой вязи мне прежде не доводилось видеть, — сказала она после недолгого молчания. — У вас довольно крупный большой палец, если его сравнивать с остальными. Обычно он в течение всей жизни не меняется. Скорее всего, вы упрямы, с собственным мнением, которое способны отстоять. Вашему мужу нелегко рядом с вами. А вот это бугорок Венеры.       Она показала на основание большого пальца. При этом уголки губ сеньоры Вероники поползли вверх.       — Как бы выразиться поделикатнее, — на губах венецианки заиграла насмешливая улыбка. — Скажу так: вашему супругу не нравится далеко уходить от супружеского алькова.       И невозмутимо договорила:       — Линия вашей жизни четкая. Здоровье отменное и останется таким. Но на линии жизни заметен разрыв. Как полагаю, она резко изменилась. А вот линия брака раздваивается — два замужества.       Анжелика молчала, затаив дыхание, изумляясь проницательности дамы, с которой всего лишь несколько часов назад познакомилась.       — У большинства людей двойные линии обрываются, но на вашей ладони вилка с длинными линиями! — сеньора Вероника удивлённо приподняла брови. — Надеюсь, вы не двумужница?       Анжелика принужденно рассмеялась, а венецианка в свою очередь отпустила её руку.       — На острове Лидо у меня палаццо, — заговорила Вероника, откинувшись на спинку сиденья после непродолжительной паузы. — У меня часто бывают поэты, которые читают свои стихи, художники, которых необычные, запоминающиеся лица вдохновляют на создание картин, а также сенаторы, министры, между разговорами о политике выбирающие себе любовниц, дарящих им иллюзию любви за звонкие монеты. Самое удивительное общество! Я пришлю вам, сеньора Анжелика, приглашение. Поверьте, вы не заскучаете в моем доме.

***

      Попрощавшись в Местре с сенатором Марко Веньером и сеньорой Вероникой Франко, Анжелика с сыновьями пересели из баржи в гондолу. Во второй — устроились Ла-Виолетт, Тереза и Флипо.       Две черные гондолы, заскользив по водной глади, направились к Гранд-каналу. Анжелика впервые лицезрела удивительнейший из городов мира в сияющем великолепии летнего вечера. Они проплыли мимо Зелёного рынка, где люди толпились у прилавков, заваленных плодами и цветами. Заскользили среди великолепных дворцов, затем под аркой моста Риальто. Наконец гондолы плавно свернули в тихий и узкий канал и прижались к влажным ступеням водной пристани.       — Это дом Фабрицио Контарини, сеньора, — речь гондольера прозвучала для Анжелики как смесь плохого французского и венецианского диалектов.

**

      С приближением полудня движение на каналах Венеции оживилось. Под аккомпанемент плеска воды доносились со всех сторон обрывки песен, распеваемых беспечными обитателями Светлейшей. Черная гондола, словно лебедь, плавно скользила по водной глади Гранд-канала в сестиери* (прим) Каннареджо. Мерцающая вода вспыхивала, играя солнечными зайчиками.       Перед изумленными глазами Анжелики, Флоримона и Кантора открывался не город, а коллекция сокровищ из золота и мрамора, кораллов, порфира и слоновой кости.       Удобно расположившись под навесом фельце*(прим.), Жоффрей улыбнулся, услышав громкие и восторженные восклицания Кантора и Флоримона, от которых они не удержались при виде золотого дворца семьи Контарини — Ка-д’Оро. Он и сам восхищался каждый раз, проплывая мимо этого чудного творения. В пышной красоте дворца соединились Запад и Восток. Необычная асимметрия оставляла странное и в тоже время чарующее впечатление. Каменное нежное кружево левой части напоминало о традициях великолепной Византии, а монолитная, отделанная мрамором, правая часть с высокими стрельчатыми окнами — «пламенеющую» таинственную готику Запада. Синий ультрамарин и красная киноварь, сусальное золото стен и колонн создавали сказочное впечатление.        — Эти дворцы, как сеньоры, выстроились в ряд вдоль канала и поддерживают друг друга, — воскликнул Флоримон, обращаясь к отцу.       