Париж — город грехов

Сегодня в Париже особенный день, ведь наступил долгожданный праздник — Пир Дураков. Самый любимый праздник среди многих жителей города, ведь можно не только отдохнуть, но и неплохо заработать на этом мероприятии. Париж был похож на большой муравейник, и каждый житель-муравей занимался подготовкой к этому пиру. Все суетились и переговаривались между собой, а на Гревской площади уже было всё готово: шатры и достаточно просторная сцена для выступлений циркачей и танцовщиков поставлены. Люди разодеты в разные костюмы, наряды были даже нелепыми, но такова суть праздника. Пир Дураков — празднество изначально языческое, но ужасно весёлое. Во Франции были тяжёлые времена, впрочем, как и всегда, а в тяжёлые времена людям нужен праздник, веселье, может даже без повода. Именно поэтому горожане и возродили эту старую традицию. Казалось, что все рады этому дню, но, как в бочке мёда есть ложка дёгтя, так и в столице Франции был Клод Фролло. Грозный судья Парижа устрашал одним своим присутствием даже иностранных послов, наслышанных о его жестокости. Только глупцы или очень смелые люди, что зачастую является синонимами, идут на отчаянный поступок и начинают ему перечить. Мужчина уж точно ненавидел подобное, да он в принципе много чего не любил: человеческую глупость, опоздания, неисполнение его приказов, неповиновение, беспорядок и бессмыслицу. С ним не так просто найти общий язык, ведь его характер оставляет желать лучшего. Для большинства парижан судья Фролло — ужасный, страшный и жестокий самодур, но он, как самодурам и положено, себя таковым не считает. Клод проснулся в ужасном расположении духа. Он сегодня был крайне раздражён всем, казалось, что любая мелочь могла довести служителя закона до ручки. Утром всё было как обычно: завтрак, работа. Слово «обычно», возможно, было словом-лейтмотивом в жизни этого человека: подданные, как обычно, глупы, он, как обычно, прав, горожане, как обычно, необразованные свиньи… Облачившись в свою судейскую сутану и надев на голову шаперон, он направляется на кухню. Там повара уже должны были приготовить корзину для пасынка. Фролло никогда не хотел иметь детей, да и тем более таких, как Квазимодо. Если бы не его роковая ошибка в прошлом, то всё могло бы сложиться иначе, но теперь приходится воспитывать этого парнишку. Квазимодо на самом деле неплохой и способный малый, схватывает всё на лету, но порой он бывает очень любопытным и упрямым, что сильно злит Клода. Беря небольшую корзинку с продуктами, судья приказывает, чтобы конюх запряг карету, да побыстрее. Спустя некоторое время всё было готово, и Клод направляется к Собору Парижской Богоматери. С улицы доносились радостные голоса, слов было не разобрать, но было понятно, что эта чернь снова что-то учудила. Так думал судья, пока не посмотрел в небольшое окошко, искусно выточенное в стене кареты. При желании его можно было задёрнуть шторкой, чтоб не видеть происходящего на улице, что Фролло обычно и делал. Теперь стало понятно, почему такой переполох в городе. Как же Клод мог забыть про это? Самый дурацкий и бесполезный праздник. Теперь ещё придётся на нём присутствовать. Также сегодня должен прибыть новый капитан гвардии, да и кроме него дел выше крыши. Но раз прибывает новый капитан, то возникает логичный и закономерный вопрос: что же произошло с предыдущим? Он отлынивал от работы, грабя государственную казну своим бездействием, ну и попросту оказался совершенно бесполезным. Именно поэтому сейчас этот человек томится в темнице Дворца Правосудия, ожидая своего наказания, которое будет приведено в исполнение совсем скоро. Путь к Собору был непростой, люди словно специально преграждали дорогу. Стражники