На грани с жаждой крови

— Господи… Как же болит голова… Медленно и неохотно приходя в сознание, Сигма делает вдох поглубже, и приоткрывает слипшиеся глаза. Свет в помещении мягкий, привыкнуть легко, но заставить зрение четко фокусироваться, не получаеться даже после нескольких клипов. На затылке начинает пульсировать ушибленное место, парень шипит от боли и в попытке потянуть руку к больному месту с отрезвляющим ужасом осознает, что руки его туго связанны веревками. Сразу вспомнились неприятные события прошлого вечера. И Коля, смотрящий на него глазами бешеного психа, с разочарованием, злостью и желанием убить. А потом сильный удар, и… он теперь здесь. После осознания положения пришел приступ паники. Сигма резво задергал руками, заведенными за спину, но они мало того, что сами не расходились, так еще и крепко, в несколько узлов, были привязаны к спинки кровати. Веревка была очень мягкой, совершенно не натирала запястья, однако держать руки в таком положении, было совсем не удобно. — Черт возьми, этот маньяк по-любому где-то рядом, — Нервно подумал парень оглядываясь по сторонам. Если он находиться в обычном доме, есть ли шанс, что крики о помощи услышат соседи? Или кто-то проходящий по окнами? Но в комнате не то что окон, даже освещения толком не было. Источником такого приятного света была маленькая настольная лампа, и больше ничего не освещало тёмные углы. Кровать была очень большой и мягкой, Сигма буквально проваливался в пушистое одеяло, когда пытался пересесть в более вертикальное положение. Рядом с ним, одна на одной стояли две набитые подушки, выглядящие очень мягкими. Возможно, не похить его этот клоун, и не будь он связан, Сигма с удовольствием бы обнял эти подушки и утонул в объятиях теплого одеяла, в котором так легко заснуть. Но увы, для спокойно сна здесь места нету, да и какой бы обманчиво доброй, не была эта обстановка: с удобной кроватью, приятным светом и даже мягкой верёвкой, все равно в голове удерживался, и будет удерживаться страх о неизвестном. Где он сейчас? Сколько еще тут будет? Что с ним собираться делать? И в конце-концов, уйдет-ли он отсюда живым? Тревожные мысли и вопросы, без ответов, в особо негативном ключе будоражили фантазию, сильно забилось сердце, и задрожало тело, на котором из одежды оставалась только собственная рубашка; остального, даже гребаного нижнего белья, не было видно совсем. В полной мере осознав еще и это, парень неуклюже притянул к себе дрожащие колени, чтобы не валяться совсем уж открытым. Стах начал создавать образы того ужаса, который мог бы ждать парнишку, и эти картины, потихоньку сводили его с ума. Насколько умно или глупо в этой ситуации начать кричать? Сигме показалось, что глупо, пусть и паника, подбирающаяся к горлу через желудок, требовала именно крика: громкого, напуганного и пронзительного. На крик, скорее всего, сразу явиться его похититель, и мало того, что он быстрее приступит к исполнению цели, с которой Сигма был похищен; так еще и может разозлиться за попытку поднять шум. Куда разумнее было попытаться по-тихому выбраться из пут, и найти выход наружу, а там уже благополучно позвать на помощь. Но для этого необходимо угомонить бьющееся в опасном ритме сердце, и подавить желание расплакаться от страха. Шумно вдыхая и выдыхая, стараясь сосредоточить все мысли на том, что шанс на побег есть, и что ему обязательно помогут, он почти успокоился; однако дрожащие руки все никак не могли развязать и один из узлов той дивной конструкции, которую Коля обмотал вокруг тонких запястий. — Ну же… — Шептал парень нервно стараясь распутаться. Губы сжались в тонкую нить, предотвращая громкое и жалкое ругательство, норовящее вырваться изо рта. Сигма шмыгнул, закидывая голову назад — Не плакать, не паниковать, все будет хорошо… — Зашептал он дрожащим голосом, сам не веря в то, что говорит. Но долго ему мучаться один