коррозийные щеки, кипенные оскалы и фуэте в пуантах

Боже, как же красиво выглядят перемолотые в кровавую кашу кости на белейшем снегу! Словно раздавленные ягоды рябины, сгнившие давно на ветвях, что по ранней весне упали на дорогу и превратились в адское месиво. Искристо поблескивает жутчайший мороз метелью, укрывая узкую улочку меховым пледом. Вместо тротуара — ледяной каток, вместо траура — молчаливые страдания. Иногда пробираются по ямистым колеям ненадежные коробки ревущих зимней резиной автомобилей, застревая и врезаясь фарами в пургу, прокрадываются люди, тоже ныряя порфировыми лицами во вьюгу. Как-то раз в этом квартале намеревались повесить гирлянды к осеннему юбилею городка (не по собственной воле, конечно, по указу свыше), вот только все лампы тогда склевали птицы. Или украли жильцы ближайших балконов, кто уже разберет? С того момента идею отложили до лучших времен, которые, вероятно, никогда уже не настанут. Придется вечно наслаждаться холодными темнющими и одинаковыми вечерами, как сегодняшний, совершенно не отличающийся от каждого другого. А жаль, ведь тридцать первое декабря наступило шестнадцать часов назад, а предвкушение праздника умерло еще в беззаботном детстве. Мрак, отсутствие даже фонарей (управляющая компания отказалась от обслуживания после первых пяти попыток перерезать электрические кабели, одна из которых оказалась успешной, после того, как озлобленная детвора за несколько секунд смогла разбить около десятка ламп, после обрушения столба на жилой дом, что произошло в феврале) и гололед овладели этим местом и создали кошмарную центрифугу, а потому Феликс по чистой случайности и нелепому стечению обстоятельств упал в сугроб рядом со знакомой пятиэтажкой, что светится желтоватыми окнами-глазницами. По ощущениям — в теле находится отвратительное месиво из органов, готовое вылиться за шиворот и из-под полов новенького неонового пуховика. Казалось бы, безмятежно смотря на пылинки звезд, Феликс чуть ли не плачет от нервного срыва, проклиная изменницу-судьбу. Год выдался просто омерзительный в своей ужасности, и под конец ничего не выровнялось, как это бывает обычно. Даже поверить, что такое могло произойти, — проблематично, принять, как собственное прошлое, — совсем невозможно. Хочется просто уснуть и в момент попасть в другой мир, где все оказалось просто сновидением, которое скоро точно забудется. Но место Феликса здесь: в городке, где умирают мечты и надежды, среди людей, которые презирают себя и его, не желая мириться со смертью. Переломанные ноги, украшенные сангиновыми и рубиновыми гематомами, ноют, будто их будет мало даже отрезать, чтобы избавиться от ломоты и никогда больше не вернуться на сцену. А Феликс ведь клятвенно молился, что навсегда уйдет из балета после разрыва ахиллова сухожилия. Однажды оно просто не выдержало нагрузки и лопнуло, словно туго натянутая гитарная струна. Неправильно выполненный акробатический элемент послужил колками, если сравнивать с грифом, или точкой отсчета, если сравнивать с хронологией. Каждый день, проведенный в больнице, неизбежно рассыпался слезами из-за «любимчиков», которые остались в строю. Их всегда ставили в номера на главные роли, потому что редели ряды танцоров, дошедших до «старшей группы», заставляли блистать и называли «выжившими». Еще бы: провести в зале четыре часа за сутки — уже сложно, отдать всю сознательную жизнь — значит, практически стать героем. И все зря, и все впустую. Никогда Феликс не был в компании тех самых прелестных маленьких мальчиков, тех, что радовали глаз одним своим видом и туры делали не хуже оскорбленных девчонок, и гранд батман жете кидали выше коротко остриженных голов. У него никогда не было таланта (так говорила мама — ранее большой авторитет, — и все педагоги, «нескладный для возвышенностей ребенок» — почти обзывательство), как способностей и желания. Неизменно проносилось через года только чувство ответственности и долга перед отвернувшимся коллективом, нельзя же их бросить за полгода до выпуска и поступления в училище. Туда малолетних танцоров, кстати, регулярно таскали на экскурсии: выстраивали в колонну по парам и вели к трехэтажному филиалу ада — хореографическому училищу. Оно представляло собой многорукое, страшное и вечно кричащее здание в стиле, кажется, модерна из двадцатого