пускали в ход самые различные угрозы, дабы толпа расступилась перед ними. Спустя некоторое время повозке судьи всё-таки удалось подъехать к Нотр-Даму. Один из стражников открыл дверцу кареты, Клод вальяжно вышел из неё, поправляя головной убор. Мужчина зашёл внутрь Собора. Прихожан практически не было, все готовились к сегодняшнему празднику. Лишь шаги служителя Собора, который зажигал свечи, нарушали тишину. — Отчего же вы так хмуры сегодня, судья Фролло? — доброжелательно поинтересовался священник, мельком посмотрев на собеседника. — Как будто вы сами не догадываетесь, — голос гостя звучал холодно, эхом разносясь по помещению. Архидьякон закончил своё занятие и посмотрел на Клода. — Может вам и вправду нужно развеяться? Сегодня ведь такой замечательный день, попробуйте тоже хорошо провести время, как и обычные люди. Судья недовольно закатил глаза. «Ещё и с этой чернью веселиться. Мне хватит того, что я буду присутствовать на этом мракобесии». Мужчина ничего не сказал священнослужителю, но по взгляду было понятно, что продолжать убеждать судью не стоило. Вот Клод уже поднимается по лестнице на колокольню, где и обитает его пасынок. Когда гость был уже близко, ему стал слышен голос Квазимодо. Парень с кем-то говорил. «Опять со своими вымышленными друзьями беседует,» — мужчина понимал, что любой на месте горбуна тоже рано или поздно заговорил бы с ненастоящими друзьями, которых создало воображение. Фролло ведь мог бы спокойно отпускать юношу гулять по городу в плаще, но он рассуждал так: если горожане всё-таки увидят уродство звонаря, то начнут над ним издеваться, потом пойдут сплетни по всему городу, и, в конце концов, парижане могут догадаться, что их грозный судья является опекуном этого создания. Клоду эта шумиха не нужна. В эту историю посвящено лишь пара слуг, больше не надо. Каждый раз, когда его подопечный просится гулять по Парижу, Фролло раздражённо на него смотрит и говорит: — Квазимодо, ну как ты можешь не понимать, что мир жесток. Над таким, как ты, будут издеваться. Тебе мало того, что я позволяю тебе выходить на улицу и убираться возле Собора? К сожалению, на юношу эти слова действуют недолгое время. Один раз горбун сбежал и гулял по вечернему городу. Судья бы и не узнал о его похождениях, если бы не ночной патруль, который схватил Квазимодо, после чего доложил об этом своему начальству. Тогда Клод пришёл в ярость. Иногда люди понимают только грубую силу и боль, преследующую их следующие недели, а не наставления, сделанные из добрых побуждений. Судья наконец-то поднялся на колокольню и столкнулся с Квази, шагающим по направлению к лестнице. — Квазимодо, с кем ты тут разговаривал? — тяжело вздохнув, Фролло обошёл рыжеволосого юношу, подходя к горгульям и стуча по каменной голове одной из них. — С… с друзьями… — повернулся обитатель колокольни к вошедшему, тут же теряя свою уверенность. — Ох, мальчик, а из чего сделаны твои друзья? — Из камня, — парень не смотрел на Клода, его взгляд был устремлён на собственные руки. — А разве камень может говорить? — мужчина не ожидал от него ответа, обоим собеседникам он был прекрасно известен, поэтому гость сел за небольшой столик, поставив на него корзинку с едой. — Итак, обед. Квазимодо тут же подошёл к полкам, на которых стояла пара деревянных тарелок и ложек. Обед проходит в тишине — судья ненавидит разговоры непосредственно во время еды. — Квазимодо, принеси свою книжку, покажи, как ты отрепетировал разобранный нами вчера отрывок, — требует Фролло. Какое бы презрение он временами не испытывал к горбуну, судья не мог позволить ещё одной душе погрязнуть в пучине невежества. Квазимодо нравится учиться. Для него процесс чтения был