Один год Обито

      Долгое одиночество разъело Обито и внутри, и снаружи. Люди видели в нём оборванца, и по душе неприятно скребли чужие взгляды. Толпа рынка нервировала рваным гоготом. Он то и дело вздрагивал, ухом вылавливая восклики торгашей и недовольных покупателей. Но не озирался. Зря он всё-таки подался в город…       Ведь город кипел обжигающей жизнью. Растапливал лёд, что сковал всё внутри. И Обито будто бы тлел углями былого. Хотелось вернуться. Но он знал, что сам себе не позволит. Ведь прошлое для него было двугранным. Оно влекло теплотой дома. И гнало прочь холодом трупа Рин.       Так и завис Обито посередине, в гнетущей гармонии. Сизая гниль безжалостно его поглощала, но он чувствовал, что прочь из этой пелены шагнёшь — и в пучину провалишься. И потому хотелось, чтоб его прочь вытолкнули, но упасть бы не дали, поймали, да оттащили на берег спокойствия.       «Минато-сенсей… какого чёрта вас нет, когда вы так нужны».       Но его отсутствие уже даже не удивляло. Его рядом не оказалось, ни когда Обито завалило камнями, ни в момент гибели Рин. Сенсей всегда казался стеной, на которую можно опереться. Но стоило ситуации стать критической, как он пропал.       Эта стена дала трещину. И осыпалась штукатуркой по разлому на ближайшем доме. Прямо на людей: в плотном месиве толпы все тёрлись друг о друга. Только вокруг Обито зиял узкий круг отчуждённости. Небо секли струны верёвок. Они натянуты были так, будто их хозяева никак не могли поделить воздух. А на верёвках болталось шмотьё, тоже скученное складками. Восходящее солнце выпаривало из него тяжесть влаги.       «А мой плащ совсем уж подрался. Выгляжу как бомжара…»       Обито стыдливо забился в уголок. Взглядом примерился к ближайшей одежёнке. Но замешкался. Мазнул взглядом по толпе, понял, что слишком много вокруг лишних глаз. Слишком оживлённое место. Он облегчённо вздохнул, поняв, что выдалось отложить момент, когда придётся кого-то обворовать. И вдруг заметил знакомое лицо.       Та девушка, которую он встретил в поле ночью. На её лице цвела улыбка: она весело болтала с кем-то. Обито на мгновение опалило жаркой аурой, он замер ошпаренный. И загорелся.       — Ну почему… — тихо процедил он, еле сдерживая так и прущий наружу возглас.       «Почему ты жива, а Рин — нет?!»       — Вот она… она лыбится тут, жалеет всех, даже меня самого… А Рин никто не пожалел! — бросил Обито. А потом побежал прочь.

***

      Ворованная одежда не согрела. Его лишь окатило мимолётной волной вины, но она быстро потерялась в океане других чувств. Как мелкая рыбёшка в озере, на которое он пялился.       Обито уже перестал узнать себя в отражении, и бесцельно следил за тем, как подповерхностные рыбёшки рябят силуэт. Тихая жизнь приграничной деревни отличалась от навязчивого городского гвалта. Обито не лез к местным. Местные подозрительно на него косились, но тоже к нему не лезли. Их было настолько мало, что можно было их игнорировать. Но в то же время близость жизни не давала вновь погрязнуть в одиночестве.       «Забавно… — непривычно ясно подумал Обито. Оторвался от отражения приодетого бомжа в озере. У другого края озера пацан беспечно удил рыбу, но его силуэт расплывался в надводном тумане. — Сидеть тут не хочется… но сваливать в лес не охота».       В замкнутой и душной пещере Мадары Обито жгучей мечтой горел, всё рвался на волю — в лес, к росистой мягкой траве, к свежести и свободе. Но лес оказался холодным, пустым и бескрайним. Иди куда хочешь, но толку от этой возможности, если идти нет желания и сил? Да только Обито шёл, ведь ничего другого ему не осталось. И вышел куда-то. Оказалось — к самой границе Огня и Травы, где только недавно война кипела.       Война коснулась и этой деревни, но все раны уже залатали свежими досками. Вот только людей мёртвых не починишь. Дорогу разворотило дотоном, и получившейся холмик устроили братской могилой.       — Папань, я поймал!!! — донёсся вопль с края озера. Пацан-рыбак держал в руках мелкого рыба. За его силуэтом показалась ещё один — повыше. Папаня, видимо.       — Ну ты словил! Ну гига-ант!!! — задорно пролукавил тот. — Ща пожарим — и всей семье ужин будет!       — Правда?!       — А то!       Папаня подхватил шкета по кругу, усадил к себе на шею и унёс от озера прочь. Обито отчуждённо пялился им вслед.