века. Из щелей между форточками рявкали строгие истеричные голоса, визжали проклятия и выла классическая музыка. Потом, уже в желудке льстивого и фальшивого монстра, прибавлялись к шумовой какофонии слащавые зазывания: «Это — лучшее училище после столичного! Посмотрите только, сколько звезд отсюда выпустились!» Фразы, что должны ласкать слух, с самого начала вызывали только недоверие и боязнь по несчастливой случайности попасть туда, стать одним из измученных артистов, у которых тренировки длились не три или пять часов, а круглые сутки, и икры воспалялись из-за перегрузок. На сцене они, конечно, были героями, что парили ласточками над землей, но только когда кулисы закрывались, показывалась другая сторона их угрюмой жизни. Их вряд ли кто-то ждал дома, потому что другим, обычным людям свойственно забывать о существовании артистов за пределами театра. А поэтому заложники искусства умирали черными лебедями прямо там сразу же после тихого заката карьеры. Век танцора, на самом деле, очень короток: кому нужен тридцатилетний старик с немолодым телом и отсутствием перспектив? А точно ли когда-то был тот юношеский запал и потенциал, заложенный еще со времен первых публичных выступлений?.. Молодых танцоров вынуждают выкладывать всю душу перед зрителем, выдавать энергию и эмоции, пока они еще могут. Зачастую угнетает недостаток сил, и они восполняют их алкоголем, утопая в сладкой греховной пучине, несмотря на строгие запреты и предупреждения, выходят и переливаются софитами даже в пьяном угаре. И никогда не могут прервать порочный круг. Феликсу в этом году исполнилось семнадцать. Дальше, вместо весеннего цветения и бабочек в животе, ему достался пустой желудок и билет в один конец, после которого — бездонная пропасть. «Если утром ничего не болит — значит ты умер», — цитировали прошлые выпуски известную балерину, и только с возрастом до Феликса добрался настоящий смысл высказывания. Действительно, иногда ведь так хочется умереть в рдяном переливающимся шафранным рассвете, пропустить через себя каждый последний луч восходящего солнца, что не жалко даже каждый день одиноко ожидать его на подоконнике, представляя, как скоро все закончится. Или, когда глупо смотришь на сияющих «звезд» в белоснежных воздушных пачках, которые преспокойно выполняют пируэты, держа правильно точку и не наклоняя корпус. В такие моменты становится до нелепой злости обидно за себя, стоящего в стороне в ожидании своей короткой партии в массовке. Накатывает осознание, что потраченное зря время уже не вернуть, как и большую часть жизни. А большинство прим — это те, кто пришел намного позднее, совсем не с самого начала. Те, кто не видел, как изначально был устроен коллектив, и как выглядел тогда привычный танцевальный зал. Но эти новенькие просто понравились преподавателям. Оказывается, смотреть на смазливую мордашку намного приятнее, чем на бесплодные попытки попасть в основной состав. Фарфоровые льдинки замерзают на радужке — это скорбь по утраченной юности. В утепленные черные ботинки забивается снег, и варежки в карманах становятся мокрыми и тяжелыми. Феликсу все же приходится подняться, опираясь на краснющие отмороженные пальцы. Отряхнувшись только по привычке, он все же продолжает вяло идти к местному дворцу культуры, где и проходят репетиции. ДК — это целый мир, где имеются свои порядки, правила и законы, понятные только людям с исключительно творческим мышлением. Снаружи — серое здание (хотя так и хочется назвать его «седым»), поддерживаемое огромными белыми колоннами с лепниной, подражающей эпохе барокко, и покатой крышей, на которой возвышается мраморный символ города — серебряный голубь свободы. По ночам он подсвечивается светодиодными лентами, поэтому является лучшим ориентиром в мрачном городке. И интересно то, что лицевая сторона ДК повернута не к жилым улицам с новостройками вдали и историческим центром города, а к небольшой площади с фонтанами и плиткой. На ней обычно ставится высочайшая елка, ледяные горки и статуи. Когда-то в детстве, когда площадь еще не была отреставрирована, Феликс любил приходить сюда и смотреть, как из фигурных труб фонтана (мифических рыб и трехглавых львов) бьет и рассыпается мелкими блестящими брызгами вода. Летом здесь разрастаются поля душистого клевера (ходила среди младших байка, что с него