Переживая

Леви устало перебирал бумаги: огромная куча каких-то протоколов, результат исследований, новый вышедших статей литературных обзоров и собственных данных. Настроение было стабильно паршивым — таким, к которому, честно говоря, он уже привык. Голова раскалывалась настолько сильно, что единственным правильным решением казалось ее отрезать и выкинуть в ближайшую помойку вместе со второй главой диссертации Петры. Леви в очередной раз зарекся, больше никогда не быть чьи-то научным руководителем. Он устало сжал виски и слегка заблюренным взглядом осмотрел комнату. Тусклый свет лениво проникал в спальню, которая в течение последнего месяца совмещала в себе столовую и гостиную. Леви брезгливо поморщился. Блять, это надо было так низко упасть, чтобы есть там, где спишь. Что там дальше? Гадить там, где ешь? Холодный — уже даже как-то не по-осеннему — ветер морозил голые щиколотки, и, пожалуй, это единственное чувство, которое позволяло ему сейчас чувствовать себя живым. Предприняв последнюю попытку исправить очередное несуразное предложение, Леви нервно кинул в дальний угол комнаты ручку. Заебался. Как же он чертовски заебался. Телефон, валявшийся где-то на покрывале постели, упорно вибрировал, привлекая к себе излишнее внимание, но бестолку — разговаривать с кем-либо он не хотел. А если быть точнее — он бы с радостью выбросил этот кусок металла куда-то в окно, когда в очередной раз за последний месяц обнаружил себя в инстграмовском профиле сопляка вчера вечером. Какое-то неправильное чувство ответственности за происходящее так и не давало покоя, отчего, очевидно, больной мозг генерировал идеи проверить состояние зеленоглазого монстра. Леви не мог объяснить самому себе, зачем он это делал. Особенно пугал тот факт, что он самостоятельно заблокировал мальчишку везде, но занимался ни чем иным как сталкингом, — пришлось ввести в свой рацион новое слово. Сопляк, судя по всему, нашёл себе девчонку, и к огромному удивлению это была не та, которая крутилась около него все время. В инстаграме мелькали фотографии и истории с какой-то конопатой и абсолютно несимпатичной дылдой. Эрен выглядел довольно счастливым, отчего гипертрофированное чувство ответственности ликовало, в отличие от не пойми откуда взявшегося задетого самолюбия. Мальчишка вновь оброс своими абсолютно девчачьими волосами; неряшливо собирал их в хвост и отчего-то выглядел совершенно сногсшибательно. Блеклая девчонка на его фоне ещё больше выбивалась из общей картинки. И в какой-то момент Леви сдался, ненавидя себя за слабохарактерность, контакт сопляка был удалён из заблокированных, и всего одна фотография и фраза заставила сердце стучать так быстро и в таком неправильном ритме. Ханджи переодически поднимала тему, так или иначе относящуюся к Эрену, но сама же себя ловила на этом и — немыслимо — неловко переводила на другую. Сопляк каким-то образом стал табу, и именно такой поворот событий Леви не нравился. Потому что именно это и делало его крайне значащим. Более значащим чем почти все. Остывший чай был отвратительным, сверху образовалась сероватого оттенка пленка, оседая на стенках чашки. Он пренебрежительно сморщил нос. Кружка полетела в посудомоечную машину. Отвратительным был и дверной звонок, который проехался асфальтоукладчиком по и без того гудящей голове. Блять. Ну и кого могло принести к нему? Леви закутался в плед, неловко набрасывая его на плечи, и босиком двинулся в сторону выхода из квартиры. Он остановился около двери и беспечно повернул замок. На пороге стояла Ханджи, взъерепененная как птенец, с лихорадочно блестящими глазами — не со своей обычной сумасшедшей крапинкой, а с чем-то совершенно ей незнакомым и нехарактерным. Она неуверенно походкой переступила порог и обессиленно опустилась на корточки. — Очкастая, это что за театр одного актёра? Ханджи не отвечала, по-дурацки пялилась в одну точку и поджимала губы. Волосы, растрепанные и сухие, слегка закрывали лицо. Леви мягко поднял ее, она, ведомая им, беспечно преодолела расстояние до дивана и опасливо уселась. — Давай, Ханджи, — почти заботливо. — Говори. И она заговорила. — У Зика рецидив. Новость, конечно, была неприятной, но реакция Ханджи на неё она не объясняла. За столько лет в медицины у каждого из них было своё маленькое кладбище, и сердечно реагировать на каждого они попросту разучились. Леви хмыкнул, касаясь ее плеча. Ощущение того, что основная проблема была не в этом, его не отпускало. — С каких пор ты принимаешь все настолько близко к сердцу? — Примерно с тех пор, когда собственноручно изменила результаты рандомизации, чтобы моноклональное антитело досталось Эрену. Как гром среди ясного неба. Как 45 калибром прямо в голову, без вариантов. Ханджи вся сжалась и угрюмо отвернулась в