Письма для синей розы

Ни в какую «ментовку» Антон не пошел. Ни на следующий день, ни через неделю. Рассудил так: если игнорировать это, оно уйдет. Вот «оно» и ушло. Прошла неделя, а за ней и другая. Конвертик лежал под старым Антохиным скетчбуком тех времен, когда он воображал себя любителем аниме. Тогда были ужасно популярны «Наруто» и «Тетрадь смерти», а девчонки в классе визжали от них. И хотя ни один аниме-сериал он так и не посмотрел, все равно ответственно калякал на каждом уроке лица милого мальчика Наруто, Лайта и даже Рюка, который давался труднее всего. Так у него и появилась первая настоящая девушка. И звали ее, как забавно, — Кира. Через несколько месяцев Антон понял, что любовь на лжи не построишь. Кира все углублялась и углублялась в персонажей, а ему стало так это неинтересно, что темы для разговоров себя исчерпали. И все, что осталось у Антона — разрисованный карандашом скетчбук и воспоминания о первом поцелуе в подъезде Кириного дома. Зимой, возле большой и горячей батареи. В чем был прав «мяньячелла» Антона — тот был действительно милым. И друг по переписке был не первым, кто отмечал «ангельскую» внешность. Поэтому после Киры, которая в отличие от Каспара и Лайта Ягами, не была убийцей, у Антона появилась Юля. А после Юли — Вероника. Ближе к окончанию школы все эти девчонки так замучили бедного Тоху, что он решил раз и навсегда: больше никаких отношений. Будет учиться, развиваться, на переводчика пойдет, потому что любит языки. Ничему из этого, конечно, не суждено было случиться, потому что баллы у Антона были так себе. Поступил он на «Гостиничное дело», а на втором курсе ему приглянулась Люба из потока. Сентябрь был на носу, он со своими друзьями — Стасиком, Пашей и Денисом (тот, что Сердюк, но вообще-то Сердюков) — проторчал все лето на улице, катаясь на великах, или бегая периодически по ночам из квартиры в квартиру на вписки. На одной из них так и встретил Любу. И завертелось ярче, чем в те месяцы улыбочек и переглядываний в аудитории на потоковых лекциях. — Тош, ты чего-то расстроенный. Все у тебя хорошо? Улыбка у Любы куда-то уплыла, хотя еще несколько секунд назад девушка рассказывала, как они с подружкой налопались в одном неплохом кафе, а затем под шумок сиганули оттуда, так и не заплатив. Антон поерзал головой у нее на коленях, задумчиво шевеля губами из стороны в сторону. Он и сам не знал, что на него за апатия нашла. Просто в последнее время навалилась какая-то усталость. — Слушай, Люб, ты же подружкам не разнесешь, если я расскажу тебе кое-что личное? Мимика у Любы сразу же исказилась. Темные острые брови собрались в кучу, губки из тонких превратились в маленькие варенички. Надулась. Ничего не ответила. Взгляд свой в сторону отвела и руку из Антоновых светлых волос вытащила. — Зай, ну не дуйся, — Антон потянулся за ее рукой, но наткнулся лишь на длинные когти, которые царапнули ладонь. — Ай, блин. Ну зай. Просто это для меня очень важно. — А «салатники» твои знают об этом секрете? Вот тут Антон почуял какую-то подставу. Надо отвечать честно или надо соврать? За какой ответ ему точно прилетит? Пока он думал, разглядывая приятные черты лица и носик картошкой, Люба уже сама все поняла и стиснула в пальцах сосок через футболку. — Ай, да Люба, ты че, блин!!! — завопил Антон, уворачиваясь. — Значит, им ты можешь все растрепать и не боишься, а как меня под сомнение ставить — так сразу. Вот скажи честно, это потому что я девчонка? Мы априори сплетницы, да? Отпрыгнув к краю лавочки и потирая несчастный, ни в чем неповинный сосок, Антон уставился на девушку так злобно, как только мог. Но она тоже не давала расслабиться. В конечном итоге Антон осознал: лучше уж признать, что не прав, иначе такими темпами ни девушки, ни сосков у него не останется. К секрету он, конечно, перешел не сразу. Сначала извинялся сто лет, потом ластился к ней, в итоге поцеловались. Долго, медленно, так сладко, что Антон даже забыл о своих принципах: нельзя шастать по людным местам и предаваться плотским утехам. Для этого есть квартиры, вписки и киношки. Уже провожая Любу до дома, он решился. — Короче, это очень странная история. Мне, типа, пару недель назад письмо пришло от какого-то