С тобой и без тебя

      Когда лакей, которого дворецкий из отеля на Фобур-Сент-Антуан отправил в Плесси, сообщил Анжелике об аресте Филиппа, она лишилась дара речи. Её муж в Бастилии… Эта зловещая темница, как наваждение, преследовала её на протяжении всей жизни. Её первый муж, Жоффрей де Пейрак, попал туда и исчез на долгие годы после жестокого показательного спектакля, устроенного королём. Что же уготовила судьба Филиппу — неужели столь же мрачная участь?       Кровь отхлынула от лица Анжелики. Её пальцы, которые ещё минуту назад сжимали кружевной платок, бессильно разжались — ткань скользнула на пол. В груди стало трудно дышать, каждый вдох давался с мучительным усилием. Казалось, воздух в комнате сгустился и превратился в вязкую массу. Анжелика вспомнила рассказы парижан о том, как люди исчезали за стенами Бастилии — без суда, без вестей, без надежды.       «Нет, — мысленно возмутилась она, — только не Филипп!»       Гонец, стоявший в стороне, с тревогой наблюдал за ней, не решаясь нарушить тяжёлое молчание       … — Вы должны отправиться в Версаль, мадам, — убеждал Анжелику Молин с такой настойчивостью, что она всерьёз задумалась о нарушении приказа мужа не покидать замок. Роль этого протестанта в делах семейства дю Плесси и в её жизни была настолько значительна, что давала ему право говорить с ней подобным тоном.       — Только за королём остаётся последнее слово, когда речь идёт о судьбе таких знатных дворян, как мессир дю Плесси‑Бельер, — продолжал управляющий. — Его Величество находится под влиянием нескольких близких ему по духу людей. Возможно, королевский наместник провинции, докладывая о смерти офицера королевских драгун, исказил достоверные факты. Кто‑то же должен рассказать королю о жестокости капитана Монтадура — иначе правда так и останется погребённой под ложью.       Трудно было отказать в логике умному управляющему. Анжелика под его натиском всё больше склонялась к мысли, что поездка в Париж неизбежна, но сомнения всё еще не отпускали её.       — Отправляйтесь одна, оставьте детей в родовом замке их отца, — настаивал старый гугенот. — Я не покину Плесси до вашего возвращения. За его стенами никто не посмеет тронуть семью католика.       Он на мгновение замолчал, потёр подбородок и заговорил, понизив голос:       — Несомненно, король твёрдо решил искоренить всякое разделение в государстве — и прежде всего религиозное. Его цель ясна: «Одно королевство, один закон, одна вера». Он видит в гугенотах угрозу единству Франции — угрозу, которую надобно устранить.       Управляющий сделал паузу, очевидно, взвешивая каждое слово:       — Вспомните, мадам, как всё шло эти годы: сначала ограничения, потом постепенное ужесточение мер. Закрытие протестантских храмов, запрет на их богослужения, преследование пасторов…       — Да, я помню, — вздохнула Анжелика. — Но неужели нет другого выхода? Должен же быть какой‑то иной путь…       Молин наклонился чуть ближе:       — Король не просто преследует гугенотов — он выстраивает порядок, где нет места инакомыслию. И в этом свете арест мессира дю Плесси‑Бельера может оказаться не просто наказанием за поединок у замка барона де Рамбура, а следствием проявления сочувствия к «еретикам», то есть неповиновение королю.       Он помолчал, давая Анжелике осмыслить сказанное, и добавил твёрдо:       — Но у вас есть неоспоримые преимущества, мадам. Вы — знатная дама, верная подданная короны, католичка. У вас есть доступ к придворным кругам, есть связи, есть дар убеждения. И ещё то, что всегда находит отклик в сердце любого монарха: редкая, блистательная красота. Все знают, какое впечатление она производит на нашего короля. Пусть она станет вашим союзником. Вы сумеете донести до сюзерена правду — ту правду, которую исказили завистники и клеветники. И если вы сумеете убедить короля, что мессир действовал именно ради вашего спасения, у вас появится реальный шанс добиться королевской милости.       Старый гугенот выпрямился и закончил решительно:       — Отправляйтесь в Версаль. Используйте всё, что даёт вам ваше высокое положение, и не бойтесь выйти за рамки обычного красноречия, если того потребует дело. Король должен оценить преданность… и иные ваши несомненные достоинства. В конце концов, Его Величеству будет трудно отказать очаровательной подданной.       Молин медленно прошёлся по комнате и остановился перед Анжеликой. С пристальным вниманием вглядываясь в её лицо, он, понизив голос, вкрадчиво произнёс:       — Порой достаточно одного красноречивого, многообещающего взгляда…       Прокашлявшись, он деликатно опустил глаза, нарочито углубившись в изучение витиеватого орнамента маленького бюро, перед которым сидела Анжелика. Она с возмущением вскинула глаза на управляющего, её брови сошлись на переносице.       — Это недостойная игра, Молин! — усмехнулась она с горькой иронией.       — Вы сделаете правильный выбор, мадам, — мягко сказал он. — Сердце подскажет вам верный путь.       Повисла долгая, гнетущая пауза. В комнате было слышно лишь тиканье часов. Наконец Анжелика выдохнула, словно отпуская что‑то внутри себя, и твёрдо заверила:       — Хорошо, я постараюсь донести до короля истину.

