Shall I be Joyous, or Damned

Средняя школа Нэнси Рейган. Камера пыток для подростков. По мнению Уэнсдей, эти две фразы были синонимами. Каким бы отвратительным это ни было место, она должна была признать, что в гнилой яме подросткового возраста есть свои преимущества. Другие ученики быстро научились держаться подальше от нее. Они расходились по разным сторонам коридора, как только слышали стук ее туфель по линолеуму или видели намек на ее платье. Две школы назад Уэнсдей поняла, что если ты обыграешь футбольную команду в первую неделю, большинство других детей оставят тебя в покое. К сожалению, этого нельзя было сказать о ее брате Пагсли. — Мне нужны имена, — Уэнсдей вынула яблоко изо рта, прежде чем вытащить его из шкафчика. Он утверждал, что не знает, кто они такие. Как будто она не узнавала в итоге. Была причина, по которой они сменили так много школ за столь короткое время, и причина была не в ее пылкой личности. Уэнсдей развязывала своего брата, когда шок пробежал по ее руке и ослепил ее разум. По мере того, как жжение в ее мозгу усиливалось, она могла видеть, как они, команда по плаванию, смеются, пока запихивают его в шкафчик. Все закончилось так быстро, как и началось, и она снова видела коридор. Не было никакого удовлетворительного последствия для видения, как это было бы с электрошоковой терапией. Но она должна была признать, что у этого явления есть свое применение. Теперь она точно знала, кто ее цели.

***

— Эй, уродка, это закрытая практика. Если Уэнсдей решит уделить время опросу авторитетных лиц государственных средних школ, она обнаружит, что их не хватает. Было действительно слишком легко нести прозрачные сумки с явно пираньями через школу на тренировку команды по плаванию. Они как бы подталкивали ее к этому. Пираньи были еще младенцами и не могли причинить мальчикам вреда, только напугать их в качестве справедливой платы за домогательства к ее брату. Приставать к Пагсли было ее работой и только ею. Уэнсдей подняла пакеты в воздух, чтобы показать команде, и со всем величием Аддамс бросила их в воду. Она улыбнулась, наблюдая, как команда пробивается сквозь воду, царапая и карабкаясь по лестницам в бассейне. «Я никогда не видела, чтобы кто-то плавал так быстро. Тренер должен поблагодарить меня за то, что нашел такое эффективное тренировочное упражнение.» Но какими бы быстрыми ни были парни, они не могли обогнать существо, рожденное в реках. Рыба догнала главаря хулиганов, и Уэнсдей наслаждался тем, как он истекал кровью. Он получит урок, хотя рты рыб были слишком малы, чтобы делать что-то большее, чем мелкие царапины. Никто не связывался с людьми, важными для Уэнсдей Аддамс. Не то чтобы кто-то был действительно важен, она вполне могла справиться сама. Или так ей нравилось думать.

***

Лучше бы они пошутили. Но, конечно, это не так. Ее родители сидели в машине и пели друг другу. Разве ее каменное лицо не говорило о ее внутреннем горе? Один раз она даже закрыла глаза, насколько яснее она могла бы быть? — Я обещаю тебе, моя маленькая гадюка, ты полюбишь Невермор. О, ей бы очень хотелось утонуть в тени своей матери. Ее идеальная мать, капитан команды фехтовальщиков, королева темного бала, список можно продолжать вечно. Вероятно, ее никогда не исключали из школы. — Может быть, у тебя появятся друзья, — вмешалась ее мать. В последний раз, когда Уэнсдей пыталась завести друга в школе, ей было восемь лет. Она привела Вещь, чтобы познакомить со знакомой девочкой. Однако, когда она попыталась представить их двоих, девочка вскрикнула и расплакалась. Уэнсдей подумала, что она была в восторге, разве не это всегда означали крики ужаса? Но в последующие дни она вела себя так ненавистно по отношению к Уэнсдей, что Аддамс оставила попытки. В то время ее мать наложила пластырь на ее ушибленное эго, сказав, что не у всех есть телосложение, достаточно сильное, чтобы противостоять семейке Аддамс. Уэнсдей не виновата в том, что у девочки не было искры или любопытства к странному и обычному. Но это было давно, и здесь, в машине, Уэнсдей не позволила бы мнению поколебаться. Ее родители могли сколько угодно говорить о том, чем Невермор отличается от других, но пока она не получила доказательств, она была убеждена, что это место будет таким же, как и все остальные. Когда она приходила, директор, несомненно, притворялся, что любит ее перед ее родителями, гримасничал, а затем махал ей рукой в ​​класс. Схема никогда не отклонялась, и то, что следовало за этим, всегда сводилось к воплям, лекциям и изгнанию. Если бы не юридическое вмешательство. Она посмотрела на своих родителей, которые продолжали говорить об их отношениях, начавшихся в Nevermore. Фу. Уэнсдей это не интересовало. Она не собиралась влюбляться ни в кого из учеников Невермора или где-либо еще, если уж на то пошло. Кто позаботится о Пагсли? Он явно не может позаботиться о себе, посмотрите на него. Пагсли своим дыханием рисовал на стекле машины. Слова «обвинения в покушении на убийство» вернули ее к разговору. Было бы ужасно, если бы это было в ее послужном списке. Любой бы знал, что она не смогла закончить работу. В любом случае, это не было ее конечной целью, она просто хотела напугать их. Иногда на уроках нужно было быть более строгими, чем учителя были готовы. Погода была для нее некоторым утешением. Становилось темно, и хлестал пронизывающий дождь.