на один со своими страхами и паранойей, не пришлось. Он испугано вскрикнул, когда довольно резко открылась одна единственная здесь деревянная дверь. Догадаться, кто сейчас оттуда явиться, было не сложно, и похититель, застав парня в таком состоянии (чуть-ли не на грани истерики), был безумно рад, о чем свидетельствовала его вездесущая улыбка. — Ох, какой невообразимо прекрасный вид! — Запел Николай, вознесенный каким-то только ему понятным чувством, и подался вперед, прям к до одури напуганному Сигме — Он та-а-ак сильно радует мое влюблённое сердечко! Хочешь послушать как сильно оно бьется, любовь моя? А… прости, не могу так сразу тебя развязать. А что на счёт твоего? — Пленник испуганно вскрикнул, и в панике часто-часто задышал, когда Гоголь приложил холодную руку к его груди. Сигма посмотрел на него выпученными от ужаса глазами, и нервно, рвано выдохнул, не в состоянии что-либо сказать — Какие громкие удары… ты так рад меня видеть? — Мерзко засмеявшись коротким смехом, Коля отошел, деловито сложив руки за спину. — Я… хочу домой, — Заикаясь от комка в горле, тихо говорит парень, из-под челки смотря на ужасно пугающего сейчас человека — Пожалуйста… отпусти меня, — И как он мог столько времени не замечать в нем опасности? Как мог так спокойно общаться, улыбаться ему, готовить кофе, разговорить на все возможные темы, и желать хорошего дня? Сейчас казалось, что всего этого между ними не было, а если и было, то тот, кто теперь стоит перед ним, только притворяется Гоголем, а настоящий он сейчас идет в свое любимое кафе, и не может понять, куда делся его друг. От мысли, что о нем вряд-ли кто-то станет переживать, как переживал бы «настоящий Гоголь», стало невообразимо грустно. — Так я поспешу тебя обрадовать, любовь моя! — Излучая гордость, и неразделимую радость, он широко расставляет руки, довольно смотря на парня сверху-вниз — Это место, теперь и есть твой дом! И поверь, он останется им до самой твоей смерти! Смерти..? Смерти?! О нет… — Ты хочешь… — От такой стрессовой ситуации лёгкие забывали, что нужно дышать на автомате, поэтому дыхания для ведения какого-то диалога категорически не хватало — Т-ты собираешься… — Голос окончательно задушили вырывающиеся слезы, хлынули они с особенной силой, и Сигма сжался, утыкая лицо в собственные колени, в очередной раз и безрезультатно принявшись дергать руками. — Тише-тише, мой дорогой друг, — Совершенно ласковым голосом заговорил Коля, бережно начиная гладить парня по голове, от чего он только сильнее задергался — Нам не стоит забегать вперед, — Он медленно заводя руку под мокрый подбородок Сигмы, развернул его лицо к себе и нежно улыбаясь, поцеловал в лоб, — А сейчас расслабься, и ни о чем не думай. Парень почувствовал, как в ближайшее к похитителю плечо воткнулась игла, и пока он успел резко отдернутся. отталкивая Гоголя от себя ногами, тот уже сам отошел, поднимая руки с пустым шприцом. — Что это?! Что ты мне вколол?! — Сильно брыкаясь закричал он, заплаканными и злыми глазами провожая самодовольного шута — Отвечай! Что это было?! — Тебе незачем так паниковать, — Невозмутимо, даже с удивлением произнёс Коля, так, словно такая агрессивно-истеричная реакция в данной ситуации совершенно неуместна, и он искренне не понимает, что сделал не так; но это была всего-лишь игра, не более — Ты, не умрешь, от этой замечательной смеси, — Ласковая и добродушная улыбка расползлась по его бледному лицу, вызывая у Сигмы совершенно противоположные ей эмоции. Но, нужно сказать, слова о том, что он пока еще останется жив — слегка успокаивали. — Смесь? Смесь чего? Ты можешь просто сказать, что это?! — Пусть смерть ему сразу и не грозит, но знать, что ближайшее время произойдёт с твоим организмом нужно, даже если ты никак уже не сможешь этому противостоять. Незнание, боязнь неизвестного очень опасная штука для шаткой человеческой психики. — Если