***

             Париж уже пробуждался и наполнялся ремесленниками, торговцами, слугами, спешащими по своим делам, когда ранним утром карета маркизы дю Плесси въехала в город. На узких улочках, вымощенных булыжником, ощущался тяжёлый, въедливый запах нечистот, стекавших по канавам; он смешивался с дымом из печных труб и едва уловимым ароматом свежего хлеба. По Сене сновали лодки, гружённые бочками с вином, тюками шерсти, дровами и сеном; лодочники перекликались хриплыми голосами, а чайки с пронзительными криками кружили над водой, высматривая добычу.       Экипаж, запряжённый четвёркой выносливых лошадей с блестящей от утренней сырости шерстью, миновал Новый мост и направился в сторону улицы Фобур‑Сент‑Антуан. Стук копыт гулко разносился по просыпающимся кварталам, эхом отражаясь от фасадов домов с узкими окнами и резными балконами.       За массивными коваными воротами отеля маркиза дю Плесси всё замерло в тревожном ожидании. Ставни закрывали окна, на ступенях лежала опавшая листва. Швейцар подбежал к карете и поспешно поклонился:       — Мадам… Мы все очень надеялись в скором времени увидеть вас…       Внутри особняка царила гнетущая тишина. Слуги, выбежавшие навстречу Анжелике, смотрели испуганно, опускали глаза и торопливо отступали в сторону. В воздухе витало немое отчаяние, ощутимое почти физически, — как и холод, пробирающий до костей. В малой гостиной маркиза застала горничную, которая торопливо складывала дрожащими руками в сундук какие‑то бумаги. При виде хозяйки девушка побледнела, листы выскользнули из её пальцев и разлетелись по полу.             — Что ты делаешь? — строго спросила маркиза; её голос прозвучал резко и властно.       — Простите, мадам… Господина арестовали… Нам велели… — голос горничной дрогнул, глаза наполнились слезами, а губы задрожали. — Нам приказали подготовить дом к опечатыванию…       Из кухни доносились приглушённые голоса: слуги переговаривались шёпотом, как заговорщики. Анжелика подошла ближе и услышала обрывки разговора:       — Куда нам теперь? У меня трое детей…       — Говорят, король не прощает ошибок. Его милость переменчива, как ветер в марте…       — А если особняк конфискуют? Что станет с нами?       Она замерла на пороге, ощущая, как в душе закипает гнев — горячий, обжигающий, сметающий охватившую растерянность. Пальцы невольно сжались в кулаки. Переступив порог кухни, молодая женщина обвела взглядом застывшую челядь и громко произнесла:       — Слушайте меня внимательно все! Пока нет повода для ваших глупых страхов и уныния. Вам до сегодняшнего дня исправно выплачивали жалованье, не задерживали ни единого денье, не так ли? Так извольте отрабатывать его с удвоенным усердием! Приведите дом в порядок: в комнатах холод, сырость и запустение. Протопите камины, чтобы тепло разогнало это гнетущее настроение. А теперь — за работу! Да поможет вам Господь. И разожгите огонь в камине моего кабинета: мне необходимо написать несколько писем.       «Всё должно быть подчинено одной цели — надо найти способ вытащить Филиппа из стен этой каменной могилы. Любой ценой!»       Слуги с растерянным видом переглянулись. Кто‑то поспешно вытер глаза, повар Жаник расправил плечи, две служанки перекрестились. В кухне раздались звуки шагов, заскрипели табуреты, зазвенела посуда.

