Письма для синей розы

Как только Антон провернул ключ в замке красной, обшитой дерматином двери, в нос ударил спертый запах жареной рыбы. Да и не только в нос: глаза заслезились от жирного дымка. Он наспех скинул кроссовки, наступая на задники, и пулей рванул на кухню. — Ой, — подпрыгнула бабушка у плиты, хватаясь за сердце, — чего так пугаешь, холера! Хоть колокольчик на тебя вяжи! — Баушка, ты че тут накоптила? Дышать нечем! Антон натянул футболку на нос и принялся раскрывать старые деревянные створки окна пошире. Свежий летний ветерок пронесся через все тело. Задышалось легче. — А-а-й, сам ты накоптил. Посмотри-ка, золотистая какая получилась, — женщина растянулась в довольной улыбке, не обращая внимание на шкварчащее масло, выпрыгивающее из сковородки. Все ее морщинки поползли кверху. — Я картошечки натолкла, давай, переодевайся, свеженькое все покушай. Рибка, подливочка. — Ба, ну не «рибка», а «рыбка». Оборачиваясь на внука, женщина сдвинула со лба белый платок в голубой цветочек и шлепнула Антона полотенцем. Он притворно скорчился и зажмурился. — Ужас, домашнее насилие какое-то. Я сейчас позвоню в органы опеки и заберут меня от тебя. Кому «рибку» свою скармливать будешь? И прежде чем женщина снова замахнулась бы полотенцем, он юркнул в коридор. Нет, бабушку Антон очень любил. Они остались одни на всем белом свете. Матери не стало года полтора назад — он тогда только в университет поступил, — а отца знать не знал и не печалился совсем из-за этого. Так что в старенькой хрущевке в центре маленького города они жили только вдвоем. Открывая окна во всех комнатах и впуская свежий воздух, Антон начал бубнить себе под нос, что жареной корюшкой провонял весь дом и завтра на парах наверняка одногруппники учуют, как от него разит бабушкиной «рибкой». Антон лениво прошлепал в свою маленькую спальню, кинул на кровать рюкзак, на котором из брендовой эмблемы остались только буквы «didas». Первым это заметил Стасик — один из друзей. Сказал, что теперь Тохин рюкзак «сделан жопой». Тоха хорошо понимал по-английски, поэтому пытался объяснить, что так предложения не строятся, и где он тут вообще «ass» увидел, но было поздно — компания подхватила шутку и целую неделю при встрече кидала ему: «Как дела, жопой сделанный?» Юмор на уровне программы «Голые и смешные». Так нудил Антон, когда шутки касались его персоны. Летняя практика подходила к концу, но он все равно ощущал мирскую несправедливость: каникулы вроде как, а он с Пашкой — еще одним другом — торчал в универе на практике. Так везло только тем, кто не позаботился выбить халявную бумажку от родителей. Мол, трудился и работал в поте лица на заводе/в компании, познал все прелести профессии и готов начать год с практическими знаниями. По сути и просить им не у кого было: у Антона бабушка давно на пенсии, а к Пашкиному отцу можно было вообще не подходить с просьбами. Он и так считал, что делает слишком много, воспитывая сына в одиночестве. Вот они и горбатились в универе как «лошары» (снова Стасик окрестил): то перекрашивали залы в спортивном корпусе, то бумажки перебирали в деканате, то ходили полоть травку на клумбах. Пока Антон катался на стуле, дожидаясь загрузки компьютера, бабушка что-то щебетала ему с кухни. И он был бы рад подняться и переспросить, но сил после практики никаких не оставалось. В этот день «бесплатная рабочая сила» таскала тренажеры из угла в угол спортивного зала. — Антоша, бабушка тебе девица молодая? — возмутилась старушка, подпирая бока руками. К щеке у нее что-то прилипло. Как будто кусок рыбьего хвоста. Антон только хихикнул и дальше в монитор уперся. — Ты слышишь, что говорю? Почту, Антоша, иди мне рассортируй: где квитки, а где эти рекламы поганые. На