будешь говорить со мною в такой интонации, я тебе совсем ничего не скажу, — Обиженно надув губы пробубнил Гоголь, но потом, как ни в чем не было, прыснул издевательской улыбкой и продолжил: Для начала, нужно сказать вол-шеб-ное сло-во! — Сигма опешил. Да что с этим ублюдком не так? Как он может вести себя так невозмутимо и обычно, зная, что похитил человека?! — П.. пожалуйста? — Неуверенно произнёс он, почему-то сразу забыв что несколько мгновений назад, был готов рвать глотку требованиями ему все объяснить. Поведение этого клоуна производит на парня должный эффект. — Пра-а-авильно! Молодчинка Сигма-кун, хорошие манеры важны в любой ситуации, — Да он издеваться. Какие, к черту, манеры? На серьёзных щах произносить такое перед человеком, который на грани панической атаки, это просто верх идиотской наглости — Что ж… Это была ширка с афродизиаком, — Довольно заключил Николай, с интересом ожидания реакции своего возлюбленного. Но тот, кажется, не сразу понял значение этих слов, видимо препарат уже работает. — Это… наркотик? — Сигма никогда не имел дело с наркотическими веществами, даже к алкоголю не особо притрагивался, потому что его организм, на него толком и не реагировал, а вкусного в нем парень ничего не видел. Устойчивость быстро погубила его интерес ко всему «запрещенному». Но как его тело отреагирует на опиат, так еще и в добавок с афродизиаком, можно было только догадываться. — Довольно с тебя вопросов, сладость моя, — Снисходительно отмахнулся Гоголь, и присел рядом с Сигмой, с удовольствием наблюдая, как он дрожа отдергивается, и смотрит на него с недопониманием, злостью и страхом одновременно. Сдерживать себя становиться все сложнее и сложнее — Ты такой миленький… — Коля крепко хватает его за щеки и разворачивает к себе. Каждая попытка отвернуться, приводит лишь к тому, что ему больнее сжимают челюсть. А Николаю от этого только смешнее. Он с недоброй искоркой в глазах и тенью коварной ухмылки на лице, приближаться к нервно подрагивающим губам парня, незамедлительно в них впиваясь. Целует он грубо. Рычит, переводя руку со щек на шею, Сигма широко раскрывает глаза, боясь, что его сейчас начнут душить, и чтобы как-то этому противостоять, он ухватывает зубами чужой язык, на что слышит мычание, скорее удивлённое, чем болезненное, но отпускать не собирается. По его задумке Коля для начала должен был отпустить его шею, и тогда бы парень отпустил язык, но поведение Гоголя редко когда кто-то мог предугадать, особенно в таком состоянии. Он только сильнее сжал шею, уже чувствуя на пальцах артериальный пульс, и резко, совершенно не беспокоясь за свой язык, отдергивает Сигму от себя. Тот ударяется головой об изголовье кровати, и болезненно вскрикивает, пока Гоголь, чем-то очень довольный, слизывает с губ собственную кровь. Удар по голове пришелся рядом с ушибленным ранее местом, что вызвало максимально неприятные ощущения, парень понурил голову вниз не в состоянии прижать пульсирующую шишку рукой. Больно, черт возьми. — Смотрю, тебе тоже нравится быть грубым, — Заключает Николай без доли жалости хватая Сигму за волосы, делая только больнее. Потом просовывает пальцы между губ, открывая вид на ряд белых ровных зубов — Да-а… клыки просто прелестные. Как думаешь, что ты ощутишь, когда я тебе их выбью? — Сказал как отрезал, расплывшись в коварном оскале. Ох, как же ему нравиться, когда Солнышко смотрит на него таким испуганным взглядом. — Прости… — Тихо зашептал парень опустив взгляд. Насколько глупо было извиняться перед тем, кто тебя предал, разрушил доверие, похитил, накачал наркотой и неизвестно что собирается делать, его не сильно волновало, если есть шанс, что это спасет ему жизнь, или хотя бы, оставит на месте зубы, стоит поступиться гордостью. Так, по крайней мере, считал Сигма. — Для тебя же будет лучше, если ты будешь хорошим мальчиком, и просто расслабишься. Препарат