можно есть пыльцу, но только самые умные знали, где найти розовые, почти конфетные цветы) и стайки подростков на лавочках кричат и слушают поп на колонках, сейчас — толпы взрослых, уже изрядно выпивших и шатающихся на ледовом катке, разлетаются конфетти и поздравления, откупориваются вина. А Феликс только глубже закутывается в шарфы, стараясь остаться незамеченным, и его не видят. Открываются деревянные ворота под три метра со стеклянными вставками, и на входе в ДК встречает уставшая вахтерша и одновременно гардеробщица за стойкой. Пожилая женщина в очках с огромной пятнистой оправой, что сползают на кончик носа и делают ее похожей на злую колдунью из сказок, и в потертой вязанной бурой кофточке. У нее в каморке маленький, почти что доисторический, телевизор проигрывает сериалы, а на комоде со множеством ящиков лежат газеты и мотки шерсти. Миниатюрными руками и тонкими пальцами она делает большие шали. Когда вынимает мягкие клубки, на лице ее появляется выражение крайней сосредоточенности, будто она собирается не вязать, а как минимум писать диссертацию. Скорее по привычке, вахтерша спрашивает номер зала, а потом тянется к мини-сейфу за ключом с красной, поломанной биркой. Встречают тишиной коридоры с каменным полом (идентичный был в школе, плохие воспоминания), и звук каждого шага разносится эхом по всему ДК. В выходной не слышно перешептываний по углам, нет украдческих насмешек, и от этого становится пусто. В обычное время здесь все дышит детьми и творчеством, что витает в воздухе, а сейчас, в хлипком молчании время как будто замерло, застыло декабрьскими морозами. Один лестничный пролет — и Феликс оказывается на минус первом этаже, открывает с глухим щелчком дверь в подвальное помещение и снова попадает в персональный ад. Низкие потолки (самые старшие дотягиваются, даже не вставая на цыпочки) пронизывает запах гари (часто жгут нити) и старости. В комнатушке преподавателей зачастую гудят сразу несколько швейных машинок, трепеща иглами и стуча педалями, и стоят множество ящиков с мелочами для выступлений: шелковыми лентами, пышными бантами, искусственными цветами, накладными косами, треугольными платками. На стенах висят многолетние афиши, газеты и вырезки из них, грамоты, дипломы, вымпелы, фотографии участников фестивалей, а также и самого директора, и его жены, и их детей, и даже самого себя, но в детстве. Здесь же — старые гитары, скрипки, виолончели, баяны, будто им не нашлось места в костюмерной. В прошлом тут собирались, мечтали и пели, а сейчас — превратили в хранилище, куда свалили ненужные вещи и отверженных людей. Феликс отдает дань уважения уборщикам, на пороге снимает обувь, включает рубильником свет и проходит в раздевалку. Стены грязно-зеленые, цвета прошлогодней сгнившей травы, проглядывающей из-под тающего весеннего снега, убитые надписями и рисунками, сделанные наскоро из гипсокартона, давно подлежат ремонту. Однажды, когда еще средняя группа не была расформирована, одну из стен проломили насквозь старшие, скорее всего, в качестве забавы. Но заделывать дыру никто не собирался: положили огромную картонку и сказали: «Чего вам стесняться?» — а потом, когда летом делали капитальный ремонт, проход во вторую, женскую раздевалку убрали, а с ним закрасили и все рукописные послания. Под лавочками лежат забытые вещи (некоторые уже годами): трико, джазовки, носки и, почему-то, резинки для волос. На крючках — кофры (в основном пустые), вешалки и бумажные записки — у балетников всегда были свои приколы. Например, одним из главных развлечений было перекрикивание или перестукивание через ту самую многострадальную стену во время перерывов. Немногие понимали и разделяли это увлечение, но для других это было чем-то вроде анонимного чата. Размотанные шарфы летят на лавку вместе с курткой и кофтой, пока Феликс достает из шопера свободные шорты и белую футболку — прекрасное сочетание с бежевыми пуантами, которые как раз таки не спешит надевать и несет в руках до зала. Еще лет десять назад их вручение было торжественным событием, которое можно сравнить только с получением первого школьного дневника или студенческого билета, тогда они зачастую прижимались к груди, словно сокровище и великая ценность, то теперь были удостоены быть брошенными в пыльном углу до окончания разминки. Хочется их уничтожить