На грани с жаждой крови

       — Черт возьми! Этот псих сейчас собьёт кого-то с ног!       Николай, снося голову, бежит по улицам большого города, спешна настолько, что без страха кидается на дорогу и сталкивает прохожих с пути. Стук от небольших каблуков его обуви, слышен ещё до того, как его источник попадает в поле зрения. Летя по старой брусчатке, он громко, прерывисто дышит, в изнеможении, чуть-ли не хватается за, со страшной силой бьющееся сердце, но улыбается.       Он слегка опаздывает. На минут пять, или, может, десять. Он торопится, как может. Он уверен, что его с нетерпением ждут. Он боится, что не успеет.       И почему только его Солнышко светит так далеко? Нужно нестись со всех ног, чтобы успеть до того, как он захочет уйти домой. Рабочее время стремительно подходит к концу. А может он заметит, что постоянный клиент сегодня еще не пришёл, и забеспокоиться? Ох, как бы Гоголь обрадовался, если бы, выражая неистовое переживание, Солнышко бросилось бы ему на руки, говоря что уже с ног до головы извел себя плохими мыслями, и так сильно за него переживал.       Ещё немного. Ещё один поворот и несколько шагов. Нужно остановиться и немного отдышаться, нельзя показываться ему в таком виде: растрепанным, запыхавшимся, с выпученными глазами и дрожащими ногами. Солнышко может и испугаться. Переводя дух, Коля нервно поправляет съехавший на бок галстук с ромашками, пытается выровнять помятости и кружева на рукавах своей рубашки, и кое-как приглаживает совершенно уничтоженную укладку на волосах.       Когда он приближается к кафе, в окнах которого ещё горит тусклый оранжевый свет, с обсохших уст слетает облегченный выдох. Успел. Там, за стойкой баристы, в очаровательнейшем фартуке нежно-кремового цвета, стояло его Солнышко, и что-то старательно подсчитывало. Все жалкие попытки восстановить дыхание, сейчас разбились как хрустать об острый камень — громко, звонко, на тысяча кусочков. Николай отвернулся, подрагивающими руками хватая себя за пылающие щеки.

Какой он милый! Прекрасный! Какое светлое, невинное создание! Моё солнышко! Мой птенчик!

      Так, немедленно нужно прийти в себя! По розовым щекам пришлось несколько слабых ударов, от чего они покраснели сильнее. Коля выровнял плечи, учтиво сложил руки за спину, выдохнул и подался вперед, прямо ко входу в заведение.        — Сигма-ку-у-ун! Вечерок добрейший! — Весело запел мужчина, широко распахнув дверь. Внутри, к счастью, ни одного посетителя, что даже очевидно, все-таки давно пора закрываться.        — Здравствуй, Николай, — От неожиданности парень чуть не выронил из рук банку с кофе, но увидев виновника феерического появления, тепло улыбнулся, — Я уж думал не прийдешь. Весь день тебя видно не было, — Тихим, но четким голосом, этот лучик света буквально зачаровывал разум безумно влюблённого Гоголя.

Какой он милый!

       — Сегодня было много дел, все никак собраться не мог, — Тяжело вздохнув он повесил длинный, белый плащ на крючок. Развернулся к лицу любимого уже с улыбкой во все 32, — Но я очень рад, что ты меня дождался! — Вопреки фантазиям клоуна, бариста не бросился к нему в объятия с криками о любви, но проявления переживания даже из вежливости, намертво затянули его в обманчиво-иллюзорный омут приторного счастья. Глаза засверкали безумными искрами.        — Будешь как обычно? — Невозмутимо спросил Сигима, привыкший к такому неоднозначному, эксцентричному и слегка детскому поведению своего постоянного клиента. Гоголь оживленно закивал, усаживаясь за стойку, чуть-ли не вплотную к пареньку, — С сердечком? — Мягко добавил он, имея в виду рисунок на кофе.        — С сердечком, — Ответил Коля, упираясь локтями о столешницу. У него в глазах сейчас засверкают эти грёбаные сердечки…