должен вот-вот начать действовать, — Коля бережно обнял его, и прижал к себе, так, как заботливая, спокойная девушка отличница, обнимает своего парня хулигана; и никаких угроз и насильных поцелуев минуту назад не было. Сигма уткнулся носом в его шею, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, он даже как-то этому удивился. Но, к слову, он начал чувствовать какое-то странное, почему-то кажущееся неправдоподобным, расслабление. Кажется, наркотик начинает действовать, и судя по учащенному дыханию, которое какого-то черта не возвращалось в норму, «необычная добавка» тоже. Нудно было спросить еще кое-что, пока он еще способен соображать. — Зачем ты это делаешь? — Хотелось сказать его чувственно, немного жалко но громко, чтобы у похитителя что-то дёрнулась в сердце, и он понял губительность тех действий, которые совершает; однако получилось выдавить только достаточное безразличное словосочетание, смысл которого, казалось, озвучивший и не сам до конца понимает. Какой ужас, он уже не способен говорить с должной интонацией. Гоголь зарылся рукой в его двухцветные волосы, незаметно и быстро чмокая в лоб. — Я болен, мой дорогой друг, очень болен. И ты жестоко отказался разделить со мною эту боль, по началу даже нежную, обманчиво-обнадеживающую… такую, в результате подлую и мерзкую! Мне очень тяжело испытывать эти чувства, эти эмоции, которые ты у меня вызываешь, и если ты не желаешь чувствовать ко мне, то же самое… — Укладывая ладони на влажные щеки, он поднял лицо Сигмы к себе — Я должен от них избавиться. Избавиться от тебя. Освободить свою жизнь от оков этой ужаснейшей болезни… но прежде, я хочу сполна насладиться всем прекрасным, что есть в тебе. Я делаю это, потому что безумно тебя люблю, — Его горячий шепот почти убаюкивал, и уже после третьего предложения, совершенно перестал пугать смысл слов. Сигма начал таять в его руках от расслабленности, спокойствия и непонятного чувства эйфории. — Хреново ты любишь… — Это было последней, относительно здравой мыслью, которая зародилась в отравленом наркотой мозгу, за сегодняшнюю ночь. Гоголь только коротко хихикнул. Он и не ожидал, что суть его откровений дойдёт до глупой, светлой головушки его Солнышка. Но, признаться, такое услышать он не ожидал. Ответ его так позабавил, что он даже не стал обижаться. Дыхание Сигмы участилось сильнее, Коля это ощутил буквально на своей коже. На лице появился пока лёгкий румянец, зрачки сузились до маленькой точки в центре радужки и постепенно становилось душно. С каждой секундой, действие препарата ощущалось все сильнее; это было что-то на грани бодрости и желания спать, что-то вроде и приятное, успокаивающее; но этот прилив жара не давал покоя, дышать становилось все сложнее. — У-у-у… видно, понеслась, — Выйдя из каких-то своих размышлений, заметил Гоголь — Значит, можно уже приступать. — Чего…? — Пьяно спросил Сигма, с опаской глядя на постепенно размывающееся лицо шута. Тот заговорщически зашептал что-то, наверное «успокаивающее», и с жадностью принялся водить руками по горячему телу парня. Физическая реакция на прикосновения, была для себя крайне неожиданной, но Сигма уже чувствовал, как теряет силы не только на сопротивление, но и на словесное возражение. Они ощущались слишком горячо, слишком четко, слишком грубо, слишком приятно. Пока ему еще не успело стать мерзко от того что происходит сейчас, и того, что произойдет с минуты на минуту, но если бы он мог полноценно соображать — закричал бы в ужасе от безысходности, в готовности пожертвовать многим, лишь бы его не трогали. Неизвестно, дали бы подобные старания какие-то плоды, но всяко лучше попытаться поспособствовать своему спасению, чем начать, извините, получать удовольствие от того, что с тобою делают. Да, это исключительно вина препарата, но менее противно от этого осознания как-то не становиться. — Твое тело просто