настолько увлекательным, что он уже вдоль и поперёк изучил имеющуюся в башне литературу. Юноша пока не радовал Клода своими успехами, а то вдруг тот опять разозлится. Спустя пятнадцать минут медленного чтения (уже не по слогам, но некоторые слова и сочетания букв всё же вызывали затруднения) звонарь останавливается и поднимает голову от книги. — Сегодня же Пир Дураков, да? — спрашивает он у судьи. — Да, опять этот идиотский праздник. Людям только дай повод устроить бедлам из ничего и найти причину выпить, — сразу обозначает Фролло своё отношение к этому мероприятию. — А почему ты спрашиваешь? — Ну… мне с моей башни плохо видно, что происходит на площади, и я бы хотел… — Спуститься вниз и стать главным посмешищем? — резко обрывает это прошение Клод. Он хлопает руками по столу и встаёт. Мужчина пристально смотрит на Квазимодо. — Жизнь полна запретов, мой дорогой друг, но все эти лишения имеют смысл. Ты ведь никогда не спрашиваешь у священника, зачем блюсти пост. Потому что знаешь: так надо, так правильно. То же и с моими наказами — я не деспотичный тиран, а единственный человек, заботящийся о тебе. Подумай об этом на досуге. После этой фразы судья разворачивается и уходит — дела не ждут. Путь до Дворца Правосудия занимает изрядное количество времени: улицы узки и в обычное время, а со всей этой праздничной шумихой ездить просто невозможно. Но люди, хоть и опьянённые праздником, не переставали помнить о действительности, а потому, чуть потолкавшись перед каретой, прижимались к стенам домов. Сырость и прохлада темницы успокаивают, настраивают на нужный лад. Здесь нет места эмоциям, ведь только холодный рассудок поможет в борьбе с нечестными людьми. Клод специально попросил нового капитана гвардии приехать именно сюда, ведь пытки твоего предшественника повышают мотивацию работать как следует. — Феб де Шатопер, ваша честь, — внезапно послышавшийся за спиной голос охранника заставляет Фролло обернуться. Перед ним стоит высокий, крепко сложенный мужчина. Приятное лицо, светлые волосы и борода, но взгляд тяжёлый, уставший. — А вот и наш доблестный капитан вернулся в родные края с войны, — с хищной улыбкой протягивает судья. — Буду рад служить вам и этому городу, — выражение лица Феба не меняется. Может, не очень-то и рад, а, может, не любит вести светские беседы на фоне криков человека, которого пытают четвертованием. Хруст его костей настроения определённо не добавлял, этого капитан наслушался на войне. — Крайне удручающее место. — Зато теперь ты понимаешь, что надо очень усиленно работать, — мерзкая ухмылка словно разрезала лицо Фролло. — Не подведи меня, капитан де Шатопер. — Ни в коем случае, — убеждает нового начальника мужчина. — Посвятите меня в курс дела? Я давно не был в Париже. Разговор затягивается на пару часов, параллельно с ним судья проводит экскурсию по новому месту службы капитана. Феб и до этого бывал во Дворце Правосудия, но лишь в судебном зале, чаще как свидетель. Солнце приближалось к западу, когда Фролло и де Шатопер дошли до верхнего этажа. — Понимаешь ли, Феб, настоящее поле битвы не где-то у моря, у границ. Нет, оно здесь, — мужчина, выйдя на балкон после долго подъёма, широким жестом показывает на панораму Парижа. Величественный город был как на ладони: и красивые площади, и высокие готические шпили соборов, и узкоулочные трущобы, и яркие базары и ярмарки. — Знаешь, кто наши противники? Те, кто помутняют разум, вселяют в человеческую душу все грехи мира — колдуны. В последнее время здесь слишком много цыган. И они совсем не стесняются колдовать прямо на улицах, представляешь! Такие наглецы, фокусами это обзывают и улыбаются прямо в лицо! Феб слушает все эти жалобы крайне