Часть 26 Конец иллюзий
15 мая 2026 г., 22:10
— Как только мы доберёмся до Голдсборо, я угощу вас на славу, сеньора Сесилия! — Октав Малапрад мечтательно закатил глаза, словно уже видел перед собой накрытый стол. — Сначала на закуску подам вам тончайшие тартинки из маисовой крупы с паштетом из птичьей печени.
Октав многозначительно кивнул, приподняв указательный палец, и таинственно понизил голос:
— Рецепт я храню в строжайшей тайне! — Он подмигнул, а в глазах заплясали озорные искорки. — Затем предложу вам обязательно гарбюр. Это гасконский густой наваристый суп из овощей и копчёной грудинки с добавлением специй — такой ароматный, что слюнки потекут ещё до того, как ложка коснётся ваших губ!
Сделав небольшую паузу и наблюдая за реакцией девушки, Октав заметил её заинтересованный взгляд и с воодушевлением продолжил:
— А если захотите чего‑то более лёгкого, необременительного для вашего желудка, то с радостью приготовлю для вас лёгкий бульон с фрикадельками из мяса птицы или дичи. Бульон будет такой прозрачный, что в нём можно будет увидеть своё отражение!
Кок развёл руками, словно охватывая всё многообразие блюд, и его голос зазвучал ещё восторженнее:
— Ну а основные блюда — самые‑самые разнообразные, на ваш выбор! Это и свежайшее мясо, приготовленное с тимьяном и розмарином, — оно тает во рту! И дикие утки, и гуси конфи — они готовятся в собственном жире, — пояснил Малапрад, причмокнув губами от удовольствия. — Вы удивитесь разнообразию рыбы, которую я запеку с овощами и душистыми травами в пергаменте. Когда я её готовлю, аромат разносится по всему побережью, и краснокожие слетаются на него, как мухи на мёд! Я уже не говорю о лангустах и омарах под соусом беарнез — вот они дарят истинное наслаждение! Да, совсем забыл сказать о пудинге из тыквы — его обязательно стоит отведать, поверьте моему слову бывшего владельца таверны в Бордо.
Октав замолчал, задумчиво потёр подбородок, затем бросил лукавый взгляд на Сесилию. Утончённые черты, смуглая кожа, янтарные глаза и чёткий изгиб бровей — всё выдавало в ней уроженку далёких восточных земель. Он слегка наклонился к девушке и, понизив голос почти до шёпота, добавил:
— А на десерт специально для вас приготовлю персидский сорбет из малины, — произнёс он с таинственной улыбкой. — Освежающий, сладкий — он подарит вам кусочек лета осенью и напомнит о родных краях. Ваше сердце непременно откроется для любви, как только вы отведаете его.
Сесилия почувствовала, как краска заливает её лицо, и поспешно опустила голову. Октав Малапрад замер, не говоря ни слова, пристально разглядывая её. В этом взгляде читалось всё: недоумение, любопытство, подспудная догадка.
«Кто она? Единственная женщина на борту „Голдсборо“ — и такая скрытная. Почему капитан, человек замкнутый и не склонный к сантиментам, взял её на борт своего корабля? Какое место она занимает в жизни сурового и таинственного мессира Рескатора? Почему обитает в отдельной каюте?»
Любопытство, хоть и сдержанное, Сесилия читала и в глазах всей команды.
С коком «Голдсборо» она познакомилась на третий день плавания. Девушка решила, что пора приготовить отвары настойки из трав, собранных во время путешествия из Падуи в Геную. А ступку для измельчения целебных корней можно было найти лишь на камбузе. И Сесилия уверенно направилась в небольшое помещение рядом с фок‑мачтой.
На пороге камбуза она застыла, с любопытством разглядывая аккуратно расставленные медные миски и котелки на полках с углублениями — о сохранности посуды во время шторма можно было не беспокоиться. Медь ослепительно сверкала, переливаясь в лучах солнца, проникавших через иллюминатор. Над полками на крючках висели полотняные мешочки со специями, а под самым потолком — пучки сушёных трав. У дальней переборки выстроились массивные деревянные бочки с крупами, мукой и сушёными овощами; рядом стояли добротные ящики с солью, сахаром и вяленым мясом. В центре помещения, словно сердце этого маленького владения кока, возвышалась железная печь — внушительная, с толстыми стенками и надёжной заслонкой.
— Вот это да! — удивилась Сесилия, делая шаг внутрь. — Какая необычная печь… Я думала, на кораблях печи кирпичные!
— Верно мыслите, сеньора! — подтвердил коренастый крепыш с румяным лицом, не переставая помешивать содержимое котла. — Так и есть в большинстве случаев. Но кирпич — штука хрупкая: при сильном шторме рассыпается вмиг, а потом команда довольствуется сухим пайком — галетами да солониной. Удовольствие, прямо скажем, невеликое. А эту печь сделали для нашего корабля в Бостоне. Нашего капитана нельзя упрекнуть в том, что он не заботится о своих матросах.
— Видите, какие толстые стенки? — продолжал он, жестом приглашая Сесилию присмотреться поближе. — И крепление к палубе надёжное: болты железные, да ещё и тросами дополнительно фиксируем, когда качка сильная. Ни один шторм ей не страшен!
Сесилия подошла ближе и осторожно провела рукой по тёплому металлу, ощутив исходящее от печи уютное тепло.
— Значит, благодаря вам команда всегда может рассчитывать на горячую еду?
— Прежде всего — благодаря мессиру Рескатору, — усмехнулся кок и с любопытством посмотрел на девушку. — Чем могу помочь вам, сеньора? Вижу, вы с какими‑то травками пожаловали ко мне.
— Да, — улыбнулась Сесилия. — Хотела бы приготовить отвары, да и корни прежде следует измельчить. У вас ступка найдётся?
Октав задумчиво почесал подбородок.