прекрасно, золотце, — Вкрадчиво шепчет Гоголь подбираясь губами к тёплой шее, — Я бы с удовольствием тебя съел, — Быть может, это выражение из уст такого человека как Коля, стоит воспринимать буквально, но, к счастью, Сигма был не в состоянии об этом думать, и как-то реагировать. Николай, особо не нежничая, с удовольствием кусает чужую шею, с каждым разом сжимая челюсть сильнее. Это почему-то оказывается так вкусно, так желанно, что Коля конкретно входит во вкус, возбуждаясь все сильнее, когда слышит стоны из уст своего возлюбленного. Сигме становиться приятно. И все, что ещё могло его напугать, так это ощущение нереальности собственных ощущений. Вдруг ему на самом деле больно от укусов? Даже не вдруг, от таких укусов должно быть, мать вашу, больно; но, скорее всего из-за большой дозы афродизиака, он чувствует это обманчивее наслаждение. С его телом же, в таком состоянии могут сделать все, что угодно, а он даже ничего не поймёт, нагло обманутый впрыснутым в его вены препаратом. Как ни странно, мысли его были верны. Все, что с ним сегодня сделают, ему будет приятно. И осознавая всю многогранность мерзостей, которые только могут прийти в голову этому маньяку, Сигма в последний раз предпринял попытку к сопротивлению. — Коля… не надо, — Парень подался назад, с усилием отрываясь от сладких-сладких поцелуев, и, наверное уже не рефлексе, дергает руками в разнобой. Гоголь тактично его затыкает властным поцелуем, чему Сигма противиться уже не стал. Пока его мокро целовали, поглаживая большими пальцами щеки, сильно кусая губы, проникая языком непозволительно глубоко; парень елозил под насильником, сводя колени от слишком резкого чувства возбуждения. От череды глубоких поцелуев, Николай, кажется, совершенно не уставал, что нельзя сказать о Сигме, который с, из без того сбитым дыханием, начал откровенно задыхаться. Он с усилием отвернулся, прося хоть несколько секунд передышки, а потом закинул голову назад, подставляя ненасытным губам шута свою шею. Пусть лучше так, чем он задохнётся. Коля вредничать не стал, с удовольствием продолжив оставлять яркие следы на худой шее, но пора преступать к чему-то более грандиозному. Правая рука Николая скользнула между сжатых ног парня, без церемоний хватаясь за возбужденный член. — Как неприлично, Сигма-кун, — Хитро прикрыв блестящие глаза, прошептал Николай кончиком языка облизывая чужое ушко. Сигма вскрикивал от слишком сильно ощущающихся движений по собственному стволу. Он готов был кончить буквально через несколько секунд. Даже почти перестал сдерживать рефлекторные движения бёдрами навстречу чужой руке — Ты, оказывается такой нетерпеливый. Хочешь… я надавлю вот здесь… — Указательный палец коснулся колечка ануса, намереваясь на сухую протолкнуться внутрь. — Не хочу… мгх…! — Нервно захныкал Сигма, дергаясь. Боль ему не нравиться, он её, даже боится, и совсем не хочет, чтобы его порвали грубым «вторжением»; но в противоречие этим страхам становилось чуть-ли не болезненное возбуждение, — Хотя бы… а-ах… возьми смазку… пожалуйста… — О…! — Делая вид, словно что-то вспомнил, Николай в задумчивости отстранился; но потом исказил рот в издевательском оскале — У меня её нет, — Его мерзкое хихикаете могло достать Сигму из могилы, — Разве что… ты одолжишь мне своей слюны, — Проводя большим пальцем по распухшим губам, Коля надавил на чужую челюсть, просовывая в податливо открывшийся ротик два пальца. Почему-то сильно млея от этого движения, парень послушно вылизывает его пальцы, оставляя на них как можно больше слюны. Черт… Как же все это отвратительно и приятно… — Какая вязкая, — Довольно произносит шут растирая слюну между пальцев, — Раз так, медлить я не стану, — С усилием проталкивая в сжавшийся, от предвкушения, анус сразу два пальца, Николай искренне наслаждается звуками, которые в большом количестве, издаёт его Солнышко. Сигма жмуриться от