27 декабря 2022 г., 17:42
Высокое узкое окно наполовину закрыто тяжёлыми, не трепещущими от сквозняка шторами — так, что узкая полоска света падает аккурат на печатную машинку и вставленный в неё лист. Жёсткая бумага шуршит, а кончики пальцев знай себе барабанят по клавишам, оставляя чернильную печать. Ладони прерываются только на то, чтобы поднести к губам стакан, взгляд не отрывается от текста вовсе, несмотря ни на скребущий по ногам холод, ни на оживлённые звуки с улицы, ни на что-либо ещё — здесь правит и царствует лишь охватившая вдохновлённого автора идея.
Впрочем, отвлечься от льющегося текста приходится — виски заканчивается. И только потом Хёнджун, замерев с пустым стаканом в руке, слышит грохот входной двери.
Рюджин появляется на пороге комнаты с красными от мороза щеками и крайне недовольным выражением лица.
— У тебя презентация в два. Время двенадцать ноль четыре. Какого лешего ты до сих пор сидишь на заднице ровно? Даже не расчесался с утра.
Она ворчит, но ласково — знает, что Хёнджун успеет собраться, даже если начнёт за двадцать минут до выхода из дома. Но он начинает заранее, успевает подсушить свежепропечатанные листы и сложить их в стопку, отнести в кухню стакан и сполоснуть его, расчёсывает спутанные и сильнее прежнего завившиеся волосы, пока неспешно прогуливается по квартирке — маленькой по площади, но с высоченными потолками и находящейся в историческом районе города; другого для вдохновения и не надо.
Всё, что нужно для вдохновения, находится здесь — и антикварная мебель, и коллекция алкоголя на любой случай и сюжетный момент, и вид из окна на фигурную архитектуру прошлого века, и… Рюджин. Она спешно переодевается из очень тёплого спортивного костюма в вечернее платье, но где-то посередине — раздевшись до белья — вспоминает, что сначала нужно расчесаться тоже и пригладить наэлектризованные от шапки волосы. Суетится, боится опоздать, хотя времени у них ещё полно, спешит и оттого циклится, совершенно не замечая, в какой момент Хёнджун подкрадывается к ней со спины и поднимает на руки.
— Отвали! — пытается отвернуть его лицо от себя. — Я не буду с тобой целоваться! Мы из-за тебя опаздываем!
Хёнджун не останавливается, как самый настоящий наглый рыжий кот, лишь удобнее подсаживает Рюджин, пока несёт её к незастеленной постели, на которую бережно опускает.
— Не страшно. Я — автор этой чёртовой эпопеи, без меня презентацию всё равно не начнут.
Все возмущения Рюджин глохнут под очередным страстным поцелуем, сквозь который она сначала бьёт Хёнджуна по спине, а потом всё-таки сдаётся, успокаивается и сминает в ладонях рубашку, пока помогает её снять.
Всё потому, что Рюджин сама виновата. Её никто не заставляет и не просит быть такой невероятной. Такой неповторимой. Такой чувственной. Такой притягательной. Такой чарующей. Такой сексуальной. Такой вдохновляющей. Такой яркой. Такой манящей.
Рюджин не обязательно что-либо делать, достаточно просто быть — рядом с Хёнджуном, в его жизни, стоять напротив него (особенно если в одном белье), — чтобы он сходил с ума и забывал всё, что не имеет к ней никакого отношения, будь то расписание продвижения или очередной сюжетный поворот, который он придумал вписать в книгу.
Но Рюджин делала, причём такие вещи, от которых Хёнджун мог бы запросто зайтись в приступе экстаза — поддерживала его, помогала с планированием, прорабатывала рекламу и пиар, подсказывала тропы и клише, которые он мог пересечь и обыграть, давала имена и образы его персонажам, спала с ним в одной постели (в той самой, которую они вдвоём сейчас переворошили). Рюджин не просто была в его жизни — она и была его жизнью; была его солнцем, водой и воздухом, была тем самым вдохновением и порывом, который необходим каждому автору для того, чтобы текст струился неукротимым потоком.
Если бы прямо сейчас Хёнджуну дали в руки печатную машинку (а писал исключительно на ней — мог себе позволить), он бы смог одним махом дописать не только главу новой книги, но и целый раздел в ней.
К счастью, потому, что они потратили целых двадцать минут на секс, им теперь и правда нужно было собираться быстрее.
— И всё равно мы никуда не опаздываем, — Хёнджун, уже на заднем сидении такси, чинно поправляет рукава зимнего плаща. Рюджин недовольно вздыхает, не желая признавать, что он прав, и продолжает нервно поджимать напомаженные губы — это выглядит ещё более соблазнительно, чем обычно, и Хёнджун едва сдерживается от того, чтобы снова поцеловать её, помаду съедая.