***

      Анжелика отправила посыльного с запиской к Нинон де Ланкло, в которой попросила о встрече наедине. Ещё по пути в Париж решила, что только куртизанка, с ее тактом, уравновешенностью, может выслушать ее и дать дельный совет. Об этой женщине, тонкого ума и удивительной красоты, давно ходили легенды по всему Парижу. Она отвергала институт брака и жила для любви. На слуху у всех были её высказывания:       «Я предпочитаю быть свободной и ненавидимой, чем любимой, но в цепях… Красота без ума — крючок без наживки… Любовь — это искусство, которому следует учиться. Без знаний она превращается в обман».       Даже в свои сорок с лишним лет она обладала удивительной притягательностью, перед которой не могли устоять ни юные аристократы, ни умудрённые опытом вельможи. Её тёмные, с лёгкой рыжинкой волосы, уложенные в сложную причёску, оттеняли безупречную белизну кожи, а живые карие глаза, казалось, видели собеседника насквозь. В очаровательной улыбке всегда таилась лёгкая ирония. Не бывая при дворе, она, тем не менее, прекрасно разбиралась в его интригах благодаря большому кругу друзей среди придворных и откровениям своих могущественных любовников. И судила обо всём здраво, хотя и с некоторой долей цинизма.       Дом в тихом аристократическом уголке на улице Турнель встретил маркизу дю Плесси теплом и изысканной роскошью. В прихожей окутал нежный аромат лаванды и воска. Служанка в скромном сером платье с белоснежным чепцом, обрамляющим её хорошенькое личико, почтительно склонила голову и провела гостью через анфиладу комнат в небольшую гостиную, наполненную утончённой элегантностью. Стены комнаты покрывала тиснёная кожа оливкового оттенка с позолотой. Высокие окна обрамляли тяжёлые бархатные портьеры цвета спелой вишни, подхваченные золочёными шнурами с кистями. У камина, сложенного из резного камня, стоял изящный секретер с инкрустацией; рядом — пара мягких кресел с резными ножками и обивкой из голубого дамаска, расшитой серебряной нитью. У окна расположился клавесин фламандской работы, украшенный перламутровой мозаикой и тонкой резьбой по эбеновому дереву. Его крышка была приоткрыта, вероятно, хозяйка только что оставила инструмент.       Нинон де Ланкло устремилась навстречу Анжелике с особой, неповторимой грацией, присущей лишь ей одной. Платье из серебристого атласа с глубоким декольте, отделанным кружевами шантильи, самым выгодным образом оттеняло золотистые волосы, в которых мерцала нитка жемчуга, ловя пламя свечей.       — Дорогая, я рада вас видеть! — голос куртизанки звучал мягко, обволакивающе. — Парижу так не хватало вашего прекрасного личика.       Она подхватила подругу под руку и подвела к одному из кресел.       — Вы хотели поговорить о чём‑то важном.       — Бастилия, Нинон! Филипп арестован.       — Я слышала об аресте маршала, — вздохнула Нинон. — Он наделал много шума. Ходят самые невероятные слухи. У господина Вилларсо, который и поведал мне эту новость, нет сомнений в том, что причиной ареста стал доклад королевского наместника Пуату, маркиза де Марильяка, на тайном совете, который время от времени собирает король. Мне удалось узнать, что сам король был крайне раздосадован: он до последнего не хотел верить в вину маршала. Но Марильяк сумел убедить его, подкрепив обвинения свидетельствами двух офицеров из своей свиты.       Нинон взяла руки Анжелики в свои и заверила:       — Я вижу, вы стараетесь держаться, но я чувствую вашу боль и готова помочь всем, чем смогу.       Затем она порывисто поднялась и направилась к клавесину. Тонкие пальцы, унизанные перстнями, надавили на несколько клавиш. Раздался мягкий, задумчивый аккорд. Куртизанка какое‑то время молча вслушивалась в затухающие звуки, а затем повернула голову к Анжелике.       — Бастилия… — повторила она задумчиво. — Место, где исчезают не только люди, но и надежды. Скажите, Анжелика, что вам известно об аресте вашего мужа?       — Почти ничего, — призналась молодая женщина дрогнувшим голосом. — Только то, что он произошёл внезапно, без официального обвинения. Словно кто‑то одним движением перерезал нить судьбы Филиппа.       Нинон провела рукой по клавишам, извлекая короткую, прерывистую мелодию, похожую на неровное биение сердца.       — Внезапность — верный признак дворцовых интриг, — нахмурилась она. — Король может быть милостив, но его советники… О, они умеют плести сети тоньше, чем венецианские мастерицы свои кружева. Дорогая, интриги — это воздух, которым мы все дышим. Единственный, кто может даровать милость в этом случае, — это король. Вам нужно встретиться с ним…       На красивое лицо куртизанки набежало хмурое облачко. После небольшой паузы она развернулась лицом к гостье и заговорила, таинственно приглушив голос:       — Но я должна предупредить вас, Анжелика, что в последнее время Его Величество чрезвычайно чувствителен к женской красоте. Несносный характер мадам де Монтеспан толкает его время от времени в объятия более покладистых дам. Король не находит в этом ничего предосудительного: напротив, он привык к лёгким победам и считает их закономерными. Большинству придворных льстит, когда их жёны пользуются благосклонностью монарха. Выгода, приобретённая ими, стоит добродетели их жён. Вы слишком красивы, моя дорогая! Я боюсь, что вы окажетесь в такой ситуации, когда король даст вам понять, что он не будет возражать против платы за своё милосердие. Готовы ли вы к этому? Я хорошо знаю маркиза дю Плесси. Роль услужливого рогоносца явно не для него.       Анжелика почувствовала, как кровь отхлынула от лица, но она заставила себя выдержать взгляд Нинон, распрямила плечи и подняла подбородок.       — Если это единственный способ спасти Филиппа, — медленно проговорила она. Её голос, поначалу едва слышный, постепенно окреп. — Я должна попытаться… Если у меня не будет другого выхода... мне придётся пойти на это, — договорила она более твёрдым и решительным голосом. В глазах вспыхнул упрямый огонёк.       Мадам де Ланкло протянула руку и легонько коснулась запястья Анжелики — едва заметный жест поддержки, говорящий больше, чем любые слова.       — Да хранит вас Бог, дорогая.       Через несколько дней после визита на улицу Турнель, Нинон де Ланкло прислала Анжелике записку с посыльным, в которой говорилось, что король ещё на неделю останется в Сен‑Жермен‑ан‑Ле, куда каждый мог явиться без приглашения. Ждать дольше не имело смысла: следовало попытать удачу в королевской резиденции в Иль‑де‑Франсе. Каждый день на счету — Филипп по‑прежнему находился под угрозой обвинения.              Накануне поездки Анжелика долго выбирала наряд и украшения, перебирая платья из бархата, матово мерцающего в свете свечей, и шёлка, струящегося между пальцами, словно живая вода. Драгоценности, к которым она испытывала слабость, вознаграждая себя за нищее детство в замке отца Монтелу и два года безвестности после суда над графом де Пейраком, переливались всеми оттенками радуги: рубины тлели, как угли, изумруды дышали прохладной глубиной, а бриллианты вспыхивали, словно крохотные звёзды. Она брала в руки то колье, то браслет и нерешительно откладывала, сомневаясь: не слишком ли вызывающе? В её положении просительницы уместнее будет скромность. Только белоснежную шляпу с каскадом белых страусовых перьев она выбрала без колебаний. Лёгкие перья чуть подрагивали от её дыхания, когда она её рассматривала. Анжелика невольно улыбнулась: этот предмет женского кокетства казался ей талисманом среди вихря сомнений.       Рой мыслей не давал Анжелике заснуть ночью, заставлял поворачиваться с боку на бок. Она перебирала фразы, как чётки, и каждая казалась недостаточно сильной, недостаточно убедительной.       «Ваше Величество… Позвольте мне…» — начинала она про себя, но тут же морщилась: слишком робко. «Сир, я пришла просить…» — нет, звучит как мольба, а ей следует убеждать с достоинством. Король Франции привык к лести и интригам и умеет читать между строк и, скорее всего, распознаёт слабость за красивыми словами.       На следующий день карета маркизы дю Плесси, мягко покачиваясь на просёлочной дороге, направилась в Сен‑Жермен‑ан‑Ле. Конец октября навевал прохладу; под колёсами шуршали опавшие листья; в воздухе витал терпкий запах увядающей природы. Дорога вела через живописные окрестности. За окном простирались поля, уже убранные после жатвы. Виноградники, разделённые на участки, почти полностью лишились листвы; крестьяне готовили лозы к зиме.       Разглядывая пейзаж за окном, Анжелика в который раз мысленно подбирала слова, которые скажет королю.       «Ваше Величество, — проговаривала она про себя, — прошу вас выслушать меня… не как подданную, а как женщину, чья жизнь и честь были спасены ценой неповиновения. Маркиз дю Плесси‑Бельер не мог поступить иначе. Он был вынужден встать на защиту меня и беззащитных женщин с детьми. Драгуны намеревались захватить замок сразу после расправы над его хозяином. Они явились не для наведения порядка, а ради грабежа и насилия. Мой супруг встал на пути бесчинства не из дерзости и не из неповиновения закону, а из чувства сострадания. Он предпочёл рискнуть собственной свободой, чтобы спасти невинных. Проявите великодушие».       «Достаточно ли этих слов… Не прозвучат ли они как оправдание противодействия королевским солдатам?» В груди ныло от тяжести невысказанных объяснений. Но истина была проста и горька: иного пути не было.       Как не было у неё иного пути, когда она просила справедливого суда над графом де Пейраком, которого суд тем не менее осудил за преступления, которых первый муж не совершал. Память об этой несправедливости сохранилась в памяти сердца Анжелики, воскрешая в мыслях давнюю роковую встречу с королём.       Не сдерживая возмущения, она тогда бросала слова в лицо монарху — горячие, искренние, полные веры в справедливость. Пыталась убедить короля в невиновности Жоффрея, приводила доказательства. Её голос звучал слишком смело, слишком вызывающе. Она осмелилась перечить королю и видела, как сузились его глаза, как гневно дрогнули его губы.       «Вы забываетесь, мадам», — прозвучали тихо, но властно его слова. В тот же миг она поняла: её гордость, её прямота погубили Жоффрея. Вместо справедливости и оправдания — приговор.       «А стоило склонить колени, просить, умолять…» Вспоминая тот день, Анжелика корила себя за упрямство. Слезы тогда не пролились. Они застыли где‑то внутри и превратились в горький урок, который она запомнила. Теперь всё будет иначе. Она больше не повторит той ошибки. Перед ней стоял новый вызов — судьба Филиппа. И ради его свободы она готова заплатить любую цену. Гордость больше не станет помехой. На этот раз выберет путь, который приведёт к спасению мужа.       Местность вокруг Сен‑Жермена, несмотря на позднюю осень, выглядела очень оживлённой. Из окна кареты маркиза дю Плесси рассматривала многочисленные лавки ювелиров и портных, таверны. Над трубами вился дымок. Уличные торговцы предлагали ленты, перчатки, духи и прочие мелочи, столь ценимые при дворе. Слуги в нарядных ливреях спешили по поручениям, гонцы мчались во весь опор.       Через некоторое время карета замедлила ход: впереди показались ворота королевской резиденции. У входа толпились посетители — кто‑то ждал аудиенции, кто‑то спешил передать послание.       Анжелика вздохнула и вышла из кареты. Расправив плечи, она решительным шагом прошла через чугунные ворота. Вскоре молодая женщина оказалась на террасе, с которой открывалась панорама Иль‑де‑Франса, и огляделась вокруг.       В конце октября парк вокруг дворца уже утратил летнее великолепие: стриженые кусты и деревья стояли почти голые, а клумбы, очевидно, ещё недавно пестревшие цветами, опустели. Ветви старинных лип, чернеющие на фоне серо‑голубого неба, окружали каменные статуи нимф и сатиров. Пахло влажной землёй, прелыми листьями.       Весь остаток дня у маркизы дю Плесси прошёл в напряжённом ожидании в приёмной — бесконечные часы, заполненные лишь тиканьем напольных часов да шёпотом посетителей, ожидающих распоряжений секретаря короля, месье де Данжо. И каждый раз, когда раздавались шаги за закрытой дверью, сердце Анжелики замирало, а затем болезненно сжималось от разочарования, когда он обращался не к ней, а к другому человеку.       И только через несколько томительных часов месье де Данжо сопроводил её в небольшую комнату, где она ощутила себя словно в роскошном плену. Драпировки из тёмно‑голубого шёлка, расшитые золотыми и серебряными лилиями, закрывали окна. У окон стояли два массивных кресла, обитые голубым бархатом. Пламя свечей высокого канделябра на невысоком столике освещало плафон потолка, где обитатели Олимпа, парившие среди голубых облаков, с улыбками наблюдали за маркизой дю Плесси, которая с растерянным видом осматривала комнату, отделанную деревянными панелями, украшенными позолоченной лепниной из цветов, перевитых виноградными лозами.       