мужика. Написал, что, типа, обожает меня, следит за мной и все такое… Типа, «я тебя не трону, не ссы, буду телохранителем и немножко подрачивать на твой светлый лик». Было жутко неловко, он пытался найти нормальные слова, но словарный запас скатился до уровня неандертальца. Или просто Пашки. То и дело Антон потирал свою шею, пинал травушку и отпускал смешки. А Любе вот ситуация смешной вовсе не казалась. Она как грозная воспиталка сложила руки на груди, от чего ее груди, кстати, сразу стали пышными и Антоха залип, и уставилась на него. — Чего? — хохотнул он. — Ты такая соблазнительная, капец. — Антон, не смешно. Ты сейчас правду рассказал? Пришлось стереть с лица эту ехидную улыбочку и кивнуть. — Ужас какой. Тош, а что еще писал? Ты бабушке говорил? — Да конечно, чего я ее пугать буду. Сам разберусь, — отмахнулся он, срывая колосок и прикусывая зубами. — Ну писал… говорит, что он вообще-то убийца. Типа, таких же, как я, мочит, но меня не станет. Особенный, святой для него какой-то. Хрен знает. — И ты молчишь? — Люба схватила его за предплечья и встряхнула. — Тош, надо в полицию звонить. Он прям наблюдает за тобой? Что, и сейчас? — Возможно, — пожал он плечами. Девушку это ни разу не обрадовало. Такой ужас на ее лице пронесся. Тоха тысячу раз пожалел, что сказал. Теперь точно бросит, чтобы и ее этот Каспар не кокнул. — Да не ссы ты, Любаш, — улыбнулся Антон своей клыкастой улыбкой. Он закинул руку на плечи девушки, крепко прижал к себе и повел в сторону дома. — Тебе-то ничего не грозит. Он по мальчикам, смекаешь. И я, хочешь, буду до самой квартиры вести, чтобы ты не боялась? Люба вывернулась из хватки. Снова-здорова, что в этот раз он не так сказал? Антон развел руками, вопрошая ответ на свой немой вопрос. И ничего толкового не получил. — Думаешь, я только за себя переживаю? — фыркнула она. — Тут до дома пару шагов, я сама дойду. Пока, Антон. — Лю-ю-юб, а я думал, что мы часик-другой у тебя побалуемся? — Сам себя побалуй. Антон жалобно проскулил, но девушка так стремительно дала деру, что уже вряд ли бы услышала. И поплелся он домой, злясь на себя за язык без костей и на своего маньяка, что всю малину ему изгадил своим письмом дурацким. Через пару дней они с Любой уже сидели в рекреации перед парами и противно няшкались. Противно — это по мнению Стасика. Вообще-то Антон знал, что «противно» ему только из-за того, что он тоже ждет своего часа. Какой-нибудь всепоглощающей любви и безумств. Таким уж был Стас — всегда приносил девочкам вкусности, одной даже куртку одолжил в ливень, так и не забрал. И пацанов своих не обделял — побывает за границей с родителями, тащит подарки оттуда каждому. Но больше всего внимания из оставшейся тройки доставалось Паше. Причин было несколько. Во-первых, Пашка и Стас учились в одном классе — пока Антон учился в параллельном, а Денис вообще в другой школе. Соответственно, они были ближе всех друг другу. Во-вторых, у Паши и Стаса мамы в далекой молодости были подружками. Так что на роду было написано этим двоим приклеиться друг к другу. Но вот чего ждали и Антон, и Денис — когда-нибудь Стасик психанет и перестанет таскаться везде за Пашкой. Ну потому что людей просто так «Скруджами» не называют. Мандеть он любил без остановки: все ему не так, все ему не то. И Стасик к нему со всей нежностью и заботой, а тот фыркает и «гомиком» вечно обзывает. Когда все они еще в школе учились, на одной из гулянок, Паша так и сказал: «Стасик, да ты у нас «пидорасик» походу. Только ко мне притираться не смей. Ты мне как брат, но и переебать по хребтине смогу». Стасик тогда еле слезы сдержал. Развернулся и ушел. Наверняка всю дорогу ныл. И не делало его это никаким «пидорасиком». Антон тогда подумал, что был бы у него человек, о котором он так заботился — тоже бы заревел от обиды. Закончилось все тем, что Денис сам «переебал по хребтине» Пашке. И тот даже не сопротивлялся, видимо понимал, что наговорил лишнего своему лучшему другу. Уж неизвестно как они помирились, но Антон отметил, что уже на следующий день Стасик снова сиял и висел на шее у Пашки. Больше Стасика никто не обижал так серьезно, но «пидорасиком» все-таки называли. Это такая особая форма любви у пацанов.