удовольствия, боли практически не чувствует, от чего окончательно расслабляется, позволяя творить со своим телом все, что заблагорассудится. — М-мгх… н-не туда… — Мычит парень отворачиваясь и закрывая глаза, когда чересчур активно движущиеся пальцы, продвигаться глубже. Вид довольной гримасы своего насильника — смущает, и будь Сигма в здравом уме, ещё бы и до одури раздражал. Он быстро расслаблялся, способствуя очень тщательной разработке, которую Коля, наверное предпочел бы пропустить, но отчего-то сжалился на парнем; возможно даже из-за его «послушности». — Здесь не приятно? — Невинно спрашивает Николай, наблюдая абсолютное противоречие на лице своего возлюбленного, — А здесь? — Трет средним пальцем маленький комочек внутри, получая в ответ постыдный и протяжный стон. — Сейчас… не могу… — Громко дыша шепчет парень, поднимая слезящийся взор к потолку. Игнорируя нестерпимое желание своего партнёра поскорее кончить, Гоголь издевательски медленно вытаскивает из него пальцы, явно приготовившись к более серьезным действиям. — Вижу, ты уже с ума сходишь от возбуждения. Какое удовольствие для меня за этим наблюдать, ты не представляешь, — Обманчиво-ласковая интонация становиться очень приятной слуху, Сигма тает от той трепетной нежности, с которой Николай слизывает маленькую слезу с нездорово красной щеки; и от той напористости и грубости, с которой его подготавливали. Что бы это ни было, ему сейчас все будет приятно, — Скажи мне, радость моя, хочешь чтобы я вошёл? Сделать это грубо? Или очень-очень медленно, чтоб ты сам, потеряв терпение, насадился на мой член? — Сигма не отвечал, теряя терпение только от его страстного шепота, и мимолетных поцелуев в шею. Но Гоголь действительно ждал ответа. — Мне… все равно, — «Просто сделай уже что-нибудь» — хотелось добавить, но Сигма смог себя сдержать, не окончательно потеряв в соблазнительном тумане наркотика чувство собственного достоинства; право, это очень временно. — Если все равно, тогда я могу совсем ничегошеньки не делать, — Надувая губы бубнит шут, демонстративно прекратив стягивать с себя нижнее белье. Этот человек мог испытывать свое терпение сколько угодно, если имел возможность помучать кого-то сильнее. Сигма устало и раздраженно застонал. В отличии от Гоголя, его совсем не забавляли эти игры, он просто желал удовлетворить потребности своего тела, и чем дольше его с этим томили, тем на большие уступки он был готов пойти, — Ты ведь хороший мальчик, правда? Скажи мне что хочешь этого. Всего одно слово, и я незамедлительно вытрахаю из тебя всю душу, — Эта фраза должна была его напугать, но в таком состоянии, она звучала как самое лучшее награждение в мире. — Х-хочу… — Гоголь коварно улыбается, словно после услышанного, у него есть законное право творить с ним всякое непотребство. Настала очередь и ему получить свою порцию физического удовольствия. В планах было войти в парня грубо и глубоко, но этого удалось достичь только спустя несколько сильных толчков; зато потом Николая уже было не остановить. Осознание интимной близости с человеком, о котором он грезил последние несколько месяцев — доставляло ему неимоверное наслаждение, как и его сжимающийся вокруг собственного члена анус. — Какой ты… невыносимо… ха-а-а… сладкий, ха-ха-ха, — Коля грубо хватает чужие бёдра, чтобы хоть как-то контролировать бесконтрольно вздрагивающее тело, и набирает темп, заводя себя мыслю о том, как приятно будет кончить глубоко внутрь этой миленькой задницы. — О Господи! Господи! Ах! А-а-ах! Черт! Черт! — Кричит Сигма, широко распахнув, слезящиеся от переизбытка чувств, глаза. Обхватывает своими ногами быстро движущийся бедра Гоголя, поджимая в удовольствии пальчики — Сли-и-ишком… слишком! Ах! Эт-то слишком! М-мгх! Не могу! Не могу больше! — Когда Коля, в очередной раз, укусил покрытую налившимися синяками шею, парень не выдержал и ярко кончил, пока