в тканевое месиво, как ежедневно ими разбиваются пальцы и стопы — в кровавую кашу. Включаются колонки — какая-то популярная зарубежная музыка, прослушивание которой никогда не одобрялось светским высшим обществом (недоделанным собранием интеллигентов). Розетка — провод — магнитофон — переходник — телефон — неизменная цепочка, которой так и тянет удушиться под звуки «Лебединого озера». Только вот обычно все же преподаватели нанимают концертмейстера, который садится за расстроенное черное пианино и наигрывает классику. Как говорят музыканты, которых в коллективе немало (музыка и танцы всегда были неразрывно связаны), такие произведения любой пятиклассник из ДМШ сыграет, и за что ему деньги вообще платят? Зачем мучить несчастное фортепиано? Вот только и пианинными струнами можно влегкую передавить горло. Разминка начинается со стоп — тянутся подъемы, подгибаются фаланги, пластыри отрываются в мозолях вместе с кожей, и, кажется, скоро дощатый пол утонет под алыми реками. Потом гнутся колени и икры, таз (при наклонах хрустит изломанный позвоночник), руки и шея. Интересно, сколько шагов осталось до инвалидности? Участковый врач давно запретил ходить на физкультуру в школе, пригрозив, что еще несколько лет, и Феликс окажется навсегда прикован к больничной койке, для этого полученных травм хватит. Но от балета отказываться — величайший грех, который Феликс не посмел взять на душу, а поэтому поставил танцы выше здоровья. Оставшиеся года лучше провести на сцене и потом реветь об этом, чем сейчас жалеть себя и отказываться от недосягаемой мечты столь рано. Феликс подходит к парапету (вспоминается, как младшие в светло-голубых купальниках кучкуются здесь, чтобы поглазеть с восхищением на старших и пофантазировать, как они вырастут и станут такими же. Этот этап проходят все без исключения, а потом платятся за свои желания — неправильно формулировали — и все равно уходят), садится и нехотя начинает завязывать крест-накрест пуанты. Шипит, когда проезжается по ранкам, но упрямо продолжает саморазрушение. Потом встает и пару раз поднимается на носки, словно проверяя, не умерла ли еще способность к танцу. Оказывается, что нет. Тело все помнит. Смотрит секунды в маленькие окошки под потолком и задергивает бирюзовые занавески, чтобы никто с улицы не смотрел: мало ли каких неадекватов привлечет яркий свет из подвальных окон. Подходит к магнитофону и, прежде чем включить ненавистную классику, как будто насмехаясь над собой, делает «поклон» в зеркало, бесцветно глядя на бумажно-бледное лицо, усмехается уголком губ и встает к металлическому холодному станку. Первым всегда идет плие, с которым мучаются малолетки, у которых дрожат коленки в совсем слабых ногах, трясущихся от каждого движения. Это обычно поправляется силовыми тренировками. Удивительно, но комбинации перестают казаться сложными, когда понимаешь, что после них придется делать три подхода по сто приседаний, и там уже точно не выживешь. Феликс, как примерный танцор (будто когда-то им был), соблюдает все уровни, проходится по всем позициям ног и завершает пятой закрытой, чтобы сразу же перейти к батман тандю. Совсем забывается на жете. В мыслях он давно дома пьет лимонный чай с родственниками или донаряжает праздничную елку (игнорируя сторону у стены, конечно же) или подготавливает новогодний стол, разнося любовно приготовленные мамой блюда. В общем, делает что угодно, только не торчит в зале. Каким же нужно быть извергом, чтобы поставить первую восстановительную на тридцать первое число! Но руководитель никогда не отличался лояльностью, а Феликс — непокаяанием, поэтому подчинялся. Еще бы, Феликс ведь упрашивал директора, как дворняга бездомная мел хвостом пыль в углу каморки и преданно смотрел, только бы взяли обратно, пока собрание педагогов рассматривало этот вопрос за закрытыми дверями, а в раздевалке посмеивались сверстники из основного состава. Что ж, да, неудачник вернулся, теперь он снова будет играть фоновые роли в спектаклях и номерах. Зато хотя бы будет. Из зрительного зала даже на первом ряду можно только смотреть, на сцене даже не последней линии — блистать. — Ты почему здесь один? — гремит со стороны входа. Феликс вздрагивает, быстро тычет в магнитофон на кнопку паузы и… не оборачивается на голос. И так очевидно, кому он принадлежит. Никто