***

Директор Уимс была просто ужасна. Она выглядела так, как будто провела всю свою жизнь, укладывая волосы в эту причудливую скульптурную структуру, и эта улыбка, иу, тарантулы лучше показывали теплоту. Фунт косметики не мог скрыть ни ее усталости, ни отвращения, которое Уимс испытывала к Мортише. Какая история была между этими двумя? Ее мать, обычно такая уравновешенная и любимая, казалась раздраженной Уимс. Может быть, Уэнсдей предполагала, но нет, между двумя женщинами была какая-то эмоциональная история. Пока они обменивались вежливо колкими комментариями, Уэнсдей оглядела комнату. Только один выход, если не считать окна. Она решила, что падение не будет слишком разрушительным. Никогда не было плохим планом знать, в каком здании ты находишься, чтобы можно было уйти как можно быстрее. Это был именно ее план. Не было ничего, что привязывало бы ее к Невермору. У нее не было брата, о котором она могла бы заботиться и защищать, поэтому Уэнсдей могла сбежать, как только они повернутся к ней спиной и недооценят ее. — Пойдемте посмотрим на Ваше общежитие, я поселила Вас в старой комнате твоей матери, Офелия-Холл.

***

Школа не была… худшей вещью, которую она когда-либо видела. По крайней мере, она могла бы оценить ее архитектуру. На каменных полах Невермора ее туфли не цокали, как по линолеуму в средней школе Нэнси Рейган, а отзывались эхом. Звук отражался и разбивался о сводчатые потолки, привлекая взоры и уши к древним каменным блокам, которые видели, как приходят и уходят так много студентов. Влажная погода выявила ямчатую текстуру старых камней. Если бы она сосредоточилась, Уэнсдей могла бы представить себе удовлетворение от толкания директора Уимс в бок одного из них. По лукавой улыбке, которой одарила ее Уимс, Уэнсдей поняла, что она уже догадалась о ее планах. Жаль, но не сдерживающий фактор. В общежитиях камень заменили деревянным полом, а арочные потолки опустили. Однако преобладал готический стиль, и этого было достаточно для Уэнсдей. Не то чтобы она собиралась остаться, она просто ценила артистизм. Они открыли дверь. О Боже. Ее должно было стошнить. Она собиралась покрыться крапивницей. Ее глаза расширились за пределы нормы и превратились в предупредительные звоночки тревоги. Почему была радуга? Это действительно была жестокая, жестокая шутка Уимс. Она должна была знать, что комната была совершенно невыносимой. Если бы она взглянула в сторону, то увидела бы самодовольное выражение лица Уимс. — Привет, соседка! Что это было? Она была блондинкой, очень блондинистой. — Это твоя новая соседка по комнате, Уэнсдей, познакомься с Энид Синклер. Столкнувшись лицом к лицу со Уэнсдей, Энид сдержала свой энтузиазм. — Ты хорошо себя чувствуешь? Уэнсдей была бледнее, чем ее обычный оттенок двадцатичетырехчасовой смерти. Сильные проявления цвета всегда отталкивали, как будто ее лицо чувствовало необходимость компенсировать это, в свою очередь теряя цвет. Уэнсдей внешне этого не показывала, но слегка беспокоилась, что ее аллергия на цвет проявится, даже если это не коснется ее кожи. Она достаточно хорошо знала свои симптомы, чтобы чувствовать их начало. — У меня начинается крапивница, и моя плоть начинает отслаиваться. Остальные в комнате дружно скривились. Напряжение в помещении неуклонно нарастало, казалось, что это тяжесть пребывания глубоко под водой без доступа к кислороду над поверхностью. Уэнсдей следовала за пропускающей ее Энид, которая направилась показать ее расписание и ее черную униформу. Синклер начала пытаться рассказать ей о школе и ее обитателях. Уэнсдей не хотела слушать, что бы она ни говорила, не было причин забивать голову бессмысленной чушью о людях, которых она не знала и которым никогда не будет интересна. Ей нужно было сохранять концентрацию, самое главное было уловить свободу, которая была так близко, но так далеко. — Оставь это, я здесь ненадолго. Энид посмотрела на нее пустым взглядом: — Что ты имеешь в виду? Ты только что приехала сюда? — Это была полностью идея моих родителей, — Уэнсдей повернулась, чтобы посмотреть на фотографии рядом с ними с выражением долготерпения. — Это часть их гнусного плана сделать меня точной копией себя. Даже не это, они знали, что она не станет капитаном всех возможных клубов, так что с самого начала ей оставили унижение быть второсортной копией. Энид стряхнула свою первоначальную реакцию: — Ну, тогда просто используй это для своего бездонного презрения. На самом деле это вполне устраивало Уэнсдей, Энид умела говорить, а Аддамс могла судить в свое удовольствие.