— Ступка? Да вон, на средней полке, под мешочками с корицей и гвоздикой.
— Большое спасибо! — Сесилия направилась к полке. — Вы очень добры.
— Пустяки, — махнул рукой Октав и подошёл к переборке с полками. Достав блестящий медный котелок, он протянул его девушке:
— В нём будете готовить отвары.
Затем он взял две бутылки из тёмного стекла, предусмотрительно укутанные в куски войлока, и пояснил:
— Перельёте свои целебные элексиры в них.
И в этот день Сесилия привычным шагом направилась к камбузу, и застала Малапрада в приподнятом настроении. Он был рад поговорить и немного пофилософствовать в обществе красивой и внимательной слушательницы.
— Камбуз, сеньора Сесилия, — это герцогство порядка в хаосе океана с его непредсказуемым нравом, — с воодушевлением заговорил Октав. — Каждый предмет на своём месте: вот соль, вот перец, вот сушёный тимьян — всё под рукой. А теснота лишь учит смекалке. Пока качаемся на волнах, я готовлю из того, что есть, — а вот на землях Северных Америк вы отведаете чудеса моего поварского искусства!
Октава Малапрада явно охватила мания величия: он говорил с особым пафосом, словно выступал перед благодарной публикой.
— Сегодня для мессира Рескатора и для вас, сеньора, я хочу приготовить что‑то особенное, — задумчиво проговорил он, помешивая густое рагу в котле. — Я думаю запечь морского окуня с пряными травами и соусом из каперсов. А на десерт — миндальное печенье с апельсиновой цедрой.
Сесилия, помешивая отвар из зверобоя и мяты, улыбнулась:
— Звучит восхитительно! А если добавить в соус немного тимьяна? Он придаст блюду тонкий аромат и поможет пищеварению после долгого плавания.
Малапрад на мгновение замер, потёр подбородок, затем энергично кивнул:
— Вы правы, девочка. Тимьян — отличная идея! А ваш отвар, кстати, тоже пригодится: после обильного ужина должны оценить его целебные свойства.
Он хитро подмигнул и раскатисто рассмеялся.
«Голдсборо», рассекая волны Атлантики, упрямо шёл к землям Нового Света. Паруса трёхмачтового парусника — с тяжёлым корпусом и высокими бортами — местами потрёпанные штормами, были полностью развёрнуты и ловили попутный ветер. Мачты корабля, устремлённые ввысь, чернели на фоне небесной палитры, а паруса напоминали могучие крылья гигантской птицы, несущей судно через бескрайнюю водную гладь.
Небо над океаном переливалось от нежно‑розового у горизонта до глубокого лазурного в зените. Редкие перистые облака, словно нарисованные кистью небесного художника, предвещали хорошую погоду. Солнце, поднявшееся из‑за кромки воды, заливало палубу тёплым золотистым светом и рассыпало блики по поверхности океана — тот искрился миллионами серебряных искр.
На корме золотилась резная дева — морское божество, призванное задобрить судьбу. Её изящные очертания мерцали в утренних лучах, а распущенные волосы, вырезанные с удивительной тонкостью, будто трепетали на ветру.
Поскрипывание такелажа, хлопки плотной ткани и мерный стук волн о борт создавали привычный шум, к которому уже привыкла Сесилия. Стоя у фальшборта, она вдыхала солоноватый воздух, насыщенный запахами океана и просмолённой древесины. Ветер играл её волосами и подхватывал верхнюю юбку платья.
— А я вас искал, Сесилия! — хрипловатый голос раздался позади девушки.
Сесилия резко обернулась к неслышно подкравшемуся Рескатору.
«Ну вот, он опять смотрит на меня со своей неповторимой причудливой улыбкой — как во время нашего совместного ужина. И не понять мне, чего в ней больше: нежности или насмешливости…» — пронеслось в голове Сесилии.
Она вспомнила ужин в каюте Рескатора. Утром в тот день плавучий гигант лениво покачивался на лазурных волнах Атлантики, равнодушный к судьбам людей, которые с надеждой вглядывались в безмятежную гладь в ожидании попутного ветра. Время словно застыло: лишь изредка плеск волны о борт нарушал всепоглощающую тишину штиля. День тянулся медленно, наполненный ленивой суетой матросов и скрипом снастей. Сесилия бродила по палубе, ловя ладонями редкие порывы ветерка, а солнце, неспешно двигаясь к закату, окрашивало небо в оттенки коралла и аметиста.
Вечером Энрике с самым невозмутимым видом вошёл в её каюту.
— Сеньорита Сесилия, — произнёс он почти шёпотом, склонив голову в почтительном поклоне, — мессир Рескатор приглашает вас разделить с ним ужин в своей каюте.
Сердце девушки дрогнуло. После двух недель ожидания приглашение оказалось столь неожиданным, что на мгновение она потеряла дар речи. В голове вихрем пронеслись мысли: что кроется за ним?
Собравшись с духом, она кивнула:
— Передайте капитану мою благодарность и согласие.
Энрике вновь склонился и бесшумно исчез за дверью, оставив её наедине с трепетом предвкушения и лёгким волнением.
Как только Сесилия ступила на мягкий ковёр в капитанской каюте на юте, ей показалось, будто она очутилась на солнечной лужайке, поросшей травой. Венецианские светильники с красными стёклами и золотыми подвесками излучали мягкий, согревающий свет, отбрасывая причудливые блики на резные панели из тёмного дуба с затейливой инкрустацией. Деревянный глобус на изящной стойке, увенчанный латунным меридианом, словно хранил тайны далёких морей. Рядом, на массивном письменном столе из палисандра, лежали навигационные приборы, свёрнутые карты, перевязанные шёлковым шнуром, и чернильный прибор с серебряной крышкой. На полках расположились изящные безделушки: фарфоровые статуэтки из далёкой Азии, хрустальный кубок с гравировкой и миниатюрная модель корабля с детально проработанными парусами — всё это напоминало о дальних странствиях. Взгляд девушки невольно остановился на просторном ложе, покрытом белоснежной шкурой с длинным ворсом. Шёлковые подушки с золотой вышивкой манили к отдыху, а балдахин из тяжёлого бархата с кистями цвета тёмного золота нависал над кроватью, словно королевский шатёр. Два кресла, вероятно, созданные искусными мастерами во фламандских мастерских, располагали к чтению, а драпировки на иллюминаторах — из алого бархата с серебряной тесьмой — были откинуты, открывая вид на темнеющую в сумерках бескрайнюю гладь моря.
