Один год Обито

      Тропинка ручья петляла меж редких деревьев. За рыжим полотном сухой травы лилась водная гладь, в которой отражалось лицо. Изредка на него наплывала рябь, то сжимая, то выпучивая рубцы шрамов и спутанные в колтуны патлы. Обито вонзил ладони в ручей, и лицо это рассыпалось на капли плывущих отражений.       Он плеснул воды на себя, будто пытаясь смыть следы недавнего прошлого. Белые руки, обтянутые чужой плотью, совершенно не чувствовали обжигающий холод осеннего ручья. Но почему-то предательски дрожали.       Обтерев влагу о край плаща, Обито достал фотографию своей команды. Взглядом мазнул по застывшему в памяти лицу Рин и уставился на самого себя. Бросил взгляд обратно в воду. Попытался пропустить пальцы сквозь волосы, но они застряли в маслянистой сухости. Провёл по щеке, но кончики пальцев, словно в толстой перчатке, ничего не чувствовали, а онемевшее изрубленное лицо ощущало лишь далёкое давление.       Обито не чувствовал себя человеком с фотографии.       «А узнают ли меня, когда я вернусь, если я сам себя не узнаю?..»       Осенняя тишина серого леса кутала душевной смутой. Звуки тонули в тяжёлых низких облаках, и Обито не знал, сколько бродил в бесшумной пустоте. Он не ощущал, ни жажды, ни голода, ни времени.       Настоящий момент, до того теряющийся за онемевшими мыслями, обозначился холодной водой. И безграничное одиночество почему-то вдруг стало казаться неестественным. Точно. Обито ведь был не один. Он посмотрел на свою руку, сжал кулак. Существо плотной белой плёнкой облепило тело и давило все ощущения. Существо как-то подозрительно помалкивало.       «Просто так он меня не отпустит… ну и хрен с ним. Хоть заткнулся, урод».

***

      Размылась грань между днём и вечером: пышный рисунок неба всё плыл над головой неизменной тусклой серостью. В облачных сумерках робко дрожал огонёк костра, дымил влажной древесиной. Жар его таял в широком движении воздуха. Обито почти жадно ловил его, купая белые руки в горячем мареве. Хотел согреться.       Но холод засел так глубоко, что простым пламенем его не выгонишь. Хоть всем телом в огонь вступи, и пусть своими языками он опалит душу — всё равно от мерзлоты не спасёшься.       Не будет больше тепла. Не в этом мире. Ведь надежда, самая жгучая и самая последняя сила, — онемела.       Пламенные ленты медленно съёживались в золу. Тлеющие угли трещали рыжими жилами. Вскоре погасли и они.       Но рыжий свет не исчез. Огни жизни, словно закатная линия, манили из-за деревьев, оттуда, где по небу растушевались дымные разводы. Обито поднялся и пошёл им навстречу будто во сне. Сияло уже совсем рядом, но всё же далеко внизу. В пустоту он шагнул легко и не задумываясь.       Миг невесомой лёгкости промчался вместе с рваным склоном. В плечо ударило бесчувственным толчком. Плоть Зецу на руке разметалась плетями, но мигом стянулась обратно. В бездне рисовались острые макушки ёлок. Обито почувствовал жгучий прилив, словно очнулся. В полёте он перемахнул в нужное положение. Сгруппировался и жёстко продрался сквозь пышные кроны. Острые ветки оцарапали лицо. Обито грузно приземлился. Стёр с отдающего слабым пульсом лба кровь. Недолгий полёт и едва пробивающаяся сквозь онемение боль вернули ощущение пространства.       «Нужно идти в город… не бродить же по этим лесам вечность».       И он пошёл на свет.       Деревья расступались в поле. В кустарнике согнулась чья-то тень. Обито отступил и сам с хрустом угодил в куст.       Тень вздрогнула. Задёргала головой в поисках.       — Кто здесь? — донёсся звонкий женский голос.       — Я, — на автомате ответил Обито и лишь мигом после допёр, что спалился.       В руках тени вспыхнула спичка. Свет выкрасил руки и голубое платье. Русые волосы заплетались в косу. На локте девушки болталась корзинка, полная ягод.       — А я — это кто?       Обито задумался. Он ведь не знал теперь, как себе на этот вопрос ответить. А другим и подавно.       — Самому бы знать.       — А ты выглядишь странно. Что это за хреновина вокруг твоей головы?       — Э-э-э…       «Наверное, мне не следовало выходить к людям в таком виде…»       — А ещё у тебя кровь, — сказала девушка. — У тебя есть, чем перевязаться?       Обито стёр с горячего лба кровь. Он и не заметил, что девушка подошла ближе.       — И вообще, чего ты шастаешь ночью по лесам? Где мамка твоя?       Заботливым выражением лица она напоминала Кушину.       — Я один, — сказал Обито. — Странствую по городам.       — Не похож ты на путешественника. Оборванный больно, да и где ж всё твоё шмотьё? Даже обуви нет… Тебя что, ограбили?       Обито зацепился за возможность дальше плести свою ложь и яростно закивал.       — Разбойники всё отжали.       — Ясно… — девушка кивнула. Поверила. Она поставила корзинку на землю, выудила из-за спины знакомую аптечку…       «Это ж наш подсумок».       — Ты что ль шиноби? — подозрительно прищурился Обито.       — Не-а, просто люблю выбираться в лес. А в нём, знаешь ли, на помощь от других надеяться не стоит. Вот и таскаю с собой всё для первой помощи.       Она достала бинт, пролезла под волосы и отвела вбок чёлку. Вздрогнула.       — Что э…       Обито вспомнил тот миг, когда увидел собственное отражение и отчего-то замер в ужасе. Его одноглазая рожа отпугивала даже самого себя, не то что других.       — Бедняга, — сказала девушка. Тепло обвязала повязку вокруг головы. Её, кажется, не пугало ни изрубленное лицо, ни одноглазость… ни даже лепестки противной сущности.       После мрака и смертей человеческое тепло обжигало. Колкое онемение сбивалось в тяжёлую глубокую боль. Вспомнилась Рин, и на него снова нахлынул поток чувств.       — Пойдём в город? — спросила девушка. Обито нашёл в себе силы поднять взгляд и посмотрел ей в глаза. — Тебя бы отмыть. И нормальную одежду раздобыть неплохо, а то…       Обито резко отвернулся, ведь был дураком и всё ещё любил скрывать свои слёзы. А потом со всех ног помчался к тёмным рядам мрачных елей.       Туда, где обжигающее тепло до него точно не доберётся.