***

      Знакомы они давно, еще, наверное, с весны. Но только когда на улицы Йокогамы снизошла холодная, мокрая осень, Николай понял как глупо и безвозвратно попал в ужаснейшую ловушку под названием «любовь». Любить, этот клоун, умеет очень своеобразно, и объект его обожания, совсем скоро поймёт, насколько в этом плане все необычно, дико и даже опасно.       Но пока, беззаботный парнишка не видел в новом друге и доли какой-либо угрозы. Кто же знал, что стоило.       Сигма никогда не замечал этих любовно-безумных сигналов, которые ему посылал неожиданный гость, ну, или делал вид, что не замечает, старательно себя в этом убеждая. По-началу он может и казался слегка пугающим, странным… его всегда дивные наряды, длинная белая коса, улыбка до ушей, привычка громко разговаривать, вне зависимости от того, сколько людей вокруг тебя находится; этот шрам у него на глазу… да и сами глаза, необычного, яркого цвета, всегда улыбающиеся, всегда сияющие чем-то не совсем хорошим. Это настораживало. Но немного. И не долго.       Со временем Сигма стал воспринимать его как слегка странного, несдержанного, настойчивого, но очень хорошего друга. Он приходил у нему на роботу каждый день, брал капучино с корицей, и обязательным рисунком сердечка, говорил о чем-то веселом и беззаботном; о себе не рассказывал, но очень охотно слушал паренька, особенно, когда они стали ближе. Его жалобы на противных клиентов, после работы с которыми Солнышко было сильно измотано, и не всегда могло уделять должное внимание влюбленному преследователю — слушать было особенно интересно.       Сигма, наверное не догадывался, что Коля часто следил за ним не только в рабочее время. Так же прекрасно знал, где он живет, куда ходит на прогулки, какую вкусность всегда берёт в киоске рядом с парком, и ещё очень много различных деталей, узнай он которые — не на шутку бы перепугался. И не приходило в его, вечно занятую работой голову, почему же наглые клиенты больше никогда не возвращаются; почему новая администратор, которая почему-то очень не влюбила Сигму — неожиданно уволилась, и переехала во Францию; а даже почему, вечно лающая на него собака, живущая в соседнем дворе, перестала сопровождать каждое его утро своим противным гавканьем.       Может, он бы и обращал внимание на эти странности, если бы имел на это силы. Но все уходило на работу. Нужны деньги, чтобы выжить. Он совсем один, в свой юный возраст 21 года, живет в съемной, гаденькой квартирке, и работает, чтобы не умереть с голоду, за достаточно скромную зарплату. Естественно Коля и об этом знает. Знает почему парень оказался в таком положении, почему лишен родственников, и почему почти не имеет друзей. Гоголь каждый раз оставляет пареньку очень щедрые чаевые, успевая пропасть раньше, чем Сигма начнёт капризничать, что сумма слишком большая, и он такого не заслуживает.       Глупый мальчик. Для Гоголя, это светлое создание заслуживало весь мир, и он очень и очень хотел ему это показать, во всех деталях и красках продемонстрировать свою любовь, а любит он очень страшно.       В общем, отношения у них были хорошие: Сигма радостно реагировал на очередной приход хорошего друга; а Коля тайно содрогался от пожирающей его изнутри любви. И может всё и продолжалось бы так, хорошо, нежно, мило, беззаботно и невинно, но Гоголь болен, он всегда боялся этого чувства, и боялся стать пленником зависимости, кем, в конце концов и стал. Этой осенью… он окончательно застрял в этих цепях, и больше, чем взаимной любви от Солнышка, он желает из них выбраться.       Так что он решил для себя, что если Сигма полюбит его в ответ, он даст шанс этому чувству, поступиться идеей быть ни от чего независимым и обрести полную свободу. Он разделит это все с любимым, когда прийдет время, и будет очень бережно и нежно любить его, старательно подавляя свои садистские замашки, и желания насильно присвоить себе его личность, душу и тело. И все у них будет хорошо, и его птенчик, его солнышко никогда не догадается, с каким же больным демоном он связал свою судьбу…