В воздухе витал приятный аромат, в котором Сесилия уловила запах фиалкового корня — он всегда исходил от одежды Жоффрея.
Она затаила дыхание. Сердце забилось чаще: никогда прежде она не видела столь великолепного убранства. Каждая деталь говорила о тяге хозяина к изысканности и его безупречном вкусе. Сесилия невольно поправила выбившуюся прядь волос, испытывая смешанные чувства восхищения и растерянности на этом островке роскоши, затерянном в бескрайних просторах океана.
— Нигде в Европе нет такого прекрасного леса, как в Новом Свете, — рассказывал Жоффрей. — Высота и мощь деревьев, великолепие сочной, глянцевой листвы — всё стало для меня откровением, когда я впервые оказался на землях Америки. Сесилия, представьте себе: исполинские деревья, чьи вершины теряются в небесной синеве. Они стоят, словно древние стражи, — могучие, величественные, с толстыми стволами, которые не обхватить и втроём. Среди них — белоснежные берёзы с гладкой корой, отливающей серебром на солнце, и красные сосны, чьи ветви раскинулись вширь, будто руки великана. Я видел сахарный клён: осенью его листья пылают всеми оттенками золота и багрянца. А ещё — могучие дубы, морщинистая кора которых хранит память веков. Воздух в Америке иной — густой, насыщенный ароматами хвои, влажной земли и цветущих диких трав. Под ногами — мягкий ковёр из опавшей листвы и мха, пружинящий при каждом шаге. Дорогая моя, я замирал от восхищения, замечая следы обитателей этих лесов: то свежие отпечатки медвежьих лап на влажной земле, то осторожного оленя, мелькнувшего среди деревьев. Однажды я увидел чёрно‑бурого медведя: он неторопливо шёл вдоль ручья, выискивая рыбу. Чуть позже на дереве мелькнул пушистый енот, а где‑то рядом, в зарослях, шуршали барсуки и норки. Особенно поразила меня тишина — не мёртвая, а живая, наполненная шорохами, пением птиц, журчанием ручьёв. В Европе леса давно укрощены человеком: прорублены просеки, вырублены участки. В Америке же природа сохранилась первозданной, нетронутой — дикой и прекрасной в своей свободе. Когда я шёл сквозь чащу, меня не покидало ощущение, что я — первый человек, ступивший на эту землю. Открытие мира бесконечно, дорогая Сесилия!
Она слушала внимательно, вглядываясь в лицо Жоффрея, — словно высеченное искусным резцом, на котором время оставило свои неизгладимые следы: едва заметные морщинки у глаз и жёсткие линии скул. Когда он замолчал, она едва удержалась от вопроса: «А открытие такого человека, как вы, Жоффрей, тоже бесконечно?» — но слова замерли на губах, так и не сорвавшись.
Во время ужина он показался ей таким близким. Его взгляд, едва заметная улыбка, лёгкое прикосновение пальцев к её руке… Всё словно вернуло её в ту ночь в Венеции, год назад. Тогда мир казался проще, а обещания — вечными. Они принадлежали друг другу без остатка, и в каждом слове, в каждом движении читалась любовь.
Но потом наступило отчуждение — резкое, внезапное. Оно возникло в лесу под Вероной, после той казни. Двое отчаянных, жадных до золота, похитили его у Рескатора. Всего лишь золото! Но Жоффрей отнял у них жизнь — быстро, хладнокровно, без колебаний.
«Было ли у него такое право?» — этот вопрос снова и снова всплывал в сознании Сесилии, терзая душу. Она вглядывалась в Жоффрея, пытаясь прочесть ответ в его глазах. Где та грань между справедливостью и жестокостью? Между необходимостью и безжалостностью?
«Тот, кого я знала в Венеции… он всё ещё здесь? Или это лишь маска, за которой скрывается Рескатор — человек, способный решать, кому жить, а кому умереть?»
Противоречивые мысли одолевали её во время ужина. Любовь боролась с предубеждением, доверие — с сомнением. Сесилия хотела верить, что в нём сохранилось что‑то от того человека, который открылся ей в Венеции, — несправедливо осуждённого изгнанника. Но тень Вероны, тень той казни по‑прежнему стояла между ними, делая каждое мгновение рядом с ним одновременно желанным и мучительным.
Рескатор, вероятно, догадался, о чём она думает. Его проницательный взгляд, казалось, проникал в самую душу. В глазах читалась уверенность человека, годами учившегося читать по лицам: замечать мельчайшие оттенки эмоций — по дрожанию ресниц, лёгкому напряжению в линии плеч, едва уловимому вздоху.
После ужина они ненадолго задержались на юте, любуясь удивительно ясным небом, усыпанным звёздами. Оно раскинулось над океаном бескрайним тёмным куполом с мерцающими огнями — словно кто‑то рассыпал по бархату горсть бриллиантов чистейшей воды.
Звёзды словно плыли вместе с кораблём в открытом океане — создавалось впечатление, что небесные светила подчиняются движению судна. Лёгкий бриз доносил солоноватый запах, а тишину нарушали лишь мерный плеск волн да скрип снастей. В тот миг Сесилии казалось, что мир сузился до них двоих.