внимательно. Пока взгляд судьи бесцельно устремлён вниз, в толпу, карие глаза капитана вбирают в память каждый кусочек этого пейзажа, мысленно перенося его на карту. На воображаемом плане города возникает дислокация его людей, а крестиком обозначаются гипотетические места расположения угрозы. — Вы правы, ваша честь. Невозможно одержать победу в войне, когда страну разваливают изнутри, — коротко соглашается де Шатопер. Клод, постукивавший до этого пальцами по плитке ограждения, вдруг приподнимает её. Под камнем, на удивление, кишит своя особая жизнь: сотни каких-то букашек, то ли муравьёв, то ли мух, находятся в непрерывном движении, копошении, жужжании. Мужчина, держа в руках плитку пару секунд, чтобы капитан смог оценить масштаб сокрытой от их глаз жизни, резко и с размахом кладёт её на место. Можно предположить, что если не все, то большинство обитателей этого квадратика было раздавлено. — Понял — кивает Феб в ответ на красноречивый взгляд собеседника. — Я выполню всё идеально, не беспокойтесь. Фролло опять устремляет свой взор в толпу. Отвлекаться от дел, от работы, для него было необычным, но последние пару минут он не мог оторвать взгляда от прелестной девицы, разговаривающей с каким-то нищим стариком на входе в хлебную лавку. Девушка была облачена в яркие одежды, сшитые из самых разных цветных кусочков ткани. При её плавных и грациозных движениях ткань то оголяла, то скрывала плечи, ключицы, предплечья, колени, шею, будто бы играя со случайным наблюдателем. Девушка, будто бы почувствовав взгляд, оборачивается. Её пышные волосы и массивные серьги легко покачиваются в такт движениям. Незнакомка бросает быстрый взгляд на верхний этаж Дворца Правосудия, пару секунд смотрит поочерёдно на двух людей, находящихся на нём, а затем также быстро и ловко отворачивается и уходит вглубь улицы. — Ваша честь! — окликает Клода капитан. Тот чуть встряхивает головой и плечами, будто бы прогоняет от себя надоедливых мух. — Прошу прощения, отвлёкся. Ты что-то спрашивал? — Да. Борьба с внутренним врагом это хорошо, но… не поймите меня неверно, но, может, стоит заняться в первую очередь более крупными проблемами, чем колдуны-цыгане? — видя раздражение в глазах собеседника, Феб спешит прояснить свою точку зрения. — Есть более реальные угрозы для парижан: воры, мошенники, дебоширы, убийцы в конце концов. Если мы сначала обеспечим нашим жителям физическую безопасность… — На Небесах будут твоё тело судить или душу? — раздражённо обрывает все его доводы судья. — В наше время мы должны думать о спасении души, мой друг, а не бренной телесной оболочки. Де Шатопер не решается возразить. Что-то он сомневается, что такие речи успокоили бы солдат, кричащих от лихорадки из-за заражения крови. Но, как верно отметил его собеседник, этих несчастных здесь сейчас не присутствовало. — Не смею с вами спорить, ваша честь. А сейчас я бы хотел познакомиться с моими подданными, ведь без них на войне как без рук. — Ты прав, — судья выходит с балкона и первый направляется по винтовой лестнице вниз. — Думаю, что стражники примут тебя хорошо. А мне пора ехать на сегодняшний, прости господи, праздник. Обязанности, все дела. Площадь перед Нотр-Дамом уже была заполнена людьми, как дождевая бочка после осенних ливней. Почему Пир Дураков проводился именно здесь? А чёрт его знает — традиция. Но судья иногда задумывался — а не грешно ли заниматься такими дуростями перед прекраснейшим собором Парижа? Но мысли эти не озвучивал, ведь знал, что среди бедняков, которых здесь большинство, Фролло и так популярностью не пользовался, а уж если он ещё и запретит этот ужас, то скорее его самого как шута нарядят, а потом закидают прокисшими продуктами. — Дамы