не должен был прийти, потому что эта репетиция — индивидуальная, да и какой идиот попрется в душный подвал ДК в канун нового года? Только Хван Хенджин. Хван Хенджин, который сейчас стоит в дверном проеме, молочно скалясь. У него в капюшоне — снеговые залежи, в карманах перчатки и на щеках розовый румянец. Хенджин — один из «любимчиков», «звезд», которым дают ведущие роли. Такие на «второсортных» не обращают внимания или морщатся от одного упоминания, лижут пятки преподавателям и катаются по конкурсам и мероприятиям во все сезоны. — Глупый вопрос, — Феликс не собирается больше его слушать, а поэтому включает музыку обратно и продолжает делать кудепье в полном одиночестве. Пытается сконцентрироваться, но улавливает, как скрипит дверь в раздевалку и как шуршит застежка рюкзака. Ровно через минуту в зале появляется Хенджин, и сразу становится ясно, кто здесь настоящий танцор. Даже походка у него «королевская»: величавая осанка, вывернутые в обратную сторону подъемы и гордо поднятая голова. Привычка преподносить себя, как мастера своего дела, осталась с малых лет. За это его и прозвали Принцем. И когда Хенджин подходит слишком близко, Феликс замирает вместе с музыкой, но не спешит поворачиваться: наблюдает через зеркало. Ладони покоятся на станке буквально в нескольких сантиметрах, но чувствуется неловкость, будто они прижаты вплотную. Липкий взгляд Хенджина останавливается на напряженных бедрах и скользит до белокурой макушки. — У тебя по плану гранд батман, не хочешь прежде размяться? Феликс закатывает глаза, но ничего не отвечает. И правда, было бы неплохо разогреть мышцы, прежде чем кидать ноги на девяносто плюс градусов. Раньше у Феликса получалось безупречно выдерживать все шпагаты. Через слезы маленьких детей усаживали вдоль парапета и заставляли делать растяжку. Наверное, это оставило душевную травму, перекрытую сейчас многими другими и незаметную. Он закидывает правую ногу на станок (металл впивается в разогретые лодыжки) и начинает делать наклоны — так учили еще с малых лет, приговаривая по-живодерски: «Получайте удовольствие!» Чувствует, как тянутся мышцы и связки под коленями, и икры, забившиеся за время отдыха, неприятно ноют. Но это напрягает не так сильно, как Хенджин, который до сих пор находится позади. Прижавшись лбом к колену и закрыв глаза, Феликс переживает приступ тягучего стыда, скрывается. Внезапно по позвоночнику пробегают невесомо пальцы, электрически пробиваясь в мышцах пресса. — Держи спину прямо, — говорит Хенджин под ухом. — И плечи оставляй ровными. Практически прислоняясь всем телом, Хенджин явно провоцирует Феликса, и добивается своего. Феликс не выдерживает, вскидывает голову и, глядя в зеркало, произносит: — Конечно, прижмись еще ближе. Въеби меня в станок. — Ты знаешь, я могу это сделать, — улыбается дикой кошкой Хенджин, запирая Феликса в ловушку. Феликс отводит взор, вспыхивая пламенем, когда Хенджин тянется и заламывает его подъем. Прячет лицо в сгибе локтя и молится, чтобы все поскорей закончилось. Но шпагат только углубляется, все же стоящая на носке левая стопа подгибается, и Феликс охает от боли, тщетно пытаясь подняться обратно. Однако Хенджин не разрешает: надавливает на тазовые косточки, заставляя оставаться на этом уровне: — Видишь, все у тебя получается, твоя растяжка меня поражает. — Остановись, это слишком, — стонет сдавленно Феликс. — Слышу это все два года, что мы встречаемся. И Хенджин наконец-то отпускает, давая короткую передышку. Все еще поддерживает Феликса за талию, будто хрупкую балерину, только пышной пачки, как у девочек, не хватает. Потянутые столь резко мышцы и связки щемит, и менять позу становится банально опасно. — Блять, — выругивается Феликс, — пизда моей растяжке. Я больше никуда не сдвинусь из этого положения. — Давай тогда выше попробуем? — Садист ебучий, — вздыхает Феликс, но не отказывается от деспотичной затеи. В момент все меняется, и удается это осознать только когда Феликс обнаруживает себя прижатым поясницей к станку. Всматривается в черты лица Принца: утонченные, плавные, прекрасные, точно такие же, как отпечатавшиеся в памяти. Совсем он не изменился за долгие недели, проведенные в одиночестве. И все так же веет от него холодным спокойствием, в котором зачастую Феликс путается. Только теперь почему-то Хенджин не