Рескатор проводил её до двери каюты и галантно попрощался, поцеловав руку. В его лице она уловила едва заметную тень грусти — словно Жоффрей тоже ощутил хрупкость ускользающего мгновения, уже ставшего частью их пребывания на «Голдсборо».
— Вы подружились с моим коком, Сесилия? — всматриваясь в лицо девушки, Рескатор улыбался.
Она так и не смогла привыкнуть к странному тембру его голоса — он неизменно придавал словам оттенок насмешки или едва уловимой иронии.
— Я рад этому. Октав Малапрад — один из моих верных людей: отважный и настоящий мастер своего дела.
— Наше общение сводится в основном к его рассказам о таинствах французской кухни и её секретах, — слегка покачав головой, ответила Сесилия. — Мне редко удаётся вставить хоть слово! — она тихонько рассмеялась, и глаза её оживились, заиграв тёплым блеском. — Хотя мне и любопытно: почему преуспевающий владелец таверны променял спокойную жизнь на суше на судьбу судового кока — полную опасностей и тягот, которые подстерегают каждого, кто отважится отправиться в дальнее плавание?
— Вы не спросили его об этом? — Рескатор слегка приподнял бровь, с живым любопытством взглянув на девушку.
— Мне так и не удалось сделать это, — улыбнулась Сесилия, слегка пожав плечами.
— Не стоит, дорогая. Его история… трагична.
— Трагична? — Сесилия подалась вперёд, широко раскрыв глаза. В её голосе прозвучало неподдельное волнение.
— Мы все — висельники на этом корабле, и я не составляю исключения. Лишь команда ныряльщиков, завербованная мною на Мальте, стоит особняком. Матрос Энрико, которому я поручил присматривать за вами, — один из них. Вероятно, я должен рассказать вам историю Малапрада, чтобы в дальнейшем вы избежали неловкой ситуации для себя и тяжёлой — для Октава.
— Да, пожалуйста! — прошептала Сесилия. Её взгляд неотрывно следил за выражением лица Жоффрея, в глазах читалось сильное желание узнать правду.
— Несколько лет назад Октав Малапрад был примерным семьянином — он души не чаял в своей красавице‑жене — и вёл жизнь преуспевающего владельца таверны в Бордо. Всё рухнуло в один роковой день. Однажды он вошёл в спальню в своём доме — и мир перед глазами потемнел. В супружеской постели он застал свою жену, которую любил больше жизни, в объятиях другого. Измена была явной, словно нож в сердце. Яростный порыв ревности помрачил разум Октава — в ослеплении охватившего гнева он убил и жену, и её любовника.
Сесилия при последних словах отшатнулась, словно её ударила молния. Лицо побледнело, пальцы судорожно сжали ткань платья.
— Потом… — голос Жоффрея на мгновение дрогнул, — в панике, не зная, как избежать расплаты за содеянное, он не придумал ничего лучшего, как тесаком для разделки мяса разрубить трупы на куски и выбросить на свалку. Я нашёл его в Испании — туда он сбежал, надеясь укрыться от правосудия. Это был уже сломленный, опустошённый человек. Ни дня не проходило, чтобы он не раскаивался в содеянном. Вина не давала ему ни сна, ни покоя, вырвала его из привычной жизни, превратив в скитальца. Я предложил ему стать членом экипажа — хоть какая‑то опора, шанс собрать воедино осколки разбитой жизни…
— Да, Сесилия, — Рескатор слегка наклонился вперёд, — вы можете возразить, что он заслужил наказание. И, быть может, вы правы. Но поверьте мне: он несёт свой тяжкий крест. Клеймо убийцы выжжено в его душе — каждый день напоминая, что он сделал. Это наказание куда страшнее любой тюрьмы…
Девушка в растерянности смотрела на Рескатора, не зная, что сказать. Мысли метались, сталкивались, рассыпались на осколки, как хрупкое стекло.
«Октав Малапрад… Убийца? — пульсировало у неё в висках. — Тот самый кок Октав, чьи глаза всегда искрятся смехом?»
Перед глазами всплыло увиденное утром: кок напевает песенку, немного фальшивя, и закладывает овощи в котёл. Рядом с этим вставала жуткая картина, нарисованная словами Рескатора: окровавленный тесак, тёмная комната, два безжизненных тела…
«Жена и её любовник, — мысленно повторила Сесилия, и внутри всё перевернулось. — Но даже так… Разве это оправдывает то, что он сделал? Или объясняет?»
Она попыталась соединить два облика одного человека — того, кого знала, и того, о ком только что услышала. Получалось плохо: образы отталкивались друг от друга.
— Я… я не могу в это поверить, — наконец выдавила она, и голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Тот Октав, которого я знаю… Он не способен на такое. Или… или я просто не видела его настоящего?
Сесилия подняла взгляд на Рескатора. В её глазах читалась не только растерянность, но и боль — боль человека, чьи представления о мире только что дали глубокую трещину. Она хотела услышать, что всё это — страшный сон, нелепая выдумка. Но знала: Рескатор не стал бы лгать в таком.
«Если это правда, — подумала она с горечью, — значит, никто не таков, каким кажется. И как теперь доверять собственным глазам, собственному сердцу?»
Тяжёлый, давящий взгляд, который Сесилия ощутила между лопаток, заставил её вздрогнуть и резко обернуться. В прищуренных глазах генуэсца, в упор смотревшего на неё и Рескатора, полыхала такая неприкрытая злоба, что по спине пробежал колючий холодок. Девушка невольно содрогнулась всем телом, словно от удара, поспешно отвела взгляд и опустила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.