Жоффрей сумел ещё накануне вечером во время ужина разрушить отчуждение и настороженность Кантора и Флоримона. Задавая им вопросы о продолжительном путешествии, он заставил разговориться сыновей.        — Да, Флоримон, это очень пожилые сеньоры, — графа де Пейрака позабавило сравнение сына. — У них готические и византийские улыбки.       Раздался мощный голос колокола со стороны площади Сан-Марко.       — А это голос Марангона — одного из пяти колоколов башни Сан-Марко, самый древний, — улыбаясь, объяснил он. — Несколько столетий он предупреждает жителей Венеции о нашествии врагов, приветствует королей и объявляет о смерти дожей.       Жоффрей заметил пристальный взгляд, обращённый на него, непривычно молчаливой Анжелики, который о многом говорил ему. В ней он скорее угадал, чем заметил прежнюю непосредственность своей юной жены, но уже более сдержанную. В её манерах, жестах появились шарм, изысканность знатной дамы. Вечером, сразу же после встречи, им так и не удалось поговорить наедине — после ужина Анжелика отправилась в комнату Флоримона и Кантора. Напрасно он ждал её в библиотеке. Вероятно, она решила отложить неминуемый разговор между ними на другой день, а он не стал торопить события.       Впервые в жизни этим вечером, в одиночестве, он пришёл к мысли, что если любовь женщины становится желанным призом и для её достижения мужчине потребуется приложить немало усилий, ухищрений, не обесценят ли все эти усилия саму победу? Не исключено, что достигнешь в конечном счёте только признательности женщины, скрытой под маской любви.       Любовь даруется свыше! Случайная встреча, взгляд… И протянутые нити окажутся прочнее, неразрывнее нитей, полученных искусством куртуазной любви, уловок обольщения.       Филипп дю Плесси-Бельер и юная дочь барона де Сансе… А что если этих двоих связала такая любовь, о которой грезят женщины и на которую не все мужчины способны? Страстное желание — как величайшая тайна в мире! Перед ней бессильны расчеты, компромиссы. Если этих двоих в юности связали именно такие нити любви. Перед которыми он, граф де Пейрак, умудрённый жизненным опытом, владеющий всевозможными способами обольщения, окажется бессилен.       Великий учитель искусства любви Ле Шаплен — к его знаменитому трактату обращались трубадуры Лангедока — не сумел дать ответы на все вопросы. Время создало и продолжает переплетать нити для причудливого полотна судеб для троих. В довершение всего, оно создало и преграды, которые он, возможно, не в силах разрушить.       Жоффрей с трудом отвёл взгляд от прекрасного лица молодой женщины. Сегодня вечером они непременно встретятся в тишине дома его друга Контарини.       Комнаты Анжелики, Флоримона и Кантора находились на верхнем этаже трёхэтажного дома Фабрицио Контарини. В Венеции жилые помещения располагались выше первого этажа, который обычно использовался для хозяйственных нужд, кладовых и кухни.       Анжелика спустилась по широким мраморным ступеням на второй этаж и оказалась в небольшой гостиной, обставленной изящной мебелью из чёрного дерева, украшенной инкрустациями из слоновой кости. В полумраке комнаты светилась лампа в виде причудливо изогнутых золочёных ветвей. С улицы доносились звуки: мерный плеск воды под гондолой, проплывающей мимо, и невнятные крики гондольера, предупреждающего о своём приближении из-за угла. Жоффрей сидел на низком восточном диване перед окном. Рядом с ним на столике стоял канделябр из венецианского стекла с пятью зажжёнными свечами. Отложив книгу в сторону, он, улыбаясь, жестом пригласил её присесть рядом с собой. Анжелика в это мгновение вспомнила молодого учёного, владельца дома, который в далёкие уже времена останавливался в отеле Весёлой науки в Тулузе.       — Жоффрей, где сейчас находится Фабрицио? — спросила она с тревогой в голосе. Охватившее смущение от близости Жоффрея заставило её задать вопрос о Контарини, хотя она не сомневалась, что сегодня между ней и графом де Пейраком произойдёт важный разговор, от которого зависит их дальнейшая жизнь.       — Ему пришлось покинуть Светлейшую, после того как сбиров инквизиции заинтересовали его смелые высказывания, — Жоффрей нахмурил брови. — Сударыня, он всегда был убеждённым противником извращённой философии и смело высказывал своё мнение. Вероятно, кто-то написал донос на него в Коллегию трёх*(прим.). После визита сбиров он отправился в Женеву.       — Но может ли инквизиция обвинить учёного только за его убеждения?       — Анжелика, дорогая моя, вспомните о Джордано Бруно, — усмехнулся Жоффрей. — Знатный венецианец Джованни Мочениго, называющий себя другом Бруно, написал на него донос. Венеция выдала его инквизиции, а после суда Джордано Бруно взошёл на костёр в Риме. Венеция — удивительный город!       В комнате воцарилась неловкая тишина, которую изредка нарушали звуки из открытого окна и шелест шелка юбок Анжелики. Оба были не в силах начать разговор, который рано или поздно должен был состояться.       Наступали сумерки, а вместе с ними приближалась гроза. Неземной, словно волшебный, свет разливался под облаками. Даже дом, который виднелся напротив окон через темнеющий канал, под нависшими тёмными тучами, казался более древним и мрачным, чем был на самом деле.       — Анжелика, нам не избежать объяснения, — мягко и спокойно сказал Жоффрей, нарушив молчание. — На вашем пальце я вижу кольцо со старинной гравировкой. За ним стоит маршал дю Плесси.       Он повернул голову и с улыбкой некоторое время разглядывал молодую женщину.       А в памяти Анжелики всплывали и его умение владеть собой, и проявления его несгибаемой воли, ума и учености. Его черты были настолько узнаваемы, что она неосознанно вздохнула с облегчением.       В едином порыве они неожиданно потянулись друг к другу. Жоффрей уверенно обнял Анжелику за плечи. Она не испытала неловкости, ведь его ласка была такой естественной для неё. В эту минуту им казалось, что не было тех пяти лет разлуки после загадочного исчезновения Жоффрея. С глубоким вздохом молодая женщина опустила голову на плечо графа де Пейрака, как когда-то делала в Тулузе. Привычное чувство доверия к бывшему мужу вернулось к ней.       — Согласитесь, сударыня, существует то, что мы должны непременно обсудить, — голос Жоффрея с хриплыми интонациями прозвучал озабоченно. — Но я должен признаться, что судьба моего друга очень беспокоит меня. Мы в далёкой юности вместе учились в Монпелье. Хотя нас и разлучила жизнь, мы остались друзьями. Его пребывание в Риме, Падуе, Лионе закончилось одинаково зловеще: он вынужден был каждый раз бежать, спасаясь от ареста.       За окном ослепительно вспыхнула молния, осветив гостиную, раздались оглушительные раскаты грома. Не обращая внимания на разыгравшуюся стихию, Жоффрей, повернув голову, улыбнулся, пристально вглядываясь в отрешенное лицо Анжелики. Его губы оказались в опасной близости. Он легко коснулся ими виска Анжелики. Она улыбнулась в ответ и доверчиво прижалась к нему.       Накануне вечером ей удалось избежать разговора с ним, после того как за поздним ужином он вкратце поведал историю своего спасения. Однако он так и не раскрыл причину своего молчания, которое длилось несколько лет. Во время дневной прогулки с детьми по каналам Венеции и по площади Сан-Марко, а также за оживлёнными обедом и ужином, слушая восторженные слова Кантора и Флоримона, Анжелика, наблюдая за Жоффреем, всё яснее осознавала, что отчуждение, которое, как ей казалось, должно было возникнуть между ними после пяти лет разлуки, так и не появилось. Она призналась себе, что в её жизни всё же очень недоставало Жоффрея.       Знакомые прикосновения нежных и манящих губ! Анжелика обняла за шею Жоффрея, не заметив, как он, не отрываясь от её губ, ослабил шнуровку корсажа.       — Словно белый бархат, — прошептал он, нежно касаясь полушарий.       Анжелика не сопротивлялась ласкам, склонив голову ему на плечо. Мягкий свет ламп и свечей завораживал, тепло, исходящее от мужчины, соблазняло отдаться всплывающему из памяти призыву любви.       