***

Энид пробегалась по основным группам школы, которые якобы состояли из клыков, мехов, камней и чешуйчатых. Уэнсдей поняла, что большинство студентов были либо вампирами, либо оборотнями, горгонами или сиренами. Гораздо более интригующая смесь, чем та, к которой она привыкла в государственной школе. Наверняка такие группы рано или поздно столкнутся, и она надеялась, что будет там, чтобы увидеть, когда это произойдет. Может, был бы шанс увидеть такое перед тем, как она уйдет? Они бодро шли по кампусу, в какой школе был фонтан? Какова была ситуация с финансированием школы? Скорее всего, школа была связана с достаточно глубокими карманами, чтобы вытащить учеников из неприятностей с законом в соседнем городе. К сожалению, за богатством часто следует коррупция. — Это Бьянка Барклай, она что-то вроде местной королевы. Она так же и выглядела. Бьянка сидела на краю фонтана, окруженная отрядом сирен. Она засмеялась над чем-то и поиграла с водой, ее рука ненадолго переместилась на весы. Если бы Уэнсдей пригляделась поближе, она бы не была так уверена в уверенности Бьянки, было ли смещение весов преднамеренным движением или нервной привычкой. Ее подозрения подтвердила Энид. — Ее корона ускользает, она недавно рассталась с нашим замученным художником-мучеником Ксавьером Торпом. Тон Энид был драматичным. Это диктор, делящийся непристойными сплетнями. Вопреки ее здравому смыслу, это заинтриговало и Уэнсдей. Она указала на мальчика, рисующего ворон на школьной стене. Он был высок, грациозен в живописи. Уэнсдей был уверена, что из него выйдет прекрасный резчик надгробий. Он казался знакомым, не таким, как все, кого она знала, но что-то было… На кончике ее сознания чесалось и дрожало воспоминание, умоляющее, чтобы его вспомнили, тянущее за ее глаза и… — Твоя новая соседка по комнате — настоящий каннибал. Я слышал, что она ест человеческую плоть своих жертв убийства. Мальчик в шапке остановился перед Энид, не заметив Уэнсдей прямо за ней. Какой он наблюдательный был. Ей пришлось сопротивляться желанию фыркнуть на его предположения, которые зашли слишком далеко. Даже Ахиллес в греческом мифе угрожал съесть Гектора только тогда, когда он обезумел от горя. Хотя, возможно, в школе, полной оборотней, ситуация была иной. Она вышла из-за спины Энид. — На самом деле, я разделываю их и скармливаю своим домашним животным, — она никогда не делала этого. Ее бедные питомцы не будут удовлетворять свои потребности в питании, но ему и не нужно было об этом знать. Выражение его лица слишком забавляло ее, если честно. Как бы приятно это ни было, она почувствовала легкое раздражение. Без сомнения, в парне, рисующем фреску, было что-то знакомое. Но что это может быть? Откуда она могла его знать? Его лицо было трудно забыть, и Уэнсдей гордилась своей памятью на распознавание лиц.