Всё началось в первый же день, когда боцман с ругательствами заставил этого матроса вылезти из твиндека, где тот отлеживался после наказания. Исцеляющие мази и настойки сделали своё дело: спина генуэсца после килевания зажила довольно быстро, но он так и не поблагодарил Сесилию. Напротив, при каждой встрече на палубе он отворачивался с гримасой отвращения. Однажды, когда она случайно задела его плечом, он процедил сквозь зубы что‑то злобное. Казалось, он единственный на корабле ненавидел её — и эта явная, неприкрытая враждебность заставляла сердце Сесилии сжиматься.
Другие матросы, хоть и предпочитали лечить большинство хворей ромом, в серьёзных случаях обращались к ней — единственной пассажирке на «Голдсборо», которая оказалась не только женщиной капитана, но и лекарем. Каждый такой случай становился испытанием: девушка чувствовала на себе взгляды — оценивающие, недоверчивые, порой насмешливые.
«Да что она понимает, — читалось в них, — одалиска капитана?!»
Но стоило кому‑то распороть руку или получить ожог, как сомнения отступали — и все шли к ней. Сесилия владела секретами трав: знала, какие листья нужно сушить на сквозняке, а какие настойки настаивать в темноте, какой корень даёт обезболивающий отвар, а какой ускоряет заживление. Она умела вправлять вывихи одним точным движением и зашивать порезы так, что шрамы потом едва угадывались под кожей. Её нежные руки действовали уверенно: пальцы ловко перебирали инструменты, бинты ложились ровно, а голос, когда она успокаивала матроса, звучал твёрдо и ровно. Постепенно недоверие сменилось уважением — команда больше не перешёптывалась за спиной, а при встрече матросы кивали ей.
Однако генуэзец по‑прежнему избегал её. Эта молчаливая вражда, словно тень, омрачала дни Сесилии, заставляя невольно вздрагивать при каждом резком звуке на палубе. Его враждебность оставалась для неё загадкой. Может, он винил её в том, что она стала свидетельницей его унижения? Или ему было невыносимо принимать помощь от женщины — да ещё и той, что принадлежала владельцу корабля, жестоко его наказавшего? А может, в глубине души он злился на себя — за слабость, за то, что выжил лишь благодаря её заботе? Каждый раз, встречая его взгляд, Сесилия чувствовала, как по спине пробегает холодок — словно сама морская пучина смотрела на неё с непримиримой злобой.
Даже вечером, уединившись в своей каюте, Сесилия не могла перестать думать об истории, которую рассказал Жоффрей, — настолько сильно она её потрясла. В детстве, когда она жила в доме отца под нежной заботой матери, а затем в юности во дворце Топкапы, ей посчастливилось не стать свидетельницей казней и убийств, хотя слухи о них доходили и до неё. Во владениях Блистательной Порты человеческая жизнь считалась лишь переходным этапом перед лучшим из миров.
Мысли Сесилии невольно обратились к представлениям мусульман о ценности человеческой жизни. Согласно вероучению, каждый человек — творение Аллаха, наделённое душой и особой миссией на земле. Коран строго запрещал убийство невиновного: «Кто убьёт человека не за убийство или распространение нечестия на земле, тот словно погубит всех людей». Жизнь должна была восприниматься как священный дар — испытание, которое душа проходит с достоинством, следуя пути добродетели и справедливости. Но как это было далеко от реальности! Бесконечные войны, дворцовые интриги, суровые наказания за малейшие проступки вступали в противоречие с высокими идеалами. Сесилия с горечью подумала, что на практике судьба человека нередко зависела от прихоти власть имущих, несмотря на божественные заповеди.
Однако юность эгоистична и беспощадна — она не может долго предаваться унынию, ведь впереди ещё вся жизнь. Сесилия призналась себе, что в её душе всегда побеждало жизнеутверждающее начало молодости: способность быстро восстанавливаться после потрясений и видеть в каждом новом дне возможность открытий. Даже после раннего ухода матери она вспоминала не скорбный миг прощания, а её тёплые улыбки. Сердце в юности наполнено жаждой жить, любить, исследовать мир.
Отрешившись от действительности, девушка машинально передвигалась по своей маленькой каюте — тесной, с низким потолком и скрипучим полом. То убирала вещи, бессмысленно перекладывая их с места на место, то подходила к иллюминатору и застывала, вглядываясь в даль. Движения были механическими, словно тело действовало само по себе, пока разум отчаянно пытался спрятаться от воспоминаний.
Когда же она всматривалась в темнеющий в наступающих сумерках океан — в эту бездонную, равнодушную стихию, поглощающую последние отблески дня, — перед глазами упрямо возникала одна и та же картина: двое любовников, разрезанных на куски, и Малапрад с перепачканными кровью руками мечется по комнате, словно загнанный зверь. В такие мгновения дыхание перехватывало, а ладони невольно сжимались в кулаки, оставляя на коже следы от впившихся ногтей.
Чтобы чем‑то занять себя, девушка решила проверить содержимое фиал с целебными настойками. Запах трав — шалфея, ромашки, лаванды — обычно успокаивал её, но сейчас не приносил облегчения. Вспомнив, что две бутыли с настойкой зверобоя и мяты так и остались на камбузе, она на мгновение застыла. Внутри всё сжалось от одной мысли о встрече с Малапрадом. Глубоко вздохнув и пытаясь унять внутреннюю дрожь, Сесилия признала, что сегодня ей не хватит духу встретиться с ним. Она решила сходить за настойками вечером, после ужина, когда он покинет камбуз.
Сесилия села на край узкой койки, обхватила себя руками и прислушалась к монотонному стуку волн, бьющихся о борт корабля. Она надеялась, что мерный шум моря хоть немного успокоит её.
Держась за поручни, Сесилия осторожно спустилась по короткому трапу с юта на палубу. Фонари, закреплённые на мачтах и фальшборте, едва мерцали, не в силах разогнать густой сумрак позднего вечера. Вслушиваясь в мерный скрип корабельных досок, сливающийся с глухим рокотом волн за бортом, она направилась к камбузу.