Внезапно в небе сверкнула молния, озарив всю комнату. За ней последовал мощный раскат грома, сопровождаемый проливным дождём. Анжелике почудилось, что в высоком окне появился смутный силуэт Филиппа с саркастической улыбкой на лице. «Сударыня, любовь не терпит объяснений, ей необходимы поступки!» — так он сказал, настаивая на её встрече с воскреснувшим первым мужем.       Воздушный вихрь ворвался с лестницы и задул три свечи. Дверь от сквозняка громко захлопнулась. Анжелика вздрогнула. Туман любовного наваждения рассеялся. Молодая женщина почувствовала себя неловко.       — Я не могу, — прошептала она, отстраняясь от Жоффрея.       Анжелика поднялась с дивана и подошла к огромному столу с белой, с красными прожилками, мраморной столешницей.       — Что с вами? — вздохнул Жоффрей. — Что вас так напугало? Это всего лишь гроза! Впрочем, я догадываюсь! Вы вспомнили его?       — Да! Филипп — мой муж! — воскликнула Анжелика. — Я не могу обмануть его доверие!       Жоффрей молча поднялся и направился к столу. Он взял огниво и зажёг потухшие свечи. Анжелика отметила про себя, что он всё ещё слегка хромает. Она отвела взгляд к окну и стала наблюдать за жемчужными каплями дождя, которые скользили по оконному стеклу.       — Жоффрей, после вашего спасения вы не дали знать о себе, мне пришлось смириться с вашей гибелью, — произнесла она с горечью после затянувшейся паузы. — Я не смогу понять ваш поступок, что бы вы ни сказали в своё оправдание.       — Анжелика! Я не собираюсь оправдываться перед вами. Никакие слова не смогут оправдать моё молчание. Могу сказать лишь одно: я был уверен, что верный своему слову мэтр Молин сделает всё возможное, чтобы вы оказались в безопасности. К тому же, мадам, ваш кузен маркиз дю Плесси-Бельер позаботился о вас.       — После вашего ареста мне удалось добиться встречи с королём, но мои доводы оказались для него неубедительными, он с раздражением и гневом прогнал меня, — тихо произнесла Анжелика, погружаясь в прошлое. — Я должна была исчезнуть, как исчезают все жёны и дети опальных дворян. В те дни иногда меня охватывало такое отчаяние, ведь я потеряла всё: имя, мужа, беззаботную жизнь знатной дамы. А я была такой юной и так любила жизнь! Наши друзья, мои родные отвернулись от меня. Один Раймон, мой брат, не отказал мне в поддержке. Но ему вскоре пришлось отправиться в Рим. Только мои маленькие дети, беззащитные в этом жестоком мире, не позволили мне опустить руки. Дети оклеветанного, всеми позабытого, казненного графа де Пейрака. В первый год после костра на Гревской площади нашим приютом стал скромный домик, куда нас перевез Молин. Служанка Барба, малыши — вот круг общения из месяца в месяц.        «Многое изменилось с тех пор, — сомнений у Анжелики уже не осталось. — Я стала другой. Понимает ли это Жоффрей?»       — Я не обратилась к Филиппу, даже когда узнала, что он настойчиво расспрашивал при дворе о графине де Пейрак. Он искал нас.       Граф де Пейрак удивлённо приподнял брови. Прядь густых темных волос упала на его лоб, подчеркнув одну бровь.       — Вам будет трудно в это поверить, Жоффрей! — с грустью улыбнулась Анжелика. — Но, увы, трагичные события отдалили нас друг от друга. Я утратила веру во всё и во всех. После ареста Фуке Молин, зная какую роль сыграл суперинтендант в вашей опале, предложил мне переехать в Плесси, в довольно уединённый дом арендаторов. Именно там Филипп и нашёл нас. Только спустя два года после вашего исчезновения я поверила, что счастье всё ещё возможно для меня. Будущее улыбнулось мне. Если бы мы с Филиппом узнали о вашем спасении, то, несмотря на наши чувства друг к другу, наш брак оказался бы невозможен.       