С нарастающим волнением молодая женщина то и дело поглядывала на дверь, страшась лишь одного — появления секретаря с вестью, что аудиенция всё же отменяется. От этой мысли внутри всё холодело. Взгляд иногда невольно останавливался на низком широком диване с разбросанными в живописном беспорядке многочисленными подушками; напротив него в камине ярко горел огонь. Она подошла к камину и протянула руки к огню.       «Сколько мне ещё придётся томиться в ожидании?» — Анжелика машинально поправила складки платья, провела рукой по волосам. Усталость давала о себе знать: спина ныла от долгого сидения в приёмной. Но не стоило расслабляться: слишком многое стояло на кону — судьба Филиппа. Она ещё раз оглядела комнату: изысканная красота помещения словно насмехалась над её волнением. Чтобы как‑то взять себя в руки, молодая женщина опустилась на табурет, стоящий у камина, и сразу же стремительно поднялась, услышав за спиной шум открываемой двери.       Маркиза дю Плесси присела в низком реверансе — перед ней стоял король, одетый в кюлоты, белую рубашку и накинутый на плечи халат из коричневого бархата. От него исходил терпкий мужской запах, смешанный с нотками жасминовой воды. Этот домашний облик Людовика подействовал на Анжелику успокаивающе: прежде она видела его только в поражающих роскошью одеждах, расшитых золотом и драгоценными камнями, в которых он являл собой воплощение абсолютной власти и величия. Король подошёл к ней неслышно: его высокие каблуки утопали в ворсе толстого шерстяного ковра глубокого бордового оттенка, украшенного витиеватыми узорами, напоминающими гербы старинных родов Франции.       Маркиза дю Плесси осмелилась выпрямиться и остановить взгляд на лице короля. Превозмогая внутренний трепет, она нарушила этикет и заговорила первой. Сердце её бешено колотилось.       — Я бесконечно признательна Вашему Величеству за то, что вы нашли время выслушать меня, хотя, сир, у вас каждая минута на счету!       Щёки молодой женщины порозовели. Заметив, что король смотрит на неё с пристальным вниманием, она смущённо улыбнулась.       Он подошёл ближе и невозмутимо спросил, чуть склонив голову:       — Так что привело в Сен‑Жермен супругу маршала Франции — одну из очаровательных подданных нашего королевства?       — М‑мой муж, — начала Анжелика; голос предательски задрожал от досадного волнения. — Он в Бастилии!       Король молча направился к креслу, стоящему у окна с витражными стёклами, отбрасывающими на пол причудливые цветные блики. Устроившись в нём, он перевёл взгляд на Анжелику — непроницаемый, скрывающий подлинные чувства. Этот взгляд был неотъемлемой частью его личности, как бурбонский нос и карие глаза.       Стараясь не выдать охватившего её волнения, маркиза дю Плесси заставила себя принять безропотный, смиренный вид — именно такой, какой подобает верноподданной, молящей о милости для супруга, томящегося в мрачных стенах Бастилии.       На секунду их глаза встретились. Анжелика перевела взгляд на его руки: расслабленные, они неожиданно замерли после грациозного жеста — это были руки короля, с тонкими аристократическими пальцами и едва заметными венами. Одного их движения достаточно, чтобы оставить Филиппа томиться в заточении на долгие годы. Да и с его семьёй он может поступить как угодно: один кивок головы — и маркиза дю Плесси‑Бельер с детьми будет прозябать в провинции, вдали от блеска и роскоши Версаля, не смея появиться при королевском дворе. И не только в Версале, в столице королевства! Ни балов, ни приёмов, ни даже случайных встреч с прежними друзьями. Всё может исчезнуть в мгновение ока по воле одного человека, сидящего перед ней в кресле.       Анжелика глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в голосе, и заговорила тихо, но твёрдо:       — Ваше Величество, прошу выслушать меня до конца. Мой муж не искал ссоры — поединок с Монтадуром стал вынужденной мерой. Филипп пытался уладить дело словами, но Монтадур провоцировал, а затем и вовсе выхватил шпагу.       Король слегка приподнял бровь. Его пальцы лениво выстукивали едва уловимый ритм по подлокотнику кресла.       — Вы утверждаете, что ваш супруг действовал из необходимости? — уточнил он ровным, лишённым эмоций тоном. — Маркиз де Марильяк утверждал иное. Я потратил не один час на разбирательство всех обстоятельств этого дела: изучил рапорты, сопоставил показания. И пришёл к неутешительному выводу, что маркизу дю Плесси‑Бельеру не следовало вмешиваться в действия королевских солдат. Они выполняли приказ королевского наместника Пуату.       