***

      Вечером деревня разразилась народной гулянкой. Обито, так и не найдя себе места, шкерился по краю всей толпы. И отрешённо наблюдал за безумными пьяными играми и танцами — люди здесь пылали искренностью и откровенностью душ. Словно и правда позабыли уже, сколько слёз во время войны пролили.       Один из толпы — простодушный на вид дедок, отчего-то замер перед Обито.       Сгорбившись, бурнул:       — И-ик, о! — ткнул в Обито пальцем. — Чё-ой-т ты грязный тк-кой? Те в баньку пр-ра!       — Дедуль, ты пьян, — сипло ответил он. — Иди домой.       — Не-е… — дед подступил ближе, крепко схватил за руку. — Ты ид… И-ик! Идёшь с н-ми в баньку, пн-нял?!       Обито хотел было снова отмазаться, но его потащили силой. Запоздало он осознал, что и дедка и любого из мужиков банной компании он мог легко пополам переломать. Ужаснулся тому, что отвращения не чувствует от самой возможности это сделать. А после — просто забил. Ведь ему на самом деле было всё равно.       Тем временем в парилке травили байки:       — …да я те базарю, метр поперёк картофанчик! — затирал один.       А второй недовольно ворчал и всё спорил:       — Да чё ты бурду несёшь?! Не бывает таких картох!       — Это шинобские трюки, внатуре! Один хмырь из этих… он, короче, своего прям на нашей грядке лечил.       — Чё, и картофелину вылечил!       — Да! Не веришь мне, падла?!       — Не верю!       Первый вмазал кулаком по ладони.       — А пойдём выйдем?! Я те таку-ую картоху покажу!       Второй спрыгнул с верхней полки на пол.       — Ну ты напросился…       В топке свистели и трескали угольки, пряно несло истлевшим деревом. Стоял жаркий аромат влаги. Но Обито даже в парилке этой чувствовал внутри себя лёгкий озноб.       — Эй, шкет, — прозвучал голос. Обито покосился на ещё одного мужика, тот подозрительно пялился в ответ. — А чё это у тебя, — провёл по лицу, после — вниз по шее и по груди. — Белая херня.       Обито отвернулся. Зыркнул на своё половинчатое тело. Удивительно было, что только сейчас его спросили.       «Стоп, — вдруг понял он. — А где этот спиральный хер?..»       — Юджиро, не трожь ты парня, — добродушно пробасил ещё один голос. Обито зыркнул на него. Это был тот папаня с озера.       — Да мне прост интересно…       — Всех нас потрепало. Не докапывайся.       Юджиро неловко замялся.       — Лады… прости, шкет. Больно уж ты странный какой-то…       Обито не ответил, уставившись на папаню. Только сейчас заприметил, что его предплечье обрывалось кульёй. А на груди расползся ожог.       — И правда… — сказал Обито. — Всех потрепало.       — Да уж, — ответил папаня. — Больно переживать потери, но в жизни всегда можно найти, за что зацепиться. Ты даже шанс на счастье потеряешь, если сдашься сейчас.       — Счастье, говоришь…       Обито встал с полки и спустился вниз. Не оборачиваясь, вышел из парилки на веранду. Ночь наступала. Ночь — время военной опасности, но война ушла. И пусть только недавно она деревне приходилась кровавой хозяйкой — страх не затмил сердца жителей.       «А Зецу-то свалил…»       Заливистое веселье пылало огоньками праздника. Люди жгли факела, и бушующее пламя искрилось на вечернем ветру. Холод набегал мягкими волнами мурашек, и словно тлел в тепле, скопленном в парилке.       Обито всё смотрел на людей и видел в каждом из них волю жить. Ту самую, которая его толкнула вырваться из пещеры Мадары в лес, и которая иссякла, когда Рин замёрзла. Некому было больше силу эту поддерживать. Нечему. Но эти люди…       — Для них воля сокрыта в каждом мгновении…       Сердце пропустило удар. И словно забилось с новой силой. В каждом моменте крылось счастье, и Обито опять вспомнил прекрасные миги прошлого. И они ещё будут, наверное. Главное — суметь бы их разглядеть.       Обито воспрянул духом, и даже телом неосознанно выпрямился.       — Я вернусь, — твёрдо решил он. И гордо-ехидно улыбнулся. — А то Какаши… да и Минато-сенсей без меня пропадут.       — Не пропадут, — глубоко прозвучал голос. Обито вздрогнул и отшатнулся, как вдруг повеяло чужим присутствием. Из его плеча вылезла знакомая башка. — Думал, что я так просто тебя брошу?       — Зецу! Какого хрена так пугаешь?!       — О, вижу ты воспрял духом. Есть повод?       Обито фыркнул, сложил руки на груди и снова уставился на деревню. Ему не хотелось рассказывать о своих мыслях этой скотине. Зецу коротко окинул праздник.       — Эти существа, значит. Делают вид, что всё хорошо, — начал он. — Всё, что им осталось в этом ужасном мире. Видеть в мелочах спасение.       Обито покосился на него раздражённо. И впервые за несколько дней почувствовал силу ответить уверенно.       — Лучше так. Чем быть пустым.       Зецу противно пощурился. Так странно сжал спираль, имитирующую бровь.       — Маленькую надежду лишь захлестнёт волной отчаяния. Это неизбежно в порочном мире.       Обито решительно сжал кулаки.       — Это мы ещё посмотрим.