Но что если…

***

       — Чёрт, снова, — Тихо выругался Сигма обнаружив в одной из вымытых чашек для сока три желтые розы — Да как он это делает?!       В последнее время Гоголь ведёт себя странно. Даже по его меркам странно. Он начал как-то слишком напористо выражать нежно-любовные чувства по отношению к Сигме, и уж точно не в дружеском плане. Тут уже, парень не мог этого игнорировать. Коля постоянно приносил или оставлял какие-то подарки, как сегодняшние розы, или например, как на прошлой неделе, он незаметно надел на пальчик парня серебряное колечко. Как он это провернул Сигма понять не мог; почему он ничего не почувствовал — тоже; и почему заметил кольцо, только когда вечером собрался в душ — тем более!       Он, конечно, попытался его вернуть на следующий день, но безуспешно. Николай даже слышать об этом не хотел, по началу что-то шутя и весело рассказывая, как прекрасно смотрится серебро, на длинных, белых пальчиках Сигмы; но потом даже разозлился, когда парень попробовал понаставить. Как раз в тот день он понял, что злой Гоголь его действительно пугает.       Помимо этих, ничем не обоснованных подарков, Коля очень разошелся в плане тактильности: на совместных прогулках, после работы, смело приобнимал за талию, иногда брал за руки, ни с того, ни с сего гладил по голове, а несколько раз, даже целовал его запястья, кисти и пальцы, особенно радуясь, когда видел на указательном подаренное кольцо. Это было даже в какой-то степени приятно и мило, и Сигма даже мог сказать, что был не против, пока Гоголь не стал делать это агрессивнее.       Со временем, при попытках уйти от нежеланных или неуместных прикосновений, Николай только с большей напористостью повторял их, не скрывая раздражения. Он шумно выдыхал, сжимая худую руку сильне, когда её обладатель хотел отстраниться, и смотрел на него так, будто сейчас сломает. Иногда даже рычал, как зверь, голодный и опасный. И при всем этом, как-то умудрялся сохранять и возвращаться к нежности, которую излучал с каким-то снисходительным умилением. Это уже не было мило, это начинало пугать.       И пусть Сигма не очень опытен в общении с людьми, но он умный малый, и здесь, даже ему стало понятно, что Коля испытывает к нему чувства явно большие, чем дружеские. К чему младший был категорически не готов, видя в Гоголе не больше, чем хорошего друга, который в последнее время рискует и этот статус понизить, своим властным поведением.       Сразу стали поняты и цветы, и кольцо, которое парень специально перестал носить, надеясь, что навязчивый шут поймёт намёк; и обязательный рисунок сердечка на кофе, который раньше воспринимался совершенно безобидно. Но оставался открытым вопрос: Что же со всем этим, чёрт возьми делать? Очевидно, что по происшествии ещё какого-то количества времени, им прийдётся напрямую все это обсудить, и тогда Николай несомненно расскажет ему о своих чувствах, и нужно будет как-то выкрутиться, дабы сохранить между ними дружескую атмосферу.       Это уже тогда казалось чем-то нереальным, поскольку Коля так эмоционально реагирует на любые намеки или попытки показать, что их чувства не совсем взаимны. Но Сигма и здесь не видел страшной беды. Он понимал, что не обидеть Гоголя своим отказом практически не возможно, и что с его характером, все, скорее всего, закончиться не на самой приятной ноте. От такого человека как он, можно было ожидать совершенно любой реакции, но выстроив с ним, за такое количество времени, хорошое дружеские и доверительные отношения, Сигма и подумать не мог, что эта «реакция» окажется опасной.       Ему было немного жутко, но больше он Гоголю доверял, и списывал все на «своеобразную способность любить». Он во всем человек необычный, яркий, привлекающий внимание, болтливый и громкий, стало быть, и любить он может, только так, подстать своему характеру. Ох, и если бы только бедный мальчик знал его темную сторону…