Внезапно перед ней возникла тёмная фигура — словно сгусток мрака, обретший очертания человека. Она появилась бесшумно, будто выросла из тьмы, и в тот же миг сильные руки с железной хваткой схватили Сесилию за запястья. От неожиданности она открыла рот, чтобы вскрикнуть, но грубая ладонь тут же прижалась к её губам, заглушая звук. Вторая рука сжала горло — не до удушья, но достаточно крепко, чтобы дыхание перехватило. Пытаясь вырваться, девушка отчаянно извивалась, но нападавший был слишком силён. Он резко развернул её и с силой прижал спиной к шершавой поверхности мачты. На мгновение их взгляды встретились: блеснули глаза — без тени эмоций, словно взгляд хищника. В груди Сесилии всё сжалось от леденящего ужаса, а в голове билась одна мысль: «Никто не услышит…»
В следующий миг резкий удар по голове ослепил вспышкой боли — мир поплыл перед глазами, звуки смешались в глухой гул, а затем всё растворилось в вязкой, беспросветной темноте.
Очнулась Сесилия от пронизывающего холода, который пробирал до костей, и затхлого запаха — сырости, плесени, застоявшегося воздуха, будто сама тьма имела свой смрад. Голова гудела тупой, пульсирующей болью, в горле пересохло так, что каждый глоток воздуха давался с трудом, а руки, хоть и освобождённые от захвата, всё ещё ныли, напоминая о железной хватке нападавшего. Вокруг царила кромешная тьма — абсолютная, гнетущая, давящая на сознание. Сесилия приподнялась на дрожащих локтях и судорожно ощупала пространство вокруг: под пальцами — шершавые доски, влажный, покрытый липким конденсатом металл. Трюм. Она была в тёмном трюме корабля.
***
После отъезда Филиппа Анжелику охватила тревога — густая и вязкая, и не отпускала её ни на минуту. Словно тёмная тень, скользила следом, цепляясь за плечи и нашёптывая дурные предчувствия. По ночам эта тревога безжалостно вырывала Анжелику из объятий сна — казалось, кто‑то дёргал за невидимую нить. Днём она судорожно хваталась за повседневные дела: перебирала и пересматривала счета, бралась за вышивку, переставляла вазы с цветами — всё, лишь бы заглушить тревожные мысли, хоть на мгновение унять внутреннюю дрожь. Филипп без колебаний встал на защиту тех, кто не мог постоять за себя — честь дворянина не позволила ему поступить иначе. «Он ведь знал, чем это может обернуться для него, — думала Анжелика, нервно сжимая и разжимая пальцы и чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Знал, но долг и благородство не оставили ему выбора…» По ночам её терзали кошмары — яркие, пугающе реальные. То ей снилось, что Филипп томится в мрачной и неприступной Бастилии: измождённый, бледный, с потухшим взглядом, он сидит в сыром каменном мешке, а за стеной глухо перекликаются стражники. То она видела, как он бежит через Ньельский лес: ветви хлещут по лицу, сапоги вязнут в глине, а за спиной раздаётся топот солдатских сапог и лязг оружия. То — как он стоит на эшафоте, сооружённом на Гревской площади: высокий, прямой, с печальной улыбкой на губах, он смотрит на неё, словно прощаясь навеки. Просыпаясь в холодном поту, Анжелика прижимала ладони к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Дыхание вырывалось прерывисто, а перед глазами ещё стояли образы из сна — настолько живые, что казалось: протяни руку и коснёшься их. Она глубоко вдыхала и шептала в темноту: «Он жив. Он вернётся». Но тревога, словно невидимый хищник, вновь подбиралась ближе, готовая наброситься в любой момент. Баронесса де Рамбур, услышав о гибели своего мужа, словно окаменела. В тот же день, когда перестало биться сердце её супруга, она родила последнего ребёнка — хрупкое, беспомощное существо, которому не суждено будет узнать отцовской любви. В глазах старших детей барона де Рамбура застыл неподдельный страх — след кошмара, пережитого, когда солдаты Монтадура с грохотом ломились в ворота их замка. Сердце Анжелики сжималось от боли при виде измученной баронессы — такой хрупкой и потерянной после случившегося. Вызвав к себе управляющего Молина, она распорядилась: — Займитесь похоронами де Рамбура. Устройте всё наилучшим образом. Баронессу и детей необходимо немедленно укрыть в безопасном месте. Найдите для них самый отдалённый дом в наших владениях. Ревекку с детьми перевезли в скромный дом одного из арендаторов. А ещё через несколько дней, когда баронесса немного оправилась после родов, Молин, действуя по указанию Анжелики, подготовил всё для отъезда семьи барона де Рамбура в Ла-Рошель. В неприметную карету уложили сундуки с одеждой для детей, тёплые одеяла и запасы еды в дорогу. — Это поможет вам устроиться на новом месте! — сказал он при прощании, вручая баронессе увесистый кошель с монетами — щедрый дар от маркизы дю Плесси. — В Ла‑Рошели вас будет ждать ваш брат. Прощаясь с Анжеликой, Ревекка не смогла сдержать эмоций: — Вы и мессир дю Плесси спасли нас, когда мы были на краю гибели. Пусть Господь хранит вас за ваше милосердие. — Берегите себя и детей, — Анжелика нежно обняла её. — А если понадобится ещё помощь — дайте знать… — Благодарю… от всего сердца благодарю вас… — баронесса на мгновение замолчала, судорожно вдохнула, пытаясь совладать с подступающими рыданиями. — Если бы не вы… мы бы не выжили. Мои дети… они остались без отца, а я… я потеряла всё — дом, родные места, супруга… Драгуны отняли у нас всё! Анжелика снова прижала Ревекку к себе, мягко поглаживая по спине. Баронесса, уткнувшись в её плечо, наконец дала волю слезам — горьким, полным скорби… После смерти капитана Монтадура солдаты, оставшись без своего жестокого и непреклонного командира, спешно покинули жилища протестантов, которые занимали всё это время, и отправились в Пуатье. Их поспешный уход оставил после себя странную, почти зловещую тишину — будто сама земля затаила дыхание. Во время временного затишья, которое обычно бывает перед грозой — когда воздух тяжелеет, а небо темнеет в преддверии бури, — гугеноты с тревогой ожидали решения королевского наместника провинции, господина Марильяка. Вести доходили скудные, обрывочные. Новость о том, что он спешно покинул Пуатье и отправился в Версаль, породила новые страхи. Мало кто надеялся, что гонения на гугенотов прекратятся. Люди готовились к худшему.***