сторону, ее пальцы слегка подрагивали, и вся она была сплошное электричество. Чувство вины — ее причастности — не отпускало; здравая часть твердила, что ее невмешательство в судьбу не гарантировало бы ему долгосрочную ремиссию, но кто когда-либо слушал здравую часть? Ханджи была слишком хорошим человеком для аморальных поступков. Она изъедала себя, медленно фаршировала и шинковала, разрушая на частицы, неподдающиеся сборки. Ханджи учёный, беспристрастный служитель науки, внесла свою лепту во что-то ужасное. — И для чего ты это сделала? — Леви нахмурился, жестко сжимая кулаки. — Для тебя. И если после прошлой пули оставалась мельчайшая надежда на жизнь — в форме овоща, естественно, но тем не менее — то сейчас осколки бесповоротно раскрошили то немногое, что осталось. Леви глубоко дышал и медленно поглаживал ее за плечи. — Твоей вины в его рецидиве нет. Очкастая, выкинь этот мусор из головы, — он резко встряхнул ее. — История не терпит сослагательного наклонения. Ханджи заплакала, и Леви окончательно стушевался — за все время их знакомство подобное было впервые. Абсолютно ненормальная, самобытная и отчаянно смелая Ханджи всегда казалось попросту неспособной быть слабой и хрупкой. Ее всегда слишком мальчишечье телосложение стало ещё более тонким и острым. Для Леви не было привычным успокаивать кого-то, эмоциональный спектор его всегда был несколько ниже положенных обществом норм, но в случае с Ханджи он попытался, слегка приобнимая ее и укачивая как маленького ребёнка. Внутри у него разворачивалась битва — чтобы он не сказал, к какому бы здравомыслию не привязывал Зое, в голове набатом била мысль — на месте Зика мог бы быть сопляк. На языке чувствовался едкий привкус. Отчего-то он гнал это от себя, потому что даже думать о рецидиве у Эрена было так страшно; сердце сжимало и сдавливало, не давая сделать полноценного вдоха и выдоха. Будь на его месте кто-то другой, Леви бы принял это за стенокардию и инфаркт в 36 лет. Куда проще было мыслить заболеваниями, а не чувствовать. Слава Богу, не он. — Ханджи, — он осторожно оттолкнул ее от себя, предоставляя доступ к лицу. — Спасибо. И именно в эту секунду Леви понял, что у него нет пути назад. Он принял то, что так упорно игнорировал и маскировал. Дышать легче отчего-то не стало. Он сорвался с места так быстро, как мог; в голове же все происходило будто в замедленной съемке. Отчаяние. Липкое и мерзкое ползло куда-то в область солнечного сплетения. Леви никогда не был трусом и всегда гордо принимал последствия своих решений. Исключением и это событие не стало. В критической ситуации человеческий мозг работал практически уникально, подбрасывая информацию из каких-то таких далеких уголков памяти, которые по всем законам логики уже просто должны быть стёрты. Но они существовали. Какой-то своей жизнью, и, как выяснилось, ждали, когда им позволят вырваться. Железная дверь напротив — последняя преграда, капля здравомыслия в полном отчаянии, преодолеть которую оказалось проще чем практически все. Когда с другой стороны послышалось нелепое бормотание, нервы Леви так напряглись, что он отчаянно сжал зубы; ладони вспотели, и он неряшливо вытер их о брюки. Кровь стучала в голове, четко выбивая одной себе известный ритм. Огромные бирюзовые — абсолютно, блять, невозможные — глазища уставились на него практически испуганно. — Вы? — мальчишка запнулся, неловко перешагивая с ноги на ногу. — Да. У него не было другого выбора — Леви вдруг осознал, что все — просто, блять, все, что происходило — так или иначе привело бы его именно к этой точке. Принятые запреты просто отсрочили момент ее наступления. Он остро чувствовал лёгкую панику в глазах напротив, невозможно пухлые девчачьи губы слегка подрагивали — страх ли был это или что-то другое. Леви предпринял последнюю мысленную попытку убраться отсюда — бестолку. Аккерман толкнул мальчишку чуть в сторону, пересекая порог и прикрывая за собой дверь. — Если вы вдруг решили, что можно вот так вваливаться в мою квартиру, — Эрен обидчиво сложил руки на груди. — После абсолютно свинского поведения, то вы ошибаетесь. — Все сказал? Эрен недоуменно приподнял брови, неловко делая шаг назад. Расстояние, разъединявшее их, Леви преодолел невообразимо просто. Он грубо схватил пацана за затылок, пальцами сгребая в охапку отросшие волосы, притягивая его ближе. Поцеловать Эрена казалось жизненно необходимым. Он грубо — почти как дикое животно — укусил сопляка за верхнюю губу. Эрен однократно дёрнулся, но без промедления ответил, подстраиваясь под него. Его губы были такими мягкими и вкусными — с каким-то вишнёвым приторным вкусом, что у Леви в секунду снесло крышу. А когда мальчишечий язык столкнулся с его собственным, Аккерман осознал — он в полной и бесповоротной жопе.