***

В конце концов Уэнсдей была вынуждена попрощаться на стоянке. Она все еще ждала, когда ее отец в любой момент рассмеется и скажет, что это была одна очень длинная шутка, и они снова собираются отвезти ее домой. Но, конечно же, это было не так. Как самый нежный, он дважды поцеловал ее в щеку на прощание. Потом был Пагсли, человек, которого она меньше всего хотела оставлять. Кто собирался мстить, когда его запихнули в шкафчик? «Уэнсдей, ты должен быть безразличной, покажи ему пример. Ему нужно стать жестче, и ты не можешь помочь ему своими эмоциями», — напомнила она себе. — Пагсли, ты мягкий, ты слабый. Ты продержишься максимум два месяца без меня. Вот, совершенная поддержка для него. — Я тоже люблю тебя, сестричка, — он обнял ее, прежде чем присоединиться к отцу в машине. Только Уэнсдей и Мортиша стояли перед машиной. Улыбка исчезла с лица Мортиши. — Все твои мысли о побеге из Невермора должны прекратиться. Я связалась с каждым до последнего членом семьи. Как только ты затемнишь их порог, я узнаю. Тебе некуда идти. Это было более жестоко, чем обычно была ее мать. Через сталь ее решения не осталось ни капли любви. — Ты недооцениваешь меня, мама. По правде говоря, Уэнсдей начала волноваться, лишь немного, что этот побег окажется на грани невозможности. Каждая дверь закрывалась перед ней, все люди вокруг нее отворачивались и оставляли ее в этой ужасной школе с красочными общежитиями. Мать вздохнула, опустив плечи, затем вытащила что-то из кармана. — У меня есть кое-что для тебя, — это было тонкое ожерелье с рукописным письмом. — «W», — она перевернула его, — и «M»; наши инициалы. Он сделан из обсидиана. Жрецы ацтеков использовали этот материал, чтобы вызывать видения. Это символ нашей связи. Уэнсдей взяла ожерелье из протянутой руки матери. Оно было прохладным и легким, но когда она провела пальцами по поверхности, материал оказался на удивление стойким. Каким бы обдуманным ни был подарок, она не собиралась позволить матери купить ее самоуспокоенность, это было несправедливо и не соответствовало ее характеру. — Я ненавижу это. Я никогда не буду тобой, мама. Я никогда не влюблюсь и не заведу семью. Даже когда она произнесла эти слова, Уэнсдей заметила, как выражение лица ее матери помрачнело. Она почувствовала, как угрызения совести пробиваются из глубины ее сердца к основанию горла, и смягчила удар. — У тебя даже нет сердца, чтобы разбить его. Улыбка Мортиши вернулась. — Наконец доброе слово для твоей мамы. Машина была далеко от Уэнсдей Аддамс, когда открылась маленькая дверца люка, и Вещь выпал.

***

Вернувшись в Офелию Холл, Уэнсдей просмотрела ее расписание. Это было необычно, но увлекательно. Самый первый урок был по вредоносной ботанике. Она уже немного знала, но никогда не помешает расширить свой кругозор. Кто знает, когда ей может понадобиться яд? В любом случае, это было гораздо предпочтительнее ее старых уроков технологии. Это будет завтра, и первым заданием в ее списке было фехтование. По крайней мере, с этим она могла справиться. Но сначала ей нужно было расслабиться, сосредоточиться, чтобы найти выход и справиться с уроками, не вызывая подозрений. Она подняла взгляд на стены своей спальни.

***

Лезвие было острым и не издавало ни единого звука, когда она водила им по оконным наклейкам. Разноцветные пластиковые листы падали на землю, как крылья, оторванные у бабочек. Уэнсдей не поощряла эту практику, беспричинное причинение вреда маленьким существам не имело ни малейшего отношения к чести, которой гордилась ее семья. Прежде чем начать, она разделила комнату по центру толстой полосой клейкой ленты, чтобы не переборщить. Она уважала вызывающий ужас дизайн интерьера Энид, но не хотела провести следующие несколько дней в розовом доме с привидениями. На мгновение она задумалась, зачем ей все эти хлопоты по распаковке и ремонту, если она собирается уходить немедленно. Но потом она отмахнулась от неважных мыслей, это успокаивало, придавая красочной комнате ее обычный готический стиль, вполне подходящий для Офелии-Холл. — Какого черта ты сделала с моей комнатой?! — в комнату ворвалась Энид. — Разделила нашу комнату поровну, — очень буквальное определение того, что делала Уэнсдей, конечно. Линия клейкой ленты, возможно, была далеко, но ее кожа чувствовала себя готовой расползаться, когда она смотрела на горку мягких игрушек. Ей нужен был бастион бесцветного разума, чтобы сохранить рассудок нетронутым. — Выглядит, будто радугу вырвало на твоей стороне, — челюсть Энид была на полу. «Фантастика, еще один человек, который ненавидит мои действия. Бьюсь об заклад, ей просто понравится жить со мной в одной комнате.» — Мне нужна тишина. Я посвящаю своему роману час в день, если бы ты делала то же самое, возможно, твой блог был бы связным. Из-за пунктуации сайт чуть не рухнул сам по себе. Честно говоря, пунктуация была ужасной, но содержание блога было тем, что действительно вызывало у нее желание выцарапать себе глаза. Бесконечная, бесконечная информация о ее одноклассниках. Целая страница была посвящена слухам о самой Уэнсдей. Они были настолько неточны, что это было бы забавно, если бы ее имя каждый раз не писалось с ошибками. — В Аддамсе две «Д». Если ты собираешься сплетничать обо мне, делай это правильно. Уэнсдей наслаждался этой ерундой. Вернувшись к своей работе, она поперхнулась, когда повторяющиеся ритмы поп-музыки проникли в ее уши. «Почему было так громко?» Энид маниакально танцевала на своей половине комнаты, держа телефон в качестве динамика. Уэнсдей вскочила на ноги, опрокинув стул, и подошла к ней. — Выключи! — Не-а, моя половина комнаты. Если ты можешь делать со своей половиной все, что захочешь, то и я могу, — Энид высвободила когти, такие же ярко окрашенные, как и вся ее одежда, и пригрозила ей уйти от ленты на полу. Она была права, но Уэнсдей все еще испытывал искушение задушить ее и заставить этот ужасный шум прекратиться.