Маркиз дю Плесси‑Бельер встретил короля в парке Версаля в окружении придворных. Монарх стоял у балюстрады, любуясь видом на Большой канал. Его камзол из тёмно‑синего бархата с шитьём сверкал на солнце. Золотые нити узора переливались при каждом движении, а бриллиантовые запонки на манжетах вспыхивали искрами, когда на них попадали лучи света. Высокая шляпа с пышным страусовым пером слегка затеняла лицо короля, подчёркивая строгость профиля. Ранняя осень позолотила деревья. Опавшие листья, словно монеты из чистого золота, шуршали под ногами. Аллеи, выстриженные с геометрической точностью, вели к зеркальным бассейнам, где отражались розовые облака и белоснежные статуи античных богов. Воздух был свеж и прозрачен, а мягкий свет сентябрьского солнца подчёркивал роскошь мраморных террас и позолоту фонтанов. Филипп дю Плесси решительным шагом приблизился к сюзерену и склонился в поклоне. — Ну вот и наш доблестный маршал наконец пожаловал к нам, — король едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, в которой равнодушие причудливо переплеталось с иронией. Он на мгновение задержал взгляд на маркизе, словно оценивая его усталость после дороги и едва заметные следы тревоги на лице, а затем повернулся к Лувуа и произнёс несколько слов вполголоса, вероятно, не желая, чтобы их услышали другие придворные. Рядом с королём, чуть поодаль, стояла Атенаис де Монтеспан. Её платье из лилового атласа с расшитым жемчугом корсажем и манжетами казалось воплощением королевской роскоши. Высокая причёска, украшенная локонами и крошечными бриллиантами, подчёркивала благородную линию шеи, а в голубых глазах читались одновременно властность и игривость. Она едва заметно кивнула маркизу, одарив его взглядом, в котором любопытство смешивалось с лёгким высокомерием придворной дамы, привыкшей к восхищению. Король, закончив разговор с Лувуа, вновь обратил внимание на дю Плесси‑Бельера: — Присоединяйтесь к нам, маркиз, — король благосклонно кивнул Филиппу. После того как король с маркизой де Монтеспан уединились в королевских апартаментах в окружении нескольких избранных, Филипп решил узнать у Сент‑Эньяна, примет ли его король в этот день. Однако ловкий и невозмутимый приближённый Людовика не смог дать чёткого ответа. Ничего не оставалось, кроме как остаться в Версале в ожидании возможной аудиенции. Филипп ни на мгновение не сомневался в том, что должен сам при первой же возможности рассказать королю обо всём, что произошло в Плесси, и смиренно принять его решение. Прогуливаясь по огромной зале перед королевскими апартаментами, он иногда останавливал взгляд на гобеленах и картинах, где сцены охоты сменялись торжественными процессиями и аллегориями славы. Гобелены, сотканные из шёлковых и позолоченных нитей, поражали воображение: на одном охотники с трофеями на плечах спускались с горных склонов, а в глубине виднелись силуэты замковых башен, окутанных утренним туманом; на другом — пышная процессия шествовала под арками, увитыми розами и плющом. Картины в золочёных рамах, выстроившиеся вдоль стен, словно окна в иные эпохи, рассказывали о триумфальных победах и дипломатических союзах. На одной из них король в сверкающих доспехах протягивал руку побеждённому сопернику — жест великодушия был подчёркнут игрой света на стальных пластинах лат и мягкостью бархатного плаща, ниспадающего с плеч монарха. Король не страдал ложной скромностью и увековечил свою персону на множестве панно и расписанных потолков. Над головой проплывали фрески: на них монарх важно шествовал в окружении блестящей толпы придворных, чьи лица были преисполнены восхищения. Парчовые камзолы переливались всеми оттенками. Чуть дальше Луи уже скакал верхом на фоне пейзажа с долинами и реками — казалось, само королевство склонялось перед своим правителем. Грива белоснежного жеребца развевалась, словно облако. Позолота на карнизах и лепных фризах ловила отблески света от массивных бронзовых люстр, в которых мерцали сотни свечей. Блики играли на инкрустированном паркете, выложенном узорами из редких пород дерева, и скользили по серебряным деталям мебели. Каждый элемент зала — от высоких окон до резных панелей на стенах с мотивами лавровых ветвей и львов — напоминал о величии короны и вечной славе её носителя. Постепенно просторный зал заполнила толпа придворных. Каждый жест и шаг подчинялись строгому этикету: кто должен стоять ближе к королевской двери, кому дозволено заговорить первым, какие фразы уместны в присутствии особ высокого ранга. Придворные скользили мимо маркиза дю Плесси — кто‑то бросал заинтересованный взгляд, кто‑то одаривал нарочито любезной улыбкой. Филипп кивал в ответ на редкие приветствия и ловил обрывки разговоров: — Говорят, король сегодня в дурном расположении духа… — Опять какой‑то дворянин надеется на милость… Оживление в толпе усилилось с появлением герцога Орлеанского и шевалье де Лоррена. Придворные расступались