Король поднялся с кресла и сделал несколько шагов по комнате.       — Он встал на пути правосудия! — заговорил он, чеканя каждое слово. — В замке протестанта Рамбура долгое время прятали убийцу королевского офицера, — голос короля зазвучал ещё жёстче. — Целый месяц укрывали преступника, зная, что он совершил убийство!       Людовик остановился и посмотрел на Анжелику в упор. Его глаза сверкнули гневом.       — Я терпелив, но не безгранично, — произнёс он холодно. — Протестанты — упрямые фанатики, склонные к заговорам и неповиновению. Они ставят свои убеждения выше верности короне и закону. И всякий, кто им потакает, разделяет их вину.       Анжелика почувствовала, как кровь отхлынула от лица, но нашла в себе силы возразить:       — Ваше Величество… Мой муж действовал не из сочувствия к преступнику. В замке укрылись лишь верные слуги, женщины и дети. Я была среди них в тот день. Жестокость и насилие со стороны капитана Монтадура и его драгун были направлены на них. Захватив замок, они сорвали бы свою злость на слабых и беззащитных только из‑за того, что в течение месяца не могли арестовать герцога Ламориньера…       — Справедливость — это то, что один король определяет для своих подданных! — оборвал её Людовик. — Маркизу дю Плесси стоило помнить об этом.       — Да, Ваше Величество! — с жаром подтвердила Анжелика. — Но мой муж не принадлежит к числу тех, кто затевает дуэли ради забавы. Он поступил так, как предписывает дворянский долг. Прошу вас отнестись к этому делу беспристрастно и учесть все обстоятельства.       Король промолчал, задумчиво разглядывая Анжелику. В его взгляде читалось не то скука, не то затаённое любопытство. Молчание затягивалось, и с каждой секундой Анжелика всё острее ощущала, что король не столько взвешивает её слова, сколько наслаждается своей властью — властью заставить её трепетать в ожидании решения.       Молодая женщина с волнением следила за выражением тёмных глаз, в которых читалось раздумье.       — Неприятная история, мадам. Очень… драматичная.       Неожиданно король улыбнулся — медленно, почти незаметно, но в этой улыбке таилось что‑то загадочное и завораживающее. Его глаза задержались на лице маркизы дю Плесси, скользнули вниз по изящной линии шеи, по краю декольте, где чуть заметно билась тонкая жилка.       Маркиза дю Плесси невольно потупилась под этим красноречивым и недвусмысленным взглядом, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий, тревожный озноб. Король подошёл ближе. Анжелика заметила, как в его глазах вспыхнули опасные огоньки. В груди всё сжалось. Мысли вихрем пронеслись в голове:        «Филипп… Бастилия…»       Она сглотнула ком в горле, усилием воли подавив дрожь в руках.       «Ради бога, Анжелика!— одёрнула себя и с вызовом вскинула голову, отвечая на взгляд короля самой очаровательной улыбкой, за которой скрывалась отчаянная решимость.— Ты же пойдёшь на всё, лишь бы вернуть Филиппу свободу».        Молодая женщина тут же постаралась придать своему лицу выражение лёгкой игривости, чтобы не выдать всей глубины своего отчаяния. Её пальцы чуть дрогнули, а дыхание на мгновение сбилось, когда она вновь встретилась взглядом с королём. Анжелика почувствовала, как учащается её пульс. Она уже не сомневалась: решалась судьба Филиппа. Собрав всю волю в кулак, чуть склонила голову — жест, который можно было однозначно истолковать как знак безропотного согласия.       Король, заметив эту едва заметную дрожь, волнение, ощутил, как внутри него разгорается сильное желание. Оно поднималось откуда‑то из глубины, обжигая грудь, заставляя сердце биться чаще. Его взгляд стал ещё пристальнее, почти осязаемым: он словно ласкал её лицо, задерживаясь на трепещущих ресницах, скользил по изящной линии шеи, очерчивал изгиб плеч — медленно, жадно, будто впитывая каждую деталь. В его груди зародилась горячая волна восхищения, почти болезненная в своей силе: эта женщина была одновременно такой хрупкой, словно гипсовая статуэтка, готовая рассыпаться от неосторожного прикосновения, и такой стойкой, такой беззащитной, с этой едва уловимой тенью тревоги в глазах, и такой опасной в своей красоте, что перехватывало дыхание.       