***

Увы, ее желанию так и не суждено было сбыться. Когда остатки ее терпения истощились, дверь открылась и впустила учительницу с рыжими волосами и в очках. Брови женщины приподнялись, и на мгновение показалось, что она ошеломлена. — Я не вовремя? Уэнсдей и Энид отошли друг от друга. Драться в одиночестве в своей комнате — это одно, а откровенно перед учителем — совсем другое дело. — Я ваша дежурная по общежитию, меня зовут мисс Торнхилл. Я принесла тебе приветственный подарок, — Уэнсдей взяла из ее протянутых рук черный георгин и внимательно осмотрела лепестки и стебель. Он был первозданного качества. Судя по всему, мисс Торнхилл пыталась подобрать каждому ученику по цветку, и она основывала этот выбор на личном заявлении Уэнсдей из своего заявления. Скольким людям была отправлена ее анкета? — Черный георгин. — О, ты знаешь его! — Да, он назван в честь моего любимого нераскрытого убийства. Мисс Торнхилл помолчала, а затем продолжила, как будто подобное замечание она слышала каждый день. В Неверморе это была вполне реальная возможность. — Пробежимся по правилам: отбой в десять, никакой громкой музыки, — видимо, поп-музыка Энид не попадала под это правило, — и никаких мальчиков, никогда. Уэнсдей пришлось бороться с желанием насмехаться. Как будто это когда-нибудь станет для нее проблемой. — Что насчет Джерико? — Поездки в Джерико — это привилегия, а не право. Это оживленная двадцатипятиминутная прогулка, или есть автобус по выходным. Местные жители немного настороженно относятся к Невермору, поэтому, пожалуйста, — она сделала паузу, чтобы направить свою речь как к Уэнсдей, так и к Энид, — никаких увековечивающих стереотипов об изгоях. Затем она хлопнула в ладоши, снова сказала, как приятно было познакомиться с ней, и пожелала им обоим спокойной ночи.