сияет. Перестал светиться, как раньше, но остался сказочным балетным Принцем. Перестал блистать в зале, но все равно привлекал внимание. Впервые за два месяца Феликс видит его вживую. Падшего ангела с оборванными крыльями и оковами в грудной клетке, барахлящим сердцем и цветами в легких. Изящное божье создание, изгнанное за землю к грешникам. За какие заслуги удостоились смертные видеть небесное чудо? Но почему небеса так часто отворачиваются от своих порождений, а ангелы жаждут вернуться? — Хенджин, — узнает Феликс, с надеждой касаясь коррозийных щек. Энергетические разряды пробивают зрачки. — Знаешь, я скучал. А ты ко мне даже не приходил. — И стоял в подъезде часами, пытаясь дождаться открытия двери, — грустно кивает Хенджин. А в него летели только обзывательства и угрозы, — я все помню. — Ты же знаешь, у меня нельзя находиться посторонним. Но ты мог бы придумать что-нибудь, ты ведь гениальный ребенок… — Не мог, — отрезает Хенджин, — не мог, потому что не гениальный, а самый обычный. — Это было так тяжело, — продолжает Феликс, жалуясь, — быть в одиночестве столько времени, ты не представляешь. Ища поддержки, скачет он взглядом по Хенджину. Оглядывает, но ничего нового не находит, только привлекательность, но пробивается из-под кожи. — Пиздец, выеби меня прямо здесь, пожалуйста. Хенджин вздыхает и улыбается: Феликс ведь точно такой же, как и до травмы. Поврежденное сухожилие, вроде как, сшили правильно, и заживление проходило под присмотром врачей, которые толкались плечами, пытаясь пробраться до квартиры Феликса. А значит, все вернулось на свои места. Только вот Феликс теперь не хочет возвращаться к нормальной жизни, она кажется ему отвратительной, ставшей невыносимо скучной и однообразной. Ему хочется попасть в то яркое и красочное время позапрошлого года, не наполненное еще серостью. И если бы Хенджина когда-нибудь спросили, не жалеет ли он о том, что променял все партии в основном составе на то, чтобы его светловолосого мальчика взяли обратно в балет, то ответом стало произнесенное мечтательно «А что в этом такого?» На коленях умолял он директора изменить партии под Феликса и поменять их местами, только чтобы увидеть снова эти озорные искры в грустнейших глазах. Станок предательски громко скрипит вальсом, когда Феликс запрыгивает на него, раздвигая колени и рывком за ворот футболки притягивая к себе Хенджина. Принц маленького городка, прославленного в истории, как родина искусства, похож на скульптурное изваяние, вот только никакими инструментами не передать изящество в чистом виде. Хенджин прячет его за маской обычности, но каждый раз проглядываются родные черты на меловом лице. Феликс обнимает Хенджина за шею и очаровательно смеется, когда замечает блестки в иссиня-угольных волосах и на кармазинных щеках. Осыпается улыбками перед серебряными чернеными зрачками и целует винные губы так привычно и давно забыто, что хочется рыдать от чувств. — Идем, я покажу тебе здешнюю сказку, — Хенджин утягивает, склеивая ладони. Феликс слазит со станка и вприпрыжку следует за зовом, расцветая фирновым инеем. Перескакивает по лесенкам вперед, пока Хенджин закрывает все подвальные двери зала. По красным с вкраплениями золотых вышитых узоров ковровым дорожкам на ступенях взлетает до закулисья, отпирая ворота на сцену. Их встречают декорации еще не рассказанных историй (в первые дни нового года будут проводиться елки для детей, на которых обязательно будут показывать фокусы балетного мастерства коллеги), заснеженные искристые елки, костюмы в молочных и лазурных тонах, шубки и пачки, варежки и санки, искусственные снежки и дома на колесиках, кадрильки и ширмы преграждают дорогу, вырастая грудами до самого потолка. Впереди по песочному коридору с разных сторон простираются закрытые гримерные и костюмерные, в которых уже наверняка все подготовлено к выступлениям. Неслыханная ранее тишина застилает уши. Феликс одергивает бордовую тяжелую кулису и видит абсолютно пустой трехъярусный зал. Сиденья с шелковой обивкой укрыты тканью, чтобы не запачкались, очевидно. Каждый шаг отзывается эхом, отражаясь от черноты огромной и глубокой сцены с включенными прожекторами и сложными механизмами тросов, с помощью которых работает занавес. По центру — скотчевый крест-ориентир, на который встает Феликс, разминая подъемы