серванте лежит. — Баушка, я только пришел. Дай ты посидеть хоть чуть-чуть, че ты меня гоняешь, — загундел Антон, тяжело вздыхая. — Шуруй, давай, холера! А потом за стол! До загрузки компьютера осталось всего ничего. Антон жалобно посмотрел на ползунок и поплелся в зал. На коричневом полированном серванте, в котором хранился какой-то там очень ценный хрусталь, по мнению женщин в его доме, лежала маленькая почтовая стопка. Антон начал её перебирать. Три рекламных объявления: починю компьютер, сантехник на все руки и профилактика пластиковых окон (которых у Антона не было в помине). Был квиток за свет, за газ и еще два каких-то письма. То, что было в элегантной упаковке с надписью «Заказное», Антон сразу узнал — там обычно хранился магнитик от сервисного центра. Когда он увидел второе письмо, брови потянулись к переносице. Антон прикусил губу и завертел его в руках. Конверт был из крафт-бумаги, без марок и разлиновки. Внизу ютилось очень каллиграфичное и ровное «Антону». Буква «А» почти напоминала звездочку. Он хотел было уже нырнуть внутрь, но вспомнил, как бабушка гудела над ухом, поэтому сначала отсортировал из стопки её письма, а рекламу и загадочное письмо понес в свою комнату. Дверь он решил прикрыть, медленно надавливая на скрипящую ручку. Подумал, мало ли чего, вдруг слишком личное окажется. Еще не хватало, чтобы бабушка заинтересовалась и полезла потом рыскать по комнате в его отсутствии. Привычки женщина такой не имела, но фантазия Антона была безгранична. Только представил — и бабушка снова напомнила про обед. В этот раз Антон не дожидался ее вторжения — попросил минутку, а сам принялся потрошить таинственное послание. Тот, кто писал это письмо, по мнению Антона, был человеком взрослым и наверняка очень грамотным. Сколько было помпезности в каждом слове. «Здравствуй, дорогой Антон! Не мог я больше держаться, решил написать. Ты меня прости, если что не так, не хотел бы потревожить тебя лишний раз. Будет неприятно — порви и выбрось эту элукубрацию. А если найдешь моим добрым словам место в своем сердце — оставь, пусть греют тебя…» — Ч-е-е-е… — протянул Антон хмуря брови. — Элу-ку-бра… кубра-цию… Че за дичь?! Дальше читать Антон не стал. Еще раз начал с начала, дошел до заковыристого словечка и пошел гуглить. — «Плод усиленного и кропотливого труда. Ученое сочинение, стоившее усиленных трудов и бессонных ночей»... Ну и намутил ты, чел, — хохотнул Антон и принялся читать дальше. «…Лично мы с тобой, Тошенька, незнакомы еще, чем я неимоверно огорчен, но так будет правильнее. Извини меня, пожалуйста, если «Тошенька» тебе неприятно. Просто в душе у меня столько тепла и любви к тебе, к твоим глазкам лазурным, чертам мягким, что по-другому не пишется». У Антона все тело, кажется, похолодело. Пальцы дрогнули с такой силой, что письмо выпало, прокрутилось спиралью и улеглось на узорчатый ковер. Он не двигался, лишь смотрел на аккуратно выверенные буквы с петельками и не мог поверить собственным мыслям. Неужели отец? Не найдя в себе силы прочесть дальше, Антон выдохнул и запрятал письмо под подушку. Бабуля крутилась у стола юлой: огурцы малосольные нарезала, уже и тарелку с картошкой и жареной корюшкой поставила на Антошино место, и хлеба белого достала. Живот у него сразу же заурчал от голода, а вот аппетит куда-то пропал. В горло будто медной проволоки напихали. — Антоша, ой, журчишь! Ну-ка быстренько, вилку в руки! — Ба… — усаживаясь на стул, тихо окликнул он женщину. — Слушай, а батя мой где вообще? Старушка даже нож выронила. Лезвие брякнуло об пол. Пока бабушка корячилась и поднимала его, Антон не сводил с нее глаз. Чего уж точно не умела его дорогая Катерина Семеновна, так это врать. Глазки сразу маленькими