***

Первым занятием в ее расписании было фехтование, и она шла вперед со смесью волнения и опасений, нарастающих в ее животе. С одной стороны, она никогда не фехтовала с этими людьми, никогда с ними не встречалась. С другой стороны, не было лучшего знакомства, чем насилие, чтобы лучше узнать человека. Ей всегда нравилось фехтовать со своим отцом, когда она была младше. Он был заядлым фехтовальщиком и использовал приемы, не разрешенные в официальном виде спорта. Гомес учил ее, как делать сальто назад со своего стола, держа в руках фехтовальную рапиру. Ее черная униформа резко контрастировала с белым цветом группы. «С какой стати они выбирают белый?» Черным было легче всего скрыть пятна крови или тени спрятанных ножей. Она прошла сквозь пару фехтовальщиков, они остановились и сняли маски. Там был снова парень, стоящий возле фрески. Вблизи он был красивее. Но внешность могла скрыть любую тайну, и злая королева в Белоснежке была идеальной, если несовершеннолетний, тому пример. Но в своей белой униформе с открытым выражением любопытства он выглядел слишком честным, чтобы по-настоящему предчувствовать зло. Он был абсолютно не ее проблемой в данный момент. Уэнсдей искала повода для драки, а драться с ним было бы все равно, что пнуть щенка. Вот, двое перед ней. Один попал в точку. — Тренер, это нечестно, она пнула меня. — Это был чистый удар, Роуэн. Хорошо, это означало, что они разрешают меньше, чем обычные движения. Тренировки Гомеса не прошли даром. Победитель сорвал с себя маску. Бьянка с фонтана. — Не хнычь, Роуэн, никто не виноват, что ты плохо фехтуешь. Собираюсь ли я когда-нибудь получить настоящую конкуренцию. Пожалуйста, кто-нибудь еще хочет бросить мне вызов? — Я хочу, — ее голос раздался в тишине. Ее кровь бурлит для борьбы. Она чувствовала, как электрические дуги пронизывают ее мышцы, и зрение обострилось. Они подготовили свою фехтовальную позу и ждали сигнала. Несколько студентов собрались позади них, чтобы посмотреть. Она предположила, что больше делать нечего. Они должны устроить им шоу. Она могла видеть и Ксавьера, очевидно, его любопытство к ней сохранялось. — Ан Гард. Это было быстро, это было танцевально. Они летали вокруг друг друга. Удар раздался рядом с ее ухом, когда она заблокировала его. Ее ноги кружились. Ее рапира скользнула по рапире Бьянки. Краем глаза она заметила, что все больше студентов собираются, чтобы посмотреть. Ветер и хрипы напряжения смешивались в ее ушах, и все, что было важно, это бурление ее крови до тех пор, пока… — Очко в пользу Уэнсдей. Почему этот чертов парень улыбался? У него не было причин улыбаться, если только он не думал, что увидел слабость. Уж точно не такая открытая, поздравительная улыбка. Они с Бьянкой снова дрались, на этот раз быстрее и короче. Не прошло и минуты, как Бьянка сравняла счет. — Хочу предложить настоящий боевой поединок. Никаких масок, никаких наконечников. До первой крови, — Уэнсдей посмотрела ей в глаза, отказываясь моргать или опускать взгляд. — Это твой выбор, Бьянка. Конечно, королева пчел никогда не могла смириться с вызовом, Уэнсдей была этому рада. Фехтование с ней было великолепно. Если бы Бьянка не вела себя как такая стерва в начале, они бы почти подружились, если бы Уэнсдей хотела друзей. Как бы то ни было, она была интересных партнером по фехтованию, хотя и далеко не таким импровизационным, как Гомес. Бьянка выглядела отчаянной, ее зубы были оскалены, и она опустилась на колени, сцена вокруг них растаяла, и Уэнсдей перевернула ее. Ее косы хлестали ее по лицу, все шло слишком быстро, а потом… Тепло. На ее лбу была проведена линия, сначала обжигающая холодом, постепенно переходящая в жгучую боль. Почему это ощущалось так? Она поднесла руку ко лбу и провела пальцами поперек. Они оказались мокрыми и ярко-красными, оставляя за собой металлический запах. Кровь. Бьянка порезала ее первой. — Это всплеск цвета, в котором так отчаянно нуждается твое лицо. Бьянка снова улыбалась, выражение страха и отчаяния, которое было таким прекрасным, исчезло в тот момент, когда она выиграла. Казалось, она не понимала, что в любую секунду Уэнсдей могла бы победить. Они были равны, двое из них, и у Бьянки не было права на доверие. Уэнсдей также не нужно было чувствовать этот стыд, но логика не вытесняла ее низменные эмоции. Ксавье тогда не улыбался. Он нахмурился, и его руки были скрещены, а плечи расправлены в раздражении, почему? Если это были слабости, которые он искал, то, конечно же, он должен был быть в восторге. Почему Уэнсдей вообще беспокоилась? Вся эта школа сводила ее с ума, никогда в жизни она так много не думала об окружающих ее людях. Особенно невысокие, неуклюжие мальчики с красивыми волосами. Очевидно, Уэнсдей нужно было идти к медсестре, может, это и не была потеря крови, но с ней что-то не так. Бормоча о пластыре, она выбежала из студии фехтования.