перед ними и склонялись в поклонах согласно строгому этикету. Брат короля двигался неторопливой, уверенной поступью, словно подчёркивая своё исключительное положение. Рядом с ним следовал фаворит — гибкий и подвижный, словно струна, одетый с изысканной небрежностью, свойственной парижским щёголям. В его пронзительно‑голубых глазах то и дело вспыхивали озорные искорки. Каждое движение шевалье — лёгкий наклон головы, быстрый взгляд, едва заметная улыбка — дышало непринуждённой элегантностью, резко контрастируя с отстранённой сдержанностью герцога. Разыскивая Сент‑Эньяна в конце дня, Филипп буквально нос к носу столкнулся в дверях с графом де Лозеном. — Маркиз! — с изумлением воскликнул придворный, на миг застыв, а затем склонился в приветствии. Дю Плесси, удивлённо приподняв брови, ответил непринуждённым поклоном. — Впрочем, стоит ли удивляться? — невозмутимо заметил Пегилен, и в уголках его губ мелькнула усмешка. — В дуэли двух львов должны участвовать и секунданты. — В дуэли? — переспросил Филипп. — Вильгельму Оранскому и нашему «Богоданному» слишком тесно в такой скорлупе, как Европа. Да и нашего короля раздражает голландский флот — лучший в Европе. Столкновение неизбежно. Вот король и вспомнил о вас, маркиз! Пегилен подхватил маркиза дю Плесси под руку, увлекая прочь от любопытных ушей. — А я рад видеть вас, Филипп! — воскликнул де Лозен, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. — Вы, вероятно, единственный из этого сброда, кто не имеет привычки плести интриги. Пройдёмся. С вами я смогу выговориться. Они вышли в соседний зал, где несколько слуг торопливо зажигали свечи. — Я надеялся возглавить кавалерию в этой кампании, — заговорил Пегилен; его голос дрогнул от сдерживаемого раздражения. — Но сегодня узнал, что меня не назначат на эту высокую должность. И за это я должен благодарить эту… эту шлюху! — Он сжал кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться. — Мадам де Монтеспан раздаёт должности в армии? — с откровенным сомнением произнёс маркиз дю Плесси. — Наш король не нуждается в советах фавориток. — Вот тут вы ошибаетесь, Филипп, — усмехнулся Пегилен, и в усмешке его не было ни капли веселья. — За свои неприятности я должен благодарить именно её. Маркиз дю Плесси хмыкнул, с сомнением взглянул на собеседника, но промолчал, ожидая продолжения. — О, все женщины одинаковы до тошноты, Филипп! — Пегилен резко остановился и развернулся к собеседнику. Его глаза сверкнули циничным огнём. — Подарите пару безделушек, шепните пару сладких слов — и любая, будь то придворная дама или служанка, развяжет язык, как последняя рыночная торговка. Их верность держится на золоте, а гордость — на комплиментах. Граф де Лозен сделал паузу, глубоко вдохнул и продолжил уже тише, но с ещё большей яростью: — У Атенаис есть смазливая камеристка, которая не считает добродетель лучшим достоинством дамы и умеет это доказывать на деле. А в постели все, в сущности, одинаковы — отличаются лишь болтливостью. Благодаря ей я узнал, что её госпожа приложила все усилия, чтобы меня не назначили на эту должность. Но она поплатится за это! Пегилен сжал кулаки так, что костяшки побелели. Маркиз дю Плесси молча посмотрел на него, оценивая бурю, бушующую в душе графа: когда человек так разъярён, он может натворить глупостей. — Если влияние мадам де Монтеспан на короля настолько сильно, может, не стоит рисковать? — высказал предположение Филипп, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия. — Опрометчивый шаг может стоить слишком дорого. Пегилен на мгновение замер, словно пытаясь совладать с собой. Затем его лицо исказила гримаса горькой усмешки. — Вы правы, Филипп. Пока — не стоит. Но это не значит, что я забуду. И не значит, что она выйдет сухой из воды. Время расставит всё по своим местам. А пока… пока я подожду. Но только до поры до времени. Он резко развернулся и зашагал прочь, оставив маркиза дю Плесси в полутёмном зале. В конце долгого и томительного дня Филипп, выслушав короткую и уклончивую реплику Сен‑Эньяна — «Нет, о времени аудиенции пока ничего не известно, терпение, маркиз, Его Величество занят», — направился к выходу из Версаля. Золочёные зеркала в витиеватых рамах, словно окна в параллельный мир, многократно отражали его фигуру — то уменьшая, то причудливо искажая силуэт. Шаги гулко отдавались по мраморным полам, выложенным сложным узором из тёмных и светлых плит. Он уже миновал парадную лестницу и почти достиг ворот, когда путь ему преградила группа королевских мушкетёров. Во главе отряда стоял капитан — граф де Вулуа: высокий, с суровым лицом и холодным взглядом, в котором читалась непреклонная решимость. Его рука покоилась на эфесе шпаги так, словно это был не клинок, а скипетр власти. — Маркиз дю Плесси‑Бельер, — произнёс граф, чеканя слова, — по приказу Его Величества вы арестованы! Филипп замер, изо всех сил стараясь сохранить внешнее спокойствие. — В чём меня обвиняют? — спросил он, усилием воли придавая голосу твёрдость. Граф де Вулуа слегка наклонил голову. На долю секунды его взгляд задержался на лице маркиза, словно оценивая реакцию, а затем он бесстрастно произнёс: — Обвинения будут оглашены позже. Следуйте за нами. Маркиз дю Плесси на мгновение закрыл глаза, пытаясь осознать происходящее. Почему именно сейчас? Затем он бросил последний взгляд на дворец — символ власти и блеска, который словно отвернулся от него, став холодным и враждебным. Величественный фасад, золотившийся в лучах заката, теперь казался застывшей маской, скрывавшей за собой предательство.