***

Жизнь у Антона заиграла новыми красками. В учебный год влился сразу с девушкой, друзья его были всегда рядом, да и предметы на втором курсе стали интереснее. Он загорелся новой идеей — надо добивать институт до конца. Только пятерки получать, а за неудачные экзамены на первом курсе потом поболтать в деканате. Красный диплом — дело хорошее, не лишнее. Антон серьезно задумался: раз так нравятся языки и мысли о путешествиях покоя не дают — будет развиваться как туроператор. А потом, может, свое собственное агентство откроет. Может, даже и не в России. Любонька слушала о его планах с интересом, но призналась, что сама о другом мечтает. Она хотела выучиться и стать специалистом по международной безопасности — родину защищать от мракобесов всяких. То-то она такой защитницей для всех пыталась быть. У Любы все было просто: пиши заявление в полицию. Сама на халяву в ресторанах ела, нарушала общественный порядок, зато других готова была сажать налево и направо. В целом, Антону это никак не мешало. Пусть топит за что хочет — главное, в быту она хорошая: супчики готовит отменные, да и в постели Антону подышать не дает. Инициативная, гибкая. Грех вообще жаловаться. Да и кто знает, как оно сложится к окончанию ВУЗа? — Мы будем как в дурацких фильмах, типа: ты первая клади, нет ты-ы-ы-, — хохотнул Антон, кивая попутно бабушке и разуваясь. Бабуля, кажется, уже привыкла, что Любонька ее внуку даже домой спокойно зайти не дает. Только расстались — и уже звонки. Сам-то Антон не противился, но иногда жрать хотелось уже невыносимо, а Люба все рассказывала и рассказывала, как одна подружка сохнет по бывшему три года, и как в сериале бабы-дуры выбирают хмырей, вместо того, чтобы карьеру строить. Так-то оно так, да только Антону бы про свою жизнь подумать. — Ну и дивчина у тебя, болтушка окаянная, — хмурилась бабушка, пока Антон хлебал борщ, как будто несколько недель еды не видел. — Да, ба, хорошая она. Вот сама увидишь однажды, — юшка не тем горлом пошла, Антон закашлялся, покраснел весь. — Ну куда, куда спешишь. Антоша! Катерина Семеновна подскочила к внуку, несмотря на немолодые годы, и давай хлопать по спине. Силища у нее была, конечно, — любой мужик позавидовал бы. Так что Антон вместе со своей юшкой чуть и органы внутренние не выкашлял. — Да ты меня убьешь так, хорош, ба! — А нечего мне тут помирать! — хмыкнула бабушка и отошла к холодильнику. — Антош, голодный ведь, может, давай тефтелек? С кепчуком ой, как вкусно! — Баушка, ты чего у меня такая, — он покачал головой, пытаясь скрыть улыбку, — не «кепчук», а «кетчуп». — Ой, отвали, моя черешня. Антоша, четыре класса церковно-приходской школы. Я щас как начну у тебя спрашивать: ты целину поднимал, холера такая? А в войну жил? У бабушки, иди посмотри, сколько орденов да медалей. Вот что, непутевый ты, важно. Кому твои кепчуки сдались. И суп-то больше не пошел Антону. Обидел бабушку своим характером нудным и прогрессивным. Женщина стянула фартук, повесила на крючок и вышла из кухни. Тоха как оплеванный сидел. И правда ведь, что такое «целину поднимать» только по телеку слышал и от бабушки. Даже не знал, что такое «целина» и нахрена ее вообще поднимать. А слово «война» для него ассоциировалось только с игрой Call of Duty и школьной надписью на доске на 9 мая: «Пусть не будет войны никогда!» В его роду были исключительно сильные женщины. Волевые, стойкие. И за семью свою они готовы были все отдать. Ему самому, амбалу, в начале года целых двадцать лет исполнилось, а до сих пор у бабушки на шее висел. Борщ он, конечно, доел, но потом поплелся виновато в гостиную. Бабушка сидела у телевизора, распутывала пряжу и шаталась в кресле-качалке. На Антошу и глазом не повела. — Бабуль, ты это… — Ой, етить твою мать, да что ты меня все пугаешь! — разматюкалась бабушка, теряя клубок. Антон его тут же подхватил и опустился на пол рядом с ее коленями. — Ты это, прости, я ж прикалываюсь просто. Не хотел обидеть. — Антош, ты заболел что ли? Напугал меня просто, чей-та я на тебя обижалась бы. Смотри, этот, сериал мой про убийц начался. Иди-ка, чаю завари скорее. Он посмотрел сначала на бабушку, потом на телевизор. Вот же женщина — никакого в ней злопамятства. Совершенно точно, мама в нее пошла. Бабуля, правда, сквернословить любила, хаять всех подряд, но вот на близких держать обиду — черта с два. Антон поднялся с пола и пошел на кухню. В коридоре заметил, что ботинки так набекрень и оставил — начал поправлять, а на тумбочке новая стопка почты. Нервная волна пронеслась по всему телу. В прошлый раз все закончилось очень плохо. Когда письма были отсортированы, он снова уперся взглядом в крафтовый конвертик. Если бы бабушка не окликнула, поторапливая его с чаем, так и простоял бы неизвестно сколько. Как только задачи его были закрыты, он заперся в комнате и открыл новое письмо. Пальцы под бумагой дрожали. Снова эта буква. Снова тот же почерк. «Здравствуй, Тошенька! Не сдержался. Пишу тебе снова…».