и колени. Ловит точку на противоположной стене рядом со столиком управления техникой, берет разгон, заводя одну ногу вперед на четвертую позицию и раскидывая руки во вторую. Тихо вдыхает, настраиваясь. Опорная нога на кудепье, кивок головой и решительный взгляд в пустоту. Представляются софиты, затаенное внимание зрителей и невиданное ранее соло. Феликс выходит на первое фуэте. Делает его по-женски: через подворот, с невыносимой грацией, непозволительной для мужского танца. Исповедь плещется в каждом движении тура ан деор, ломаются подушечки и хрупкие суставы. Трепещет несуществующий зал в такт свету прожекторов. Второе, третье, пятое — Феликс сбивается со счета, выискивая силы продолжать, пока не станет совершенно плохо, пока не наступит смерть от истощения. Не сходит с центра, каждый раз возвращаясь через провороты. Финальное вращение и круазе, тяжелое дыхание и челка, закрывающая пылающие щеки. Феликс выдерживает несколько секунд, а потом сгибается в позвоночнике и падает, словно подстреленный черный лебедь, который больше ничего не видит. Теребит ленты пуант и ядовые перья, скребя ногтями по сцене. Это было настолько чисто, что Феликс сверкал и искрился, пока из-под подошв высекались звезды. Ни единой ошибки, включая профессионализм в эмоциях. Жалобной мелодией скрипки кружился мир вокруг Феликса, прискорбно провожая брошенную на пороге танцевального зала юность. Хенджин подбегает к Феликсу и валит, обхватив поперек талии и укладываясь на вздымающуюся в агонии грудь. Никогда ранее он не позволял делать такого здесь, в священном месте, но сейчас они одни, и все запреты стремительно рушатся. — Ты умница, — почти шепчет, — это было великолепно! — Знаю, — даже не отрицает, потому что годы работы сложно теперь не заметить. А затем зажигается миллионами светлячков в радужке: — Думаю, теперь ты просто обязан выполнить одну мою маленькую просьбу. И Хенджину уже известно, какую именно. — Давай оскверним это место. — А камер не боишься? Но Феликс неожиданно выворачивается из-под Хенджина и фыркает: — Просто уйдем из их поля зрения. За кулисами слежки не будет. А Хенджин не может противиться порыву этого светлоголового чуда, что обнажает сколотые клычки, совершенно по-детски затаскивая себя и Хенджина в карман за сценой и щелкая ключом, как при игре в прятки. Адреналин ударяет по горлу и отдается тягучим томлением внизу живота. Они прячутся на полу у занавесных тросов, когда Феликс наконец берет на себя инициативу. Сталкиваются ягодные губы, и практически становятся видны кипенные оскалы, — давно знакомо и до безумия неизведанно. Феликс жмурится, ластится, словно огромный пушистый кот, когда Хенджин оглаживает остреющие ребра, едва не дотягиваясь до крыльев-лопаток. Подхватывает за подбородок и мазано целует, останавливаясь на веснушчатом кончике носа. — Я чувствую июньское тепло в конце декабря, представляешь? — мурлычет Феликс. — Оно засело где-то в желудке и не вылазит. — Звучит страшно, — волнуется Хенджин. — А ощущается так привычно. Прямо как тогда, в то лето. Когда они ловили рассветы и гуляли ночами, выбегая тайком из дома, пили дешевые энергетики и бегали в круглосуточный у школы. А по утрам шли на тренировку и делали старательно вид, что не целовались под луной и даже никогда не были знакомы. В компании «любимчиков» Хенджин был белой вороной (или падшим ангелом), не похожим на кубковых змей. Просто вовремя появился рядом и оказал помощь и поддержку. Невзрачный июнь превратился тогда в испепеленное магией лето, будто кто-то по неосторожности пролил на него цистерну с гуашевыми красками. — Ты хочешь продолжить, или мы будем до самого закрытия ДК здесь обниматься? — спрашивает Хенджин, перебирая золотистые пряди на плече. Феликс встревоживается и садится перед ним на колени, забавно, по-наигранному напугано: — Продолжим, конечно. Только аккуратнее, у меня все же перерыв был, травма… — Может, тогда ты будешь сверху в этот раз? — предлагает неуверенно. — Ты готовился? — Есть такое. — И мне ничего не сказал? — щерится Феликс, прижимая озорно Хенджина к полу. — Тешишь лестными надеждами, а потом объявляешь такое? — Не разводи драму, — смешно кривится Хенджин, — и почаще говори так заумно, мне нравится. Феликс отмахивается: — Да ну, нахуй надо извилины напрягать. — Тише, — Хенджин шикает, — атмосферу