— Ты невыносим, — конечно же, Рюджин видит этот его взгляд и не может остаться к нему равнодушной. Сменяет раздражение на милость — улыбается, перекидывает волосы на одно плечо и вкладывает в ладонь Хёнджуна свою. Она знает — и то, что не опаздывают, и то, что презентацию без них всё равно не начали бы, и то, что Хёнджун сейчас больше всего на свете хочет сожрать с неё эту чёртову красную помаду. С первыми двумя пунктами она смиряется, а третий отзывается приятным теплом внизу живота.
Хёнджун действительно невыносим — и это причина, по которой она вот уже почти десять лет рядом с ним, в его жизни и в целом его жизнь. Рюджин нечасто, но всё же вспоминает, каким он был — нескладным мальчишкой с путанными, сложными мыслями, до которых никому не было дела; увлечённым и отстранённым, закрытым от всего мира в своём собственном, струящемся неукротимым потоком на тогда ещё рукописные строки. У Хёнджуна красивый и понятный почерк, совсем не мальчишеский — одну из его историй, вырезку из цикла, Рюджин тогда прочитала залпом и попросила ещё, впервые за долгое-долгое время заставив нескрываемо и широко улыбнуться.
Сейчас, спустя всё те же почти десять лет долгого, тяжёлого и упорного пути, «писанину» Хёнджуна читают и любят по всей стране, а он сам — один из самых востребованных современных авторов. Его мирами и циклами увлекаются и дети, и подростки, и взрослые, а книги расходятся огромными тиражами вне зависимости от жанра и ценза, с каждой новинкой побивая рекорд предыдущей. Рюджин всё ещё не верится, что всё это реально, что всё это про них, и бесконечно восхищается Хёнджуном за его неизмеримое трудолюбие и принцип доводить всё до конца, а Хёнджун отшучивается, что виновата во всём она — его любимая женщина, его вдохновение, его смысл жизни и вся его жизнь.
— Мы приедем даже заранее, — продолжает настаивать и вынуждать Рюджин признаться, что она просто переволновалась. — Могли бы спокойно задержаться и…
Рюджин едва ли не вздрагивает от мурашек, пробежавших по спине от ставшего низким и вкрадчивым голоса — Хёнджун, чтобы его черти драли, знал, как на неё действовать.
— Книга! — негромко, но давяще говорит. Не злится и не имеет чего-либо против, но считает нужным поворчать и вернуть с небес на землю. — Презентация! Интервью! Джун-а, прекрати о своих пошлостях — хотя бы сейчас. Почему ты вообще можешь думать об этом в такой важный момент?
— Это последствия роковой ошибки.
— Какой ещё роковой ошибки?..
— Выбирать своей музой женщину, от взгляда на которую в моей голове остаётся одно лишь бездуховное порно.
Рюджин скрипит. На самом деле, это не совсем скрип, но она не может по-другому описать тот вымученный звук, который издаёт, крепче сжимая ладонь Хёнджуна в своей. Вот сейчас вполне можно разозлиться и стукнуть его по бессовестной рыжей голове, грозясь оставить без секса на месяц, но… Рюджин ведь знала, с кем связывала свою жизнь — читала его душу и разум красивым почерком, окуналась в его миры самой первой и их создавала, вдыхала в них жизнь и краски. Она знала, что Хёнджун больше всего на свете любит не свою уютную старомодную квартиру, не антикварную печатную машинку и не новую бутылку виски, а её — ту, кто все эти десять лет была рядом.
И потому сейчас изо всех сил пытается не улыбаться.
— Хочешь сказать, ты жалеешь, что выбрал меня?
— Хочу сказать, — свободную ладонь Хёнджун ненадолго утапливает в нагрудном кармане плаща, — что это лучшая моя ошибка. И я собираюсь совершить её снова.
Он ловит Рюджин за запястье и, притянув ладонь к себе, надевает ей на безымянный палец кольцо — до жути похожее на одно из тех колец, которые он описывал в своих книгах. Рюджин не сразу понимает, что произошло, а когда осознаёт, что ей только что сделали предложение… скрипит снова, но громче, и вспыхивает острым желанием размазать Хёнджуну по губам свою красную помаду.
—… теперь у меня при взгляде на тебя ни одной цензурной мысли.
Хёнджун считает это явным согласием и отворачивается к окну, чтобы Рюджин не видела, насколько глупая и широкая улыбка сияет на его лице. Это не помогает — сквозь декабрьские тучи для Рюджин выплывает её собственное солнце, и она крепче держит его за руку, лишь бы не расплакаться прямо в такси.
— Давай думать об этой чёртовой презентации, родной, — говорит, едва ли не шмыгая носом, пока свободной рукой машет на накрашенные глаза, на которых вот-вот могут потечь стрелки. — А после неё…
Хёнджун глухо стонет — Рюджин бьёт по нему его же оружием, понижая голос, и оно действует безумно эффективно. Они друг друга стоят и прекрасно знают об этом, потому сейчас лишь крепче держатся за руки, решая каждый смотреть в свою сторону. От кольца Рюджин в восторге, но скажет об этом позже — когда получит в руки новенькую, ещё хрустящую книгу, прямиком из рук подписавшего её автора.
А автору останется только думать о том, насколько же прекрасна его роковая ошибка.
