silence

      Мрак перед глазами густой и вязкий.       Кажется, что под веки щедро насыпали колючего песка, песчинки остро врезаются в глазные яблоки, и малодушно вместе с этим впечатление складывается: вечность — колкое и сыпучее продлится целую вечность, плюс одна бесконечность в придачу.       До наступления утра и задающегося рассвета.       Вокруг все шуршит, дышит, шелестит, колышется, щёлкает, стукает, падает, и где-то вдалеке вновь пенопластовым снежным скрипом отдаются тяжёлые шаги. Щеки снова лижет мороз, оставляя шершавый след холодного румянца: кровь к щекам приливает нездорово, синюшно, и ярко на бледном лице вспыхивают болезные пятна.       Не скоро начнётся новый световой день, во правлении властвует глухая ночь.       Темные следы под глазами и заметные морщины воспринимаются как неотъемлемый атрибут, тоже вечное и привычное, как повторяющийся на протяжении долгих тринадцати лет сумрачный цикл: стрелка часов за полночь, сгущаются краски, и скрадывает темнота очертания всего сущего и материального – и они возвращаются. Звуков много чрезмерно, все звучит до тошнотворного мерзко и мешает уже позабытому сну и покою.       Возвращается он, и повторно проигрываются события на ленте не забытой хронологии ушедших дней.       Ло не желает забвения.       Ло желает тишины.       В этом была какая-то ироничная насмешка мироздания – Кора-сан одним своим существованием привносил в жизнь каждого встречного хаос и создавал шума больше, чем среднестатистический обыватель, даже сразу несколько взятых людей.       Кора-сан же был «беззвучным человеком», способным создать абсолютный вакуум безмолвия, отделиться от всего мира в своем крошечном – еще бы не крошечном, Росинант был длинный и долговязый, почти три метра усмешек и улыбок напомаженных губ, облаченных в смоляное оперение, – пространстве и спрятать от всего, что звучание имеет.       В детстве казалось, что тишина давит слишком и тревожно ощущается, отсутствие звуков проносится гулом навязчивых мыслей и звенит до тех пор, пока усталость не возьмет свое. Ценить начинать принято лишь по факту безвозвратной потери.       На слух чутко уловима даже самая легкая поступь, пронзает барабанные перепонки чужое дыхание за плотным массивом несущих стен, Хирург смерти морщится с отвращением в попытке стряхнуть наваждение. Лучше вовсе не смыкать тяжелых век и включить тусклый источник света на рабочем столе в каюте капитана.       Лучше не поднимать вновь из памяти сотлевший календарный лист и образ, дающий сил двигаться – дальше. Идти вперед снова и снова, как ни пришлось бы оступиться и обжечься в процессе. Он тоже обжигался на постоянной основе, знал, что он и огонь – вещи категорически не совместимые, и шел на не прекращающийся риск. Сколько раз Ло бубнил ему о необходимости отказаться от пагубной для здоровья – во всех возможных и невозможных смыслах в уникальном случае Кора-сана – привычки, понимая об изначальной патовости звучащих нотаций.       Теперь Ло кажется, что он понимает, почему Росинант столько курил.       Тишины и покоя хочется как никогда прежде.       Закрадываются мысли о повторении техники, есть условные «наброски» и примерные задатки, стоит лишь под себя изменить принцип действия, учитывая специфику способностей фрукта Опэ-Опэ, учесть несостыковки и создать новое, используя старый «шаблон», – вытекающее одно из другого путается в сумбурный спутанный ком, и перед глазами плывет настольная лампа.       Хочется спать. Судно продолжает дышать и «жить».       Ло дожидается, когда станет валиться с ног, он уже знает свои пределы и научен с собой сосуществовать, знает, что сначала перед глазами начнет двоиться без шансов вернуть фокус зрения, и в ушах поднимется гул перекачиваемой сердцем по всему телу крови, затем координация движений страдать начнет и неверно ощущаться собственный позвоночник. Недозволительно доводить до крайности – только на пороге обморочного состояния имеется слабый шанс на крепкий и почти здоровый сон без распарывающих швы на сердце снов.       Не должно, но приходится то тут, то там, временами покачиваясь доходить до осточертевшей постели. За гулом крови теряются остальные звуки и шумы.       За гулом не слышно треклятое надрывное и хриплое: «Я люблю тебя, Ло! Я люблю тебя, Ло!».

Наступает до неизбежного пробуждения тишина.