Он чуть наклонился ближе к ней. В воздухе повисло напряжение — ощутимое, почти материальное, густое, как предгрозовая тишина. Оно звенело между ними, искрило, заставляло кожу покалывать. Уголок его губ дрогнул в полуулыбке — едва заметной, но многообещающей, а в глазах сверкнуло нечто большее, чем просто интерес: теперь это было желание обладать, подчинить, сделать её своей, пусть даже ценой игры, в которой ставкой стала свобода маркиза дю Плесси, его мужественного маршала…       «Друга детства, который никогда не предавал меня…» — пронеслось в голове короля, эхом отдаваясь в висках. Это была странная и решительная минута. Людовик не сомневался, что вся дальнейшая жизнь Филиппа и Анжелики зависит от его шага — сделает он его сегодня или нет. Одно его движение, и всё изменится навсегда.       «Не предавал…» — повторил он про себя. В этом слове для Людовика смешались тоска по утраченной простоте детских лет в кругу верных друзей, как Филипп дю Плесси, и острая, почти отчаянная решимость выбрать верное решение вопреки влечению и охватившему желанию…       — Притупите взгляд ваших необыкновенных глаз, мадам! — сказал наконец невозмутимо после длительной паузы король, приподнимая одну бровь и чуть склоняя голову набок. В его голосе звучала лёгкая, почти игривая насмешка.        — Ещё немного — и я поддамся их неотразимому очарованию. Положение короля даёт мне право располагать любой дамой королевства, но не даёт права на любовь.       Взгляд короля на мгновение стал пронзительным, почти обжигающим.       — И к тому же Филипп дю Плесси — мой друг… Хотя, признаюсь, порой я ловлю себя на мысли: а не слишком ли крепка эта дружба и не стала ли она препятствием к беспристрастному суду?        Голос короля смягчился, приобретя бархатную, вкрадчивую интонацию.        — В конце концов, разве не утверждают, что дружба и любовь проверяются испытаниями? И разве не бывает так, что самые крепкие узы лишь крепнут от искушения? Я не сомневаюсь в его личной преданности мне. И мы ценим военный талант нашего маршала. Он, как никто, способен оставаться самостоятельным на поле боя, принимать решения в самый критический момент и умеет управлять армией так, что даже в хаосе сражения его войска сохраняют строй и боевой дух. Эти его несомненные качества пригодятся в ближайшее время. Указ о его освобождении подписан мною утром.       Анжелика замерла, не веря услышанному. В груди вспыхнула волна облегчения, почти головокружительная. На мгновение ей показалось, что земля уходит из‑под ног. Она подняла глаза на короля — в них стояли слёзы благодарности, — но он уже отвернулся. Однако маркиза дю Плесси успела заметить, что его губы чуть дрогнули в едва заметной, загадочной улыбке.

***

      — Филипп! — воскликнула Анжелика, бросаясь навстречу мужу с такой стремительностью, что верхняя юбка её шёлкового платья взметнулась, словно крылья экзотической птицы. — Филипп, дорогой, какое счастье, что вы дома! Я даже не смела надеяться на встречу с вами сегодня…       — Не смели или не хотели? — холодно отрезал Филипп, повернув к ней голову и оставаясь у окна, где он, очевидно, стоял до её прихода.       Анжелика перевела взгляд на окно и догадалась: вероятно, муж наблюдал, как карета, в которой она находилась, подъехала к дверям отеля. Взгляд Филиппа — тяжёлый и пронизывающий — заставил её резко остановиться на полушаге и опустить руки.       — После полудня, вернувшись в отель, — заговорил маркиз ровным, бесстрастным тоном, — я от первого же встреченного лакея узнал, что ещё утром вы приказали заложить карету и отправились в неизвестном направлении, даже не потрудившись сообщить — куда. Где вы пропадали весь день и часть ночи, мадам?       Невольно вздрогнув, Анжелика опустила взгляд на узор паркета. Пальцы слегка задрожали, дыхание сбилось. Она глубоко вздохнула, стараясь унять волнение, и тихо, сдавленным голосом ответила:       — В Сен-Жермен-ан-Ле. Мне… мне удалось добиться аудиенции у короля.       — И вы проговорили с ним весь день и часть ночи? — в голосе маркиза прозвучала едкая насмешка. Он сделал шаг вперёд и скрестил руки на груди, внимательно наблюдая за женой, ловя малейшее движение её лица, дрожь ресниц. — Его Величество так долго внимал вашим речам, мадам? Или были иные причины столь затянувшегося отсутствия?