***

Она выходила из лазарета после ужасного разговора с Роуэном. Что-то о том, чтобы дать ему побегать за его деньги, будучи изгоем в школе для изгоев. Ему нужно взять себя в руки и оставить ее в покое. Она понятия не имела, что заставляет людей говорить с ней. Каждое впечатление, которое она пыталась произвести, было впечатлением дикобраза, но тем не менее они оставались. Рядом с ней булькнула емкость с водой. Это был.? Нет, это не может быть Вещь. Ее родители никогда не были бы так очевидны. Она понюхала воздух, антисептический запах лазарета перекрыл все, что осталось в воздухе, но если бы она чувствовала себя параноиком, то сказала бы, что это пахло бергамотом. Ее продолжала отвлекать мысль, не попытаются ли родители контролировать ее издалека, отправив сопровождающего, надзирателя в и без того переполненную школу-интернат. Снова лило. Волны воды и пронизывающий холод смягчили жжение унижения на ее коже. Туман пришел и окутал ее, как старого друга, и плеск луж заглушил шум ее разума. Она собиралась убрать зонтик и наслаждаться погодой, когда из-за камня наверху донесся шум. Глядя вверх, край горгульи смещался, отрывался и падал. Горгулья мчалась вниз, и Уэнсдей оставалось только наблюдать, как она приближалась все ближе и ближе. — Уэнсдей! — крик. Ее отбросило в сторону, и она упала на землю. Мир вращался вокруг нее, все было во тьме, а ее глаза были закрыты, пока она боролась за то, чтобы остаться в сознании. Теплое тело прижалось к ней, постукивая по щеке, пытаясь разбудить ее. Но ей было так тепло и уютно, даже несмотря на пульсацию в голове. Ей просто нужно было поспать.