становились, зрачки бегали туда-сюда. Тяжело кряхтя, она три раза постучала ножом об пол и разогнулась. — Тьфу ты, это какой мужик к нам собрался? Никого не ждем, наготовила только на Антошку моего, — улыбнулась женщина, но, видимо заметив на себе пристальный взгляд, сразу осела на стул и сгорбилась. — А чего это ты батькой заинтересовался? Раньше «знать не желаю, катится пусть колбаской по Малой Спасской». — Ба, ну раз спрашиваю, значит надо, — устало выдал Антон. Бабушке хамить он точно не хотел, но настроение совсем не годилось для объяснений. — Жив-нет? Здесь живет или уфигачил куда-то? — Да уж прям, — отмахнулась женщина, — помер твой батька. Давно уже. Ты же знаться с ним не хотел, вот мы и не говорили. — Раньше мамы умер что ли? — Ага, годка за два. Ну давай, говори-ка, чего интерес-то проснулся? Антон тоже неосознанно сгорбился. То есть отца родного не было в живых уже года три-четыре. А кто тогда письмо написал? Точно же от мужчины. Или показалось? Он нервно выдохнул и взялся за вилку. Сверху картошка уже совсем стала холодная, Антон начал перемешивать. — Баушка, а точно умер? — Ну вопросы у тебя, Антоша, хоть стой, хоть падай, — возмутилась женщина. Она поднялась со стула и двинулась к своей тарелке с едой, оставленной на кухонном гарнитуре. — Я почём знаю? Свечку не держала. Но Варюшка ходила к нему на могилку. Она у нас такая сердобольная была, ой. Говорила ей, почём он тебе сдался? Бросил молоденькую совсем, еще и с сыном годовалым на руках. Задумчиво глядя в тарелку, Антон кивнул и принялся за еду. Смерть отца его не особо расстроила. Пронеслась в голове мысль, что нехорошо так, хоть бы чуть-чуть взгрустнул, все-таки отец родной, но чего не было — того не было. Когда в обществе начались разговоры о появлении нетрадиционных пар, Антон начал шутить, что вырос в однополой семье — с мамой и бабушкой (услышал где-то, как попугай, ей-богу). Ни родственники по отцовской линии, ни сам этот человек, таскающий в себе ДНК Антона, ни разу не захотели узнать, как дела у Варвары, бабы Кати и маленького Антоши. И ни одна из женщин при мальчике не говорила гадостей об отце. Антон первый начал. Злился за всю их «однополую» семью. Когда вырос, а мама ушла на тот свет, бабушка тоже свою нелюбовь скрывать перестала. Они вообще оказались во многом схожи. Плотно пообедав и помыв посуду, Антон поцеловал старушку в макушку и юркнул к себе в комнату. Сказал: «Уроки сами себя не сделают, ты меня не отвлекай, ба». Сам же принялся разгадывать личность своего таинственного писаки. Письмо ведь на этом не закончилось. «Милый мой, я когда впервые тебя увидел, а то было почти два месяца назад, я ведь в чудо уверовал. Человек я, честно говоря, рациональный и не люблю такие броские слова, но это правда. Ты был тогда в тоненькой синей курточке, со своими друзьями шел из университета, а я так и замер. Красивый, молодой, светленький такой… Не пугайся только того, что скажу дальше, но я, Тошенька, раньше убивал таких мальчиков, как ты. А тебя и пальцем не трону. Ты теперь мое сокровище — на тебя лишь любоваться и не дышать…» Глаза у Антона в жизни так не округлялись. Херня какая-то, подумал он. Шанс, что пацаны над ним поиздеваться решили от скуки, перевешивал все на свете проценты. Раньше у них, конечно, таких жестоких шуток не водилось в компании. Если план был — запугать Антона, то миссию свою ребята выполнили. Сердце забу́хало. Он откинул от себя листы, будто прикоснулся к затхлой тряпке, схватился за телефон и принялся гневно строчить в беседу в мессенджере. Чат «го, насалатимся?» создал Денис — заключительный игрок в этой компании, — кажется, лет пять тому назад. На какую вечеринку они спешили, Антон забыл, зато хорошо помнил, что