и господа! — на сцене, сколоченной общими усилиями плотников с соседней улицы, прохаживался мужчина. Не слишком высокий, не слишком низкий, отчасти худощавый, с торчащими в разные стороны волосами на голове и неровными чёрными, как смоль, бакенбардами. Его лицо было сложно представить и запечатлеть — говорящий был наряжен королевским шутом с маской на пол-лица. — Сегодня прекрасный день и, к тому же, лучший из праздников — Пир Дураков! А раз его умнейшество, его строжайшество, его справедлившейство, судья Клод Фролло прибыл, то мы можем начинать! «Мало того, что вырядился циркачом, так ещё им и является», — неодобрительно качая головой, судья занимает своё место. — И ответственную задачу, открытие Пира Дураков, мы все поручаем всеобщей любимице Эсмеральде! Вдруг посреди сцены слышится хлопок. Толпа испуганно и ошарашенно делает шаг назад, с удивлением и непониманием глядя на клуб розового дыма. Неожиданно из этой дымки появляется девушка. Только завидев этот силуэт, Фролло сразу же её узнаёт — это та самая незнакомка, которую он заметил, когда был на балконе во Дворце Правосудия. Эсмеральда была в том же платье, но теперь Клод мог разглядеть её получше, следя за движениями танцовщицы в такт ритмичной музыке, создаваемой тем клоуном-шпрехшталмейстером. Сначала мужчина выбивает на барабане незамысловатую череду из двух несильных и одного сильного удара. Девушка прихлопывает в ладоши, подстраиваясь под ритм играющего, при этом чуть двигая вперёд бедром одновременно с более громкими звуками. Её огромные серьги и множество браслетов на предплечьях стучат друг о друга, поддерживая таким образом мелодию. Когда эта своеобразная синхронизация заканчивается, барабанщик делает резкий удар по своему инструменту. Тут уже в роль вступает обувь самой Эсмеральды — она подхватывает свою юбку и поднимает её, оголяя ноги по середину икры, но чем сильнее ускоряются её движения, тем выше поднимается юбка. И когда край ткани достигает уже совсем неприемлемых высот, танцовщица резко бросает его, вскидывая вперёд руки, в которых будто бы из ниоткуда появился бубен. Хитро улыбающаяся, очевидно, довольная произведённым впечатлением, цыганка быстро разворачивается на носках. Сначала медленно, но с каждой секундой всё ускоряя частоту удара металлических бляшек друг о друга, девушка грациозно и крадучись движется к зрительскому месту судьи. На её лице расцветает очаровательная улыбка, а зелёные, как у дикой кошки, глаза задорно сверкают. Несмотря на всё внешнее веселье, цыганку где-то глубоко внутри, примерно там, где сидит в человеке душа, а значит, и совесть, потряхивает. «Видит Господь, что я не хотела, но бедность толкает на ужасные, подлые поступки,» — проносится в её голове, но отступать уже некуда, глаза цыганского барона так пристально вглядываются в неё, что скоро прожгут дырку. Вдруг из пышного рукава-фонарика появляется газовый платок фиолетового цвета. Эсмеральда останавливается как вкопанная, откидывая бубен в сторону. Тот, брякнув в заключение пару раз, замолкает. Мелодию снова подхватывает шут, играя простой и чёткий ритм, но заглушая звук, не давая ему самостоятельно закончиться. Девушка, легко покачивая то бёдрами, то плечами в такт, приближается к Фролло. Пока сам мужчина не успевает опомниться, она накидывает ему на шею тот самый платок и успевает лишь на малую долю секунды коснуться своими обветренными, но распалёнными от танца губами чужой щеки, прежде чем отскочить и снова исчезнуть в дымке розового тумана. Не успевает ничего ни сказать, ни сделать Клод. Лишь после восторженного свиста и улюлюканий толпы он приходит в себя, возвращая своему разуму возможность формулировать мысли. «Ведьма».