***

Она снова оказалась в лазарете. Уэнсдей почувствовала жжение в носу еще до того, как открыла глаза. Подождав секунду, чтобы привыкнуть, она закрыла глаза и позволила им подумать, что спит. Сквозь запах медицинского спирта она почувствовала запах дешевого мужского одеколона. Она слышала шарканье ног. Кто там был? Она прекратила нюхать и резко села, едва не столкнувшись лицом с Ксавьером, который навис над ней в манере, напоминающей властную няню. — Воу, спокойно, — он сел на ближайший стул. Его блейзер был накинут на спину, как будто он ждал какое-то время. Как долго она была без сознания? Ей только показалось, что на мгновение закрыла глаза. Рука поднялась, чтобы ощупать голову, нежно касаясь нежного места вдоль виска. — Это.? — Медсестра говорит, что у тебя нет сотрясения мозга, но, похоже, довольно неприятная шишка, — казалось, он собирался подойти поближе и рассмотреть получше, но Уэнсдей отвела от него взгляд. Она еще раз попыталась собраться с мыслями, перемотав память. — Последнее, что я помню, я шла по улице, чувствуя смесь гнева, жалости и отвращения к себе. Я никогда раньше не чувствовала себя так. Она так редко проигрывала на соревнованиях. Никто вокруг нее не занимался фехтованием с таким же рвением и не изучал такие неуловимые растения. У нее никогда не было сверстников, которые могли бы унижать. — Каждый, кто проиграл Бьянке, чувствовал это. Его лицо закрылось, и на долю секунды на нем появилась ухмылка. Он был огорчен чем-то, и Уэнсдей хотела знать, что это было. Что расстроило такого глупого беспечного парня? Она не была уверена, хочет ли она пожать им руку или нет. То, что она хочет, будет зависеть от следующих вещей, которые он скажет. — Когда я увидела горгулью, подумала, ну, по крайней мере, у меня будет необычная смерть. А потом ты меня спас. Почему? Она сосредоточилась на его лице, ища микровыражения, которые могли бы рассказать о его характере. Она прислушивалась к тональным различиям и следила за языком тела. Кто ты, Ксавьер, друг или враг? Он щелкнул языком: — Назови это инстинктом. Это был ужасный ответ. Очевидно, ее инстинктом было смотреть на горгулью и думать о болезненной смерти. Некоторым людям нужно было немного покопаться, чтобы получить настоящий ответ, она пыталась устно, если это не срабатывало, должно было помочь небольшое зондирование ножом. — Значит, тогда ты руководствовался рыцарством. Инструмент патриархата для извлечения моей вечной благодарности. Он саркастически кивнул. Его руки сложены в насмешливом знаке внимания. — Мм-м-м, большинство людей просто говорят спасибо. — Я не хотела, чтобы меня спасали. — Значит, я должен был позволить ему раздавить тебя? Она бы не зашла так далеко, вероятно, вовремя убралась бы с дороги, а если нет, то, по крайней мере, ее больше не было бы в Неверморе. — Приятно видеть, что ты не изменилась. Если тебе от этого станет легче, скажем так, я вернул долг. Она знала, что видела его раньше. Ее мозг еще не сгнил. Уэнсдей свесила ноги с кровати и повернулась, чтобы получше рассмотреть его. Это бесило, откуда он? — Ксавье Торп, — он подсказал. — В прошлый раз, когда мы встречались, я был примерно на два фута ниже и на сорок фунтов тяжелее. — Что случилось? — Половое созревание, я полагаю. Она собиралась дать ему пощечину. Казалось, он даже не понял, насколько неуместным был его ответ. По крайней мере, можно было с уверенностью сказать, что он не скрывал никаких злых замыслов вдохновителя. — Я имела в виду, когда мы виделись в последний раз. — О. э, да. Это были похороны моей крестной. Она дружила с твоей бабушкой… — пока Ксавьер рассказывал историю о том, как он прятался в гробу и застрял, Уэнсдей смотрела. Он избегал зрительного контакта с ней, и у него была почти незаметная щель между передними зубами, которая виднелась, когда он улыбался. Ничто из этого не было полезной информацией. Но она помнила его. И это помогло объяснить его взаимное любопытство к ней. — Я слышала приглушенные крики. Я просто подумал, что твоя крестная обманула смерть и пыталась выкарабкаться. — В любом случае ты нажала большую красную кнопку «Стоп» и спасла меня от пожара, так что… теперь мы квиты. Это было правдоподобно, гораздо труднее смотреть, как умирает кто-то, с кем ты встречался и разговаривал в прошлом. Более естественная теория, чем «инстинкты». Что ж, они были квиты, так что ей больше никогда не придется с ним разговаривать. Медсестра вошла. — Ах, проснулись мы! Я уже начала волноваться, Ксавьер ждал здесь больше часа, — Уэнсдей подняла бровь. Какая нелепая трата времени. — Полагаю, он сказал вам, что у вас нет сотрясения мозга, но тем не менее мы хотим за вами присматривать. С ранениями головы не стоит шутить. Так что на всякий случай я попрошу Ксавьера сопроводить вас обратно в общежитие, чтобы, если вы снова потеряете сознание или закружится голова, он мог схватить. О черт. — Не нужно. Я очень стойкая, — она заставила себя встать полностью, когда почувствовала приступ тошноты и головокружения. Она изо всех сил старалась не показывать ни того, ни другого на лице, только крепче сжимала губы. — Я ценю эту идею, но сейчас ухожу. Медсестра оторвалась от своего планшета: — Мисс Аддамс, это школьная процедура. Я верю вам полностью, но в этом вопросе я призываю вас подчиниться. Школа не будет нести ответственность за травмы учеников. Это даже не стоило ответа. Все, что она сделала, это повернулась и вышла из лазарета. Она знала, что Ксавьер был позади нее, его тень была почти такой же навязчивой, как и невысказанные вопросы. — Не следуй за мной. — Медсестра пригрозила донести Уимс, если я не подчинюсь, — на этот раз он выглядел искренним, утратив сарказм и улыбки. — Поверь мне, я тоже не в восторге от этого. Но я также не очень хочу смотреть, как кто-то падает с лестницы из-за травмы головы. Она чуть не стукнулась об угол, ей нужен был отдых, голова пульсировала, и чем дольше она стояла в вертикальном положении и бодрствовала, тем сильнее. Его рука обхватила ее локоть и удержала ее. Это произошло всего за мгновение до того, как она вырвала руку, мысленно закружившись еще сильнее от этого движения или прикосновения. Ему нужно было уйти, пока ее не вырвало. — Не трогай. — Хорошо, не буду. Прости, — он поднял руки в жесте капитуляции и отошел от нее на полшага. Она действительно чувствовала себя лучше, когда у нее было больше места для дыхания. После этого была тихая прогулка до ее комнаты. Ее темпу мешало ее физическое состояние, но он был достаточно любезен, чтобы не упоминать об отсутствии у нее военного марша. Или, может быть, это была еще одна слабость, которую он собирал, Уэнсдей еще не была уверен в своих намерениях. — Здесь, да? Офелия Холл? — он стоял в стороне, подальше от нее. Уэнсдей кивнула головой и прошла в дверь. На мгновение она была сбита с толку тем, почему он не последовал за ней, прежде чем вспомнила о мисс Торнхилл. «Никаких мальчиков, никогда.» — Спокойной ночи, Уэнсдей, — он сказал до того, как она завернула за угол. — Надеюсь: твоя голова уже лучше. Она повернулась и поморщилась, прежде чем молча продолжила подниматься по ступенькам в свою спальню. Она могла бы поклясться, что он улыбнулся, но это был бы просто идиотская реакция. Той ночью Уэнсдей Аддамс легла в постель с полным осознанием того, что где-то в ближайшие сорок восемь часов, она не знала, как и когда, она освободится от Невермора. Ей больше никогда не придется видеть Ксавьера или кого-либо из других студентов.