его тело скрутилось сладкой судорогой. Приятно было настолько, что вся нижняя часть тела запульсировала от разливающегося по конечностям наслаждения. Так сладко… сладко… сладко! — У-ух… не сжимай меня так сильно, золотце, — Рвано выдыхая произносит Николай, опаляя горячим дыханием красное ушко. Сигма ничего не слышит, все ещё не в состоянии отойти от оргазма, чему случиться также не позволяют никуда не девшиеся толчки в сжатый анус. Это все ещё приятно, и настолько сильно, что даже больно. В животе бушует ураган бешеных бабочек, которые, по ощущениям, хотят просто прогрызть сквозь желудок путь на волю. Повторную эрекцию долго ждать не пришлось. Сигма подумал, что если так продолжиться, он просто умрет от этого сладкого чувства, которое совсем не притупляет ощущение эйфории и расслабленности, возникшие уже по вине опиата, — Как ты быстро вновь возбудился… м-мх… черт! Сказал же, не сжимай меня так! — Злостно рычит Гоголь не убирая с лица искажённой ухмылки. Его агрессивные выдохи, только сильнее возбуждали, теперь очень хотелось, чтобы он потратил все силы, чтобы вытрахать Сигму до потери гребаного пульса. — Н-не могу-у-у… это… это а-ах! Слишком пр-и-иятно! Ох! — Ещё немного, и он разразиться жалкими рыданиями от удовольствия. Весь этот переизбыток жарких чувств, пусть искусственно вызванных, но таких нестерпимо сильных, вскоре просто опустошат его изнутри, — Я… я умру, если… Ха-а-ах! Если т-ты так… продолжишь, мхах! — Всхлипывает он сильнее сжимая своими ногами чужие бедра. — Какая приятная смерть, не находишь? — Весело произносит Гоголь, искренне умиляясь этими высказываниями. Сигма сам по себе достаточно выносливый, стойкий даже физически силен; его тело было рельефно, мышцы не огромные, но твердые и ощутимые, а линии кубиков пресса на животе выгляди невероятно эстетично и, как бы это противоречиво не звучало - мило. Колю будоражила мысль, что он сейчас владеет таким красивым телом, и способен контролировать практически все его движения. Сильнее только хотелось контролировать его морально и психологически, но всему свое время. В любом случае слышать, как столь стойкий человек находиться на грани того, чтобы умолять себя отыметь — было до опасной одури приятно. Николаю буквально сносило голову. Впиваясь, в пересохшие от частого дыхания, губы, он прокусывает нижнюю, слыша болезненно-возбужденный стон, и наконец кончает глубоко внутрь этого лакомого кусочка, которым он все никак не мог сполна насладиться. Гоголь, отстранившись от кровоточащих губ, высунул язык от удовольствия, собственный член приятно пульсировал в объятии синхронно сжимающихся мокрых стенок; внутри разлилось горячее семя, от чего тихонько, во второй раз кончил и Сигма, слишком сильно возбужденный ощущением наполненности. Однако его телу было все мало, и, казалось, сколько бы оргазмов он не ощутил, все равно не избавиться от гребанной эрекции, и желания бесконечно долго трахаться. — Ещё… — Требовательно шепчет он мелко дрожа всем телом, стараясь покрепче удерживать ватные ноги вокруг Коли, лишь бы тот сделал это ещё раз. Но Николай, похоже, был пока достаточно удовлетворен, и продолжать сие мероприятие не хотел; это подтвердила его коварная улыбка, которая свидетельствовала о желании поиздеваться над жертвой. — Извини, сладость моя, я думаю тебе необходим перерыв. Мы же не хотим, чтоб ты потерял сознание от следующего оргазма, — И говорил он это совершенно не с заботой в голосе, он бы с огромной радостью трахнул Сигму ещё раз, но стоило ему представить, как этот мальчик будет умолять его, просить взять и изнасиловать, если его немного оставить наедине со своим вставшим членом и связанными руками; в животе затянулся сладкий узел. Облизнувшись в предвкушении, Гоголь решил, что это несомненно того стоит, и мелко чмокнув парня в щеку, поспешил удалиться, оставив Сигму изнывать и мучаться от желания.