Волнение Анжелики постепенно улеглось Она подняла ясный и спокойный взгляд на Жоффрея и уверенно произнесла:       — Вы должны знать! Я люблю его! Для меня не имеет значения, что церковь может посчитать наш брак недействительным. Уверена, грех не так уж и велик, когда есть любовь! Перед отъездом Филипп сообщил мне, что церковь признает наш брак с ним недействительным, если вы обратитесь к Папе как граф де Пейрак и предоставите неоспоримые доказательства того, что я и Филипп заключили брак, уже зная о вашем спасении. В любом случае решение будет принимать Ватикан. Прошу вас не делайте этого, Жоффрей! Я не брошу Филиппа, даже если высшее духовенство примет вашу сторону.       Глаза Анжелики заблестели и волнение вновь охватило её.       Раздосадованный Жоффрей не узнавал в этой женщине, произносящей слова с такой страстью, прежнюю Анжелику.       — Сударыня, более десяти лет назад в кафедральном соборе Тулузы нас обвенчал архиепископ Тулузский, — произнес он после долгого молчания. — Вы могли бы тогда отказаться. Но не сделали этого. Я помню ваше решительное «Да!». В нашем браке у нас родились дети! Вы, должно быть, забыли о них, с такой страстью убеждая меня в своей любви к маркизу дю Плесси-Бельер. Хотел бы я знать, каким вы видите их будущее.       — Жоффрей, ваши слова несправедливы! — воскликнула Анжелика, приблизившись к нему. В мягком свете лампы и свечей её облик словно озарялся золотым сиянием, как у мадонн на полотнах старых мастеров. — Я всегда помнила о них. И я уже не та юная девушка, которая оказалась вашей избранницей по вашей воле. Выйдя замуж за Филиппа, я начала новую жизнь. Ваше сильное желание заполучить свинцовый рудник, который предназначался мне в приданое, решило мою судьбу много лет назад. Знатный тулузский сеньор даже не счёл необходимым познакомиться со своей невестой до свадьбы. У вас не было ни малейших сомнений в том, что бедная дочь обнищавшего дворянина испытает невероятное счастье после такого лестного для неё предложения.       Анжелика вспомнила, как сопротивлялась навязанному ей браку, но воля старого барона де Сансе оказалась сильнее. В её памяти всплыли жестокие и угрожающие слова мэтра Молина. Сколько событий произошло после её возвращения из монастыря Урсулинок!       — Когда вспоминаю нашу жизнь в Тулузе, я уже не сомневаюсь, что стала для вас одним из ваших удачных приобретений, вернее, вашим творением, в которое вы вложили столько души, старания, что, право, вам жаль расстаться с ним.       Анжелика ненадолго замолчала, после того как произнесла эти слова. Её голос звучал отрывисто и уверенно.        — Мы с Филиппом похожи, — её лицо осветила нежная улыбка. — Мы дети Монтелу и Плесси. Нас объединяет нечто неосознанное. Мы ссоримся и миримся, разочаровываем друг друга и злимся. Но я уже не представляю своей жизни без него. Вы с вашим ироничным умом решите, что это слепая страсть. Возможно, вы правы! Но я знаю, что после нашей случайной встречи перед моим неминуемым замужеством он любил меня долгие годы, не надеясь на счастье. Я была для него далёкой несбыточной мечтой, от которой он не желал отказываться.       Голос Анжелики задрожал. Её невидящий взгляд и нежность, с которой она произносила слова, глубоко тронули Жоффрея. Однако внезапная ревность сразу же охватила его, словно обжигающий огонь. «Кто знает, что происходит иногда в душе другого человека. Я не всегда понимаю, что творится даже в моей собственной».       — Я не уверен, сударыня, что маркиз дю Плесси способен оценить по достоинству глубину ваших чувств к нему! — сказал он.       — Вы даже не знакомы с ним! — воскликнула Анжелика с возмущением. — Как вы осмеливаетесь судить его?       — Я считаю, что жизнь научила меня разбираться в людях! — сказал Жоффрей с невозмутимым видом. — После нашей встречи у меня сложилось впечатление, что маркиз дю Плесси — холодный и высокомерный человек, не способный на глубокие чувства.       — Когда вы встречались с Филиппом, Жоффрей? — Анжелика не смогла скрыть своего изумления.       — Ваш супруг так и не счёл необходимым рассказать о нашей встрече в Плимуте накануне Рождества? — усмехнулся граф де Пейрак.       — Вероятно, у него была веская причина для этого! — растерянно произнесла Анжелика, ошеломлённая последними словами Жоффрея. Её задела скрытность мужа, но меньше всего она желала, чтобы об этом догадался Жоффрей. — И это уже не имеет значения! — воскликнула она, справившись с волнением после неожиданного открытия. — Ваше письмо передал мне Филипп. Он настоял на нашей встрече, уверяя, что смирится с любым моим выбором. Я не сомневаюсь, что он давно любит меня, но пока не научился ещё полностью доверять мне. Он скорее молчалив, чем разговорчив и скорее недоверчив, чем открыт. Но это не имеет значения. Я люблю его уже очень давно. В Тулузе всё вокруг дарило мне ощущение безоблачного счастья. Мы жили в роскоши. Вы окружили меня заботой. Было трудно противостоять течению этой беззаботной жизни.       Анжелика осознала, что наконец высказав всё, что накопилось на душе, она сможет без сожалений оглянуться на свою прошлую жизнь. После долгих сомнений и мучительных колебаний она почувствовала мир и спокойствие в душе. «Жоффрею придётся смириться с этим».       После короткой паузы она снова заговорила:       — Возможно, именно поэтому в те дни воспоминания о Филиппе казались мне такими далёкими. Но когда мы встречались, всё возвращалось. Рядом с ним я забывала обо всём на свете.       — Анжелика, я хочу знать только одно! — внезапно спросил Жоффрей. — Вы изменяли мне?       Этот неожиданный вопрос поразил Анжелику. Кровь прилила к её лицу. Однако, решив быть откровенной во всём, она после некоторого колебания спросила:       — Какое это имеет значение после всего, что произошло между нами?       — Не уклоняйтесь от ответа! — произнёс Жоффрей, крепко сжав губы и с трудом сдерживая гнев. — Отбросьте ваши уловки, сударыня! Перестаньте лицемерить!       — Это случилось в Париже… Всего один раз! Я решилась на встречу с ним наедине, считая, что должна рассказать об Армане. Это было как наваждение, неподвластное разуму!       — Сколько красивых слов, чтобы оправдать себя! — на лице графа де Пейрака появилась саркастическая улыбка. — Я всегда подозревал, что в вас есть что-то от женщин, которые всегда стремятся к любовным наслаждениям и ищут телесных утех.       Слова Жоффрея прозвучали для Анжелики как эхо, горькое эхо разочарования.       — Вы жестоки! — мягко произнесла она. Её взгляд, устремленный на него, выражал печаль и сожаление о том, что невольно причинила боль Жоффрею. И уже с раскаянием она договорила:        — Я могла бы скрыть это от вас сегодня….       — Когда вы планируете вернуться во Францию? — с раздражением прервал её Жоффрей. Он отвернулся и встал спиной к ней, глядя на пелену дождя за окном.       — Кантор непременно желает побывать на вашей шебеке, — донёсся до него грустный голос Анжелики. — Он мечтает о море, и это тревожит меня. Очевидно, он унаследовал любовь к морским путешествиям от моего старшего брата Жослена, который в шестнадцать лет покинул Монтелу, чтобы отправиться в плавание, и с тех пор никто не знает, что с ним и где он. Жоффрей, думаю, нам стоит остаться в Венеции ещё на какое-то время. Не хочу лишать Флоримона и Кантора радости общения с вами. Кроме того, нам необходимо обсудить их будущее.       Наступило долгое молчание, которое прерывалось лишь отдалёнными раскатами грома и шумом дождя, стучащего по стёклам. Даже собственное дыхание и дыхание Жоффрея казались Анжелике слишком громкими. Он отошёл от окна и приблизился к ней вплотную.       Лицо Жоффрея с знакомыми шрамами и тенью хмурого взгляда показалось Анжелике далёким, словно они и не были близки в те несколько мгновений, когда обнимали друг друга. Между ними пролегла пропасть из долгих лет, проведённых вдали друг от друга.       — Жоффрей, вы, вероятно, слышали о поэтессе Веронике Франко, — прервала молчание Анжелика, которое становилось всё более тягостным, — мне довелось познакомиться с ней и сенатором Марко Веньером на барже, когда мы добирались из Падуи в Местре. Она пригласила меня на один из вечеров в своё палаццо на острове Лидо, уверяя, что там собирается самое интересное и изысканное общество: сенаторы, художники и поэты.       — Вероника Франко… Да, поэтесса, в прошлом известная куртизанка. Марко Веньер… Насколько я знаю, он является её постоянным любовником уже много лет…       Он что-то сказал. Каким чужим Жоффрею показался собственный голос: ровный, спокойный, слегка насмешливый. Усилием воли он заставил себя вглядеться в лицо Анжелики, словно впервые. Взгляд проследил излом бровей, погрузился в глубину зелёных глаз, ласкал золотистую кожу, обегал волосы цвета тёмного золота. Неужели это её стоны он когда-то заглушал поцелуем? Это она пила его желание с его губ? С готовностью бросалась в омут вожделения в жаркие ночи в отеле Веселой науки в Тулузе. Почему же так стучит в висках? Нет, до этого дня он не знал её! Она застыла перед ним, как незнакомка. Но осознание того, что перед ним женщина, которую, как оказалось, он совсем не знал, странным образом помогло справиться с охватившим его разочарованием. Переведя дыхание, Жоффрей вернулся в действительность.       — Веньер, — повторил он, даже не заметив, что сказал вслух.       «Сесилия… Она, рассказывая о себе, уверяла, что её мать из семьи Веньеров».       Жоффрей вспомнил, как Сесилия сбежала в день приезда Анжелики.        «Что за наваждение?»       Его охватило раскаяние при воспоминании о том, как он жестоко поступил с этой прелестной девушкой. Он не посчитал необходимым рассказать ей о своей семье.       «Мне следует объясниться с ней как можно скорее», — решил он, после того как в конце разговора с Анжеликой почувствовал пустоту. Это решение вернуло ему душевное равновесие. Разрыв с Анжеликой неизбежен. Жоффрей принял его как данность.

***

      Хмуро окинув неприветливым взглядом высокую и худощавую фигуру вошедшего сеньора, который поклонился ей с учтивой непринужденностью, Кончита, служанка в доме лекаря Аннибала Касона, подошла к нему вплотную.       — Сесилии нет в доме, — бросила она сурово. — С сыном привратника она отправилась на Лазаретто-Ново за травами.       — Если сеньора, позволит, я дождусь её возвращения, — вежливо произнёс мужчина.       — Я не сеньора, а служанка уважаемого всеми врача Аннибала Касона, — произнесла Кончита тоном, не предвещающим ничего приятного для собеседника. — И вот что я скажу, сеньор Рескатор!       Она подбоченилась, упираясь ладонями в свои пышные бедра, и подступила вплотную к долговязой фигуре графа де Пейрака.       — Оставьте в покое бедную девочку! Она сирота, без мужа. У вас и в мыслях нет жениться на ней. Она только готовится перейти в веру своей матери. А вы навлекаете на неё вечное проклятие…       Служанка неожиданно замолчала — за входной дверью послышались шум и голоса. Вошла Сесилия с большой корзиной, полной увядших цветов, стеблей и листьев. За ней вошёл подросток с небольшой лопатой.       — Сеньора Сесилия, прошу вас уделить мне немного вашего внимания, нам необходимо поговорить, — Жоффрей, пристально взглянув на вошедшую девушку, отметил, что она прикрыла глубокий вырез корсажа кружевной накидкой, скреплённой булавкой с рубином. Этот камень, словно капля крови, алел на груди Сесилии, приковывая к себе внимание.       Девушка, поставив корзинку на стол, внимательно посмотрела на графа Пейрака. Вздохнув, она направилась к двери, ведущей в соседнюю комнату.       — Проходите, сеньор Рескатор, — предложила Сесилия, открывая дверь.       Жоффрей вошёл в комнату, где разложенные на сушильных рамах травы заполнили пространство своими тонкими и душистыми ароматами. Жоффрей уловил запахи розмарина, лаванды, руты и базилика. Над небольшим очагом на железных крюках висели пучки трав для горячей сушки. Решетчатые полки заполнили стены. Он обратил внимание на разнообразие ступок, пестиков, чаш для смешивания, ложек различной величины на темной дубовой столешнице стола, стоящего посреди комнаты. Все принадлежности, аккуратно расставленные в определенном порядке, выглядели безупречно чистыми.