портишь. Но Феликс словно в отместку щипается за внутреннюю поверхность бедра, и Хенджин послушно поскуливает, запрокидывая голову, и закусывает нижнюю губу. Феликсу реакция более чем нравится, поэтому он почти шутливо и легко ведет ладонью по его животу до кромки штанов и обратно, дразнясь. — Не тяни, — просит Хенджин, — и так два месяца полностью упустили. — Наебываешь: не упустили, а проебали, но это ничего: еще потом наверстаем или наебем, как уж получится. Хенджин смеется, поражаясь логическим и словесным конструкциям, но дергается, когда Феликс невзначай (скорее всего, специально) проезжается рукой по напряженному члену, как от огня. Подмечающего каждое изменение Феликса это забавляет, и он намеренно делает так снова. — Блять, — Хенджин топит стоны в ладони, как печаль — в танце, и Феликс считывает это за готовность, отбрасывает его шорты с нижним бельем и просит согнуть и шире развести ноги. И на Хенджина этот томный голос действует наркотиком, а поэтому возбуждение только нарастает. Феликс неторопливо вводит в него один палец, будто издеваясь, нарочно медленно проникает вторым и, не давая передышки, третьим, жестоко. — Достаточно. — Точно? — недоверчиво переспрашивает Феликс. — Да, да, точно, — изнемогает Хенджин и почти вскрикивает от неожиданного первого толчка. Скомкивает футболку Феликса, напрягая пресс, видит недосягаемость. Феликс ускоряет процесс, стимулируя член Хенджина. Пытается не двигаться слишком быстро, давая привыкнуть, но поддается мольбам, обращенным ко всем существующим богам. И рассеянно они смотрят друг на друга после кульминации, пока пространство заполняется пестрыми бликами, а двое глупых подростков пытаются отдышаться, прислонившись к стене за кулисами. — Я думал, что умру от таких нагрузок, — признается Хенджин неловко, разлохмачивая край кофты. — А хотел выебать меня на станке… — вспоминает Феликс, — представляешь, что стало бы с тобой после? — Не представляю. — Сейчас-то нормально себя чувствуешь? Ходить сможешь? — переживает Феликс. Хенджин передергивает плечами: — Не переоценивай свои возможности. Это было не жестче, чем полноценная силовая. — Да ну тебя, — обижается Феликс, но тут же оборачивается на стук со стороны двери, украдкой переглядываясь с Хенджином. Раздается оклик пожилой гардеробщицы: — Там кто-то есть? — Мы сейчас выйдем, — кричит Хенджин. А когда шаги затихают вдали, они заливаются громким смехом. Приходится впопыхах мчаться в зал и сваливать в сумки вещи, не особо разбирая на свои и чужие, желая поскорее вырваться на свободу из душных помещений. Выбегают из дверей ДК на мороз, поскальзываясь и оглушительно хохоча, перекидываются снежками и играют в догонялки у елки. А потом мчатся по улице, пока не выдохнутся, не замерзнут и не превратятся в ледяные скульптуры. И наконец, набегавшись до потери пульса, с хихиканьем, с визгом, подвывая, валятся в сугроб. Иногда пробираются по ямистым колеям ненадежные коробки ревущих зимней резиной автомобилей, застревая и врезаясь фарами в пургу, прокрадываются люди, тоже ныряя порфировыми лицами во вьюгу. И коленки синеют от гематом — совершенно допустимо для обычных семнадцатилетних несмышленых мальчишек. Яркий свет, веселая музыка и гололед овладели этим местом и создали кошмарную центрифугу, а потому Феликс и Хенджин по чистой случайности и нелепому стечению обстоятельств упали в сугроб рядом со знакомой пятиэтажкой, что светится желтоватыми окнами-глазницами. По ощущениям — в теле находится месиво из любви, смешанной с чем-то алкогольным, готовое вылиться за шиворот и из-под полов новенького неонового пуховика. Дома мальчишки будут щеголять в вязаных новогодних носках с дурацкими рисунками и греться у радиатора. Или под пледом перед телевизором, смотря старые фильмы, если, конечно, Феликса отпустят родители. А пока что им остается только мерзнуть и смеяться, покуда остаются в памяти фуэте и разрыв ахиллова сухожилия. И — Боже! — как же красиво выглядят перемолотые в кровавую кашу кости на белейшем снегу! Словно раздавленные ягоды рябины, сгнившие давно на ветвях, что по ранней весне упали на дорогу и превратились в адское месиво. Искристо поблескивает жутчайший мороз метелью, укрывая узкую улочку меховым пледом. Вместо тротуара — ледяной каток, вместо траура — коррозийные щеки и кипенные оскалы.