Сердюк (он же Денис) сходил с ума по треку группы Меджикул. — Признавайтесь, это вы, уроды, мне письмо подложили? — Тоха, чатик перепутал? — спросил Пашка. — Нихера я не перепутал! Он выслал фотографию. Никто не отвечал целых пять минут. У Антона, кажется, даже волосы от ужаса шевелились. А что, если правда не парни? А что, если он и правда какому-то маньяку приглянулся. Был бы рядом Денис, тот бы сразу нашел нужные слова. Он в компании играл роль местного будды — без лишних поводов не дергался, а если нужно, раздавал «чапалах» по справедливости. Антону же палец в рот не клади — дай понервничать да побеспокоиться о чем-то. Вот он и отрабатывал свойства своего характера. — Ого, дичь... это не я! — объявился в чате Стасик. — Клянусь! — А кто, если не вы? Типа, реальный маньяк? Антон засуетился по комнате, но она была такой маленькой, что хватало лишь на три шага туда и обратно. — Вась, я три часа читал, еще мельче можно фотку прислать. Это что вообще? — наконец, ответил в чате Денис. — Сердюк, да вы затрахали, — возмутился Антон. — Давайте серьезно или я в ментовку с этим пойду. — Так иди, это ж реально кринж какой-то. Че за маньячелла? Фу, еще и пидор. Финальная реплика принадлежала Паше. Пашу в компании, сначала за глаза, а потом уже и без стыда, называли «Скруджем». И если Антон отвечал за паникерство, то Паше можно было смело отдавать приз за брюзжание. Он был скупым и ворчливым. А еще, при любом удобном случае, готов был возмущаться о существовании «гомиков». Антон, покусывая сухую кожицу на большом пальце, наблюдал, как сообщения друзей сменяли друг друга, но нужного ответа в них совершенно не находилось. — Вот это аргумент, Паш, «еще и пидор». Там признание в убийстве если что. Тебе лишь бы до геев докопаться. — Ой, Стасик, а от тебя я ничего другого не ожидал. Тоха, я могу зайти через час. Го вместе заяву катать? — Пацаны, последний шанс признаться. Но никто так и не признался, поэтому выдохнуть у Антона не вышло. Он крутил-вертел таинственное и пугающее письмо. Убедился в том, что принадлежало оно мужчине, и адресатом не ошиблись: и внешность, и имя, и про университет — все в точку. «Честно признаюсь, инстинкты мои велят страшное. У меня и тело, и разум полыхать перестают, когда я человека лишаю жизни. Особенно таких юношей, как ты. Когда тела их, мягкие, хрупкие, в моих объятиях податливыми становятся. Но я себя, Тошенька, по рукам бью. Увидел бы тебя мертвым — я бы обезумел от горя, поэтому любуюсь со стороны. Не смею никогда приблизиться, разрушить тебя. Может, ты последний мой якорь в этой жизни? Может, образ твой, такого светленького, чистого, как ангела божьего, сможет меня исправить? Я ведь, Тошенька, и у врачей был, и в полицию сдавался. Бесполезно. Когда мое сердце заходится, я вспоминаю о тебе и успокаиваюсь. Говорю: ради Тошеньки надо остановиться, он бы никогда не одобрил такое. Прости меня, светлый мой. Чудесный мой. Прости, что не удержался и ошарашил. Мне хотелось хоть как-то прикоснуться к тебе, пусть лишь строчками. Постараюсь не очень тебя волновать. Ты учись, живи и радуйся каждому дню. А я буду тебя оберегать. Навеки твой, Каспа́р!» Пашке он написал в личные сообщения. Сказал, приходить не надо, сам разберется. Как разбираться на самом деле — он не знал, поэтому закинул письмо вглубь ящика письменного стола, что закрывался на ключ, залез под одеяло и постарался уснуть. «Вот проснусь, и никакого письма не будет. И все это лишь дурацкое воображение нарисовало», — подумал Антон. Уже через час, когда зарево еще даже не коснулось небес, он подорвался на ноги, впопыхах открыл деревянный ящичек, но письмо все еще лежало на дне. Крафтовый конвертик с его именем и буквой «А» в форме звезды.