***

       — Я подожду тебя, до конца смены, — Шепнул Коля на ушко, забирающему со стола грязные чашки, парню.        — Зачем? — Насторожено спросил тот, отшатываясь от слишком близкого контакта с, вечно-сияющей улыбкой, лицом. В последнее время, он побаивается оставаться с клоуном наедине. Не потому, что каким-то чудом уловил исходящую от него опасность, а потому, что боялся того самого серьезного разговора про их взаимоотношения, который с каждым днём ощутимо приближался.        — Провожу тебя до дома, — Безмятежно ответил Николай, и быстро, пока Сигма не успел среагировать, поднёс его ладонь к своим губам. Взгляд его сразу похолодел, и от добродушной улыбки не осталось и следа. Он всегда так реагировал, когда замечал отсутствие подаренного кольца, — Буду у входа, — Безразлично бросил он, уже направляясь к выходу.        — Чёрт… — Сигма заметил, как его руки задрожали, сердце сжалось в ожидании чего-то неизвестного, но с большой вероятностью, неприятного. Может стоило все-таки носить это несчастное кольцо? Просто чтобы лишний раз не толкать эмоциональные качели дорого друга. Но с другой стороны, это должен был быть рабочий намек на то, что Сигма совершенно не планирует переступать с ним статус друзей, и становиться чем-то большим. Скорее всего, Коля это понял, но либо старался игнорировать, либо внушил себе, что его любовь, просто не оценила подарок; короче, он придумает любые причины это оправдать, лишь бы не воспринимать жестокую реальность.       Как на зло, последний клиент ушел достаточно быстро. И как бы парню не хотелось подольше закрывать смену, он понимал, что нету совершенно никакого смысла оттягивать неизбежное. Чем быстрее начнётся, тем быстрее закончиться, к тому же, давно пора все обсудить и расставить все точки над и. Да, в эмоциональном плане работа предстоит непростая, но может он зря так себя накручивает?       Николай взрослый и образованный человек, он должен понимать, что люди не всегда влюбляются взаимно, и это нормально. Да, у него всегда был необычный взгляд на вещи, местами инфантильное поведение и несерьезный вид, но в те редкие моменты, когда они обсуждали что-то значимое, что-то по-настоящему тяжелое и важное, Коля показывал себя со стороны ответственного человека, который знает, о чем говорит и способен контролировать ситуацию, даже под влиянием эмоций.       Последнее во что мог поверить Сигма, это то, что Николай пожертвует их дружбой, чтобы «отомстить за невзаимность», или, совсем уж бред, сделает ему больно. В крайнем случае попсихует немного, возможно обидеться, но потом, вернув себе холодный разум, поймёт ситуацию, и все решиться мирно, и (Сигма очень на это надеялся), без травм для их дружбы. Все-таки Николай не тот человек, которого ему хотелось потерять таким… глупым способом.       Приободрив себя позитивными мыслями, парень глубоко выдохнул, настраиваясь и подготавливаясь к любой, как ему казалось, реакции. Он ко всему готов, они хорошо поговорят и обязательно разойдутся на доброжелательной ноте. Обязательно! Последний раз провернув ключ в дверном замке, и, на всякий случай, дернув ручкой для проверки, Сигма, с воодушевленной улыбкой подошел к подпирающему стенку Гоголю. То тоже улыбался (Как и всегда, собственно), но как-то загадочно, словно собирался сделать какую-то пакость, и сейчас поделиться гениальнейшим планом с лучшим другом.        — Сигма, милый, можем-ли мы найти более уединенное место? Жуть как хочу сказать тебе нечто важное, — Можно было догадаться, что Гоголь не захочет кричать о своей на весь мир, хотя… нет, он бы как раз таки и стал об этом кричать, но исключительно в том случае, если бы был полноценно уверен в взаимности этой любви. Похоже, он понимает риски, и хочет обсудить все по-тихому, без криков, истерик и привлечения внимания лишних глаз. По-крайней мере, так подумал Сигма, совсем не видя в этом опасного подтекста.        — Конечно, — Добродушно ответил он, даже, на самом деле по глухости, позволил Гоголю взять себя под руку. Он все еще не против милых, ничего не значащих нежностей, но когда ты буквально готовишься отвернуть человека с его страстным признанием, стоит хоть немного понамикать на свои намеренья, хотя бы минимальной холодностью. Но Сигма почему-то не осмелился.       Отошли от кафе они, относительно, недалеко, и Гоголь завернул в тесный, не глубокий переулочек, с мусорными баками у стены, и, кем-то заботливо оставленной миской, в которой недавно было молоко для бродячих кошек, которых сейчас здесь не было от слова совсем. Не самое романтичное место, но Сигма противиться не стал. Явно не на атмосфере был сосредоточен его разум. Николай протолкнул парня подальше от дороги, и заслонил собою выход. Может хотя бы это заставит юного баристу хоть немного насторожиться?        — Послушай, радость моя, — Он с трепетом взял тонкие пальчики Сигмы в свои тёплые ладони, и прижал к своей груди. Сразу ощутились как необычно быстро бьется его сердечко — Мне кажется, свет твоего ясного личика оставил на мне неизгладимый шрам; он очень меня беспокоит, солнышко… болит и ноет каждый раз, когда я осознаю, что на тебе такого же нету… понимаешь? — Парень неуверенно кивнул, чувствуя как со лба стекает капелька холодного пота. Вот теперь он насторожился. Страстные, метафоричные разглагольствования о, в его понимании, безобидном и нежном чувстве, наводили на нехорошие догадки — Все, чего я хочу, это понимать, что не один испытываю бурю этих непонятных эмоций; я хочу, чтобы ты разделил это со мною, и тогда, несомненно, шрам перестанет болеть. Кажется, только ты способен меня вылечить, и я безумно хочу верить, что ты не откажешь мне в такой услуге. Ведь разве я этого не заслуживаю? — Он с надеждой глянул в полные недопонимания и подозрения глаза, сильнее сжимая чужие руки в своих — Скажи, солнышко, ты любишь меня?        — Я… — Его, горящие пылким желанием ответа, глаза сейчас просто испепелят Сигму своей опасной жадностью и яркостью. Заготовленный для вежливого отказа текст — спутался и забылся под таким… пассивно-агрессивным давлением. Но ответь все же нужно было, и обманывать дорого друга совершенно не хотелось, пусть правда и способна причинить ему боль — Я… нет… не люблю, — И предотвращая реакцию Николая, которая только сейчас ощутилась как нечто, что может быть опасным, Сигма выдернул свои руки из крепкой хватки, и заговорил оправданиями: Мне очень жаль, что я не могу разделить твоих чувств, и жаль, что тебе приходиться слышать это, вместо ответных слов любви, однако я просто не могу тебе их дать… и не могу понять твоих чувств, твою боль… прости, ты слишком напорист со всем… этим.       Звучало это действительно искренне, без излучающих жалость глаз, без криком сожаления на коленях, без попыток задобрить, но, все-таки искренно. Тяжелый вздох пронесся по переулку глухим эхом, Сигма занервничал, когда его собеседник потускнел и сдержано сохранял молчание. Наверное, ему нужно немного времени, чтобы все переварить и подобрать нужные слова, и парень не станет его с этим торопить.       Сигма не ощущал вины или угрызений совести, он понимал — отказ, это его законное право, ибо не заставишь же ты себя чувствовать то, чего попросту нету. Да, Колю было жалко, потому что слова этой странной любви, произнесенные им, были, черт возьми, пропитаны нежностью и надеждой, и ощущение, что ты способен все это разбить, заставляет чувствовать себя последней мразью. Но здравый смысл отрицал эти бредни, повторяя из раза в раз, что ты ни в чем не виноват.        — Ха-ха… Хотел удивить меня этим ответом? Напрасно, золотце, напрасно! Я предполагал… точнее… опасался такого исхода, и я вполне готов к его принятию, — С фальшивым оптимизмом в голосе принялся объяснять Николай, даже толком не поднимая на собеседника взгляд — Интересно, готов ли ты… — Последнюю фразу паренёк, к сожалению, не услышал, или просто не соизволил обратить на неё должное внимание, облегченно радуясь тому, что реакция Гоголя приемлема. Наверное…        — Я буду очень рад, если ты не станешь держать на меня зла, — Заговорил он, игнорируя тучу грёбанной угрозы, нависшей чёрной аурой над Николаем, — Очень не хотелось тебя этим ранить, но… по мне так, лучше знать правду, чем жить в ложных надеждах и иллюзиях. Думаю, ты понимаешь о чем я.        — Золотые слова, Сигма-кун, — Притворно заулыбавшись, Гоголь недобро сузил глаза, готовясь что-то сделать.        — Мы ведь… — Сигма сжался, обратив наконец внимание на то, какой злостной тенью нависает над ним Николай, с его притворно-вежливой улыбкой, — Все ещё друзья…?        — Разумеется, мой милый, разумеется, — Дрожащие от не пойми чего пальцы коснулись мягкой щеки; и только парень хотел возразить против этих милых обращений, как рука Гоголя с ужасной силой сжалась на щеках, прикрывая рот, и грубо всадила его затылком в стену.       Сигма медленно скатился по стенке и упал на землю, когда Коля его отпустил. Сознание он не потерял, но был ужасно дезориентирован. В глазах потемнело так, словно они больше никогда не смогут видеть; голова больно закружилась, отчего хотелось блевать; ушибленное место незамедлительно начало пульсировать и, кажется, по уху растеклись капли крови. Двинуться было невозможно, но инстинкт самосохранения буквально срывал глотку в криках «БЕГИ!», что Сигма нашёл в себе силы поползти вперед. Однако смысла в этом не было, убежать в таком состоянии никак нельзя.        — О! Ты даже в сознании! — Даже почти без наигранного удивления произнёс Гоголь, без задней мысли, хватая парня за волосы, — Да ты, оказывается, крепкий орешек, — Сигма зашипел от боли, когда волосы сжали сильнее, особенно на месте ушиба. Коля ухватил свободной рукой его подбородок, поднимая лицо на себя — Говоришь, не хотел меня ранить, да? Поверь, любовь моя, я тоже не хотел! И как же я надеялся, что ты дашь правильный ответ! Тогда бы мне не пришлось делать все это… Ах! Как мне жаль, что так вышло, поверь, очень жаль! — Если бы Сигма мой четко видеть, может бы и поверил в его сожаления, но перед взором был только расплывчатый силуэт блондина на лице которого была, чертова, улыбка.        — Какого… ты… — Сказать что-то четкое и полноценное в данный момент не предоставлялось возможным, и Николай, наверняка это понимая, бережно приложил указательный палец к чужим губам издавая тихое: «чш-ш-ш…».        — А теперь, Сигма-кун, время спать! — Новый удар пришёлся уже по лицу, и после него Сигма уже точно видел только темноту…