Письма для синей розы

У Паши было несколько важных первых воспоминаний из детства. Одно из них — это лето в маленькой однушке. Стояла жуткая духота, окна были нараспашку, тюли ходили ходуном, и мамины светлые волосы раскачивались от сквозняка туда-сюда. Она гладила лучший папин «аутфит» из белой футболки с тремя пуговичками на воротнике и белых брюк. В тот день они собирались на настоящий совместный поход в парк развлечений. Дальше воспоминания шли обрывками: Пашку раскачивают на руках, папа выигрывает для него водяной тетрис с колечками, ночная прохлада и джинсовая курточка на размер больше. Еще одно воспоминание — Пашка сидит под дверью кухни, обнимая свои колени, плачет и слышит, как папа кричит на маму. В тот день Паша притащился домой из садика с очередным фингалом от мальчиков из старшей группы, и теперь папа запрещал маме водить его на рисование. — Ты что тугодумка такая! — кричал папа. — Не видишь, что мы соплежуя растим? Это только садик начался, а его уже шпыняют по углам. Ты что, хочешь, чтобы моего сына, моего наследника в школе в барсуки приписали? Тогда Паша и половины слов не понял, но точно знал, что он сделал что-то неправильное. Ему было страшно, когда мальчишки шли гурьбой. И почему на него? Что он сделал такого, чтобы каждый божий день страдать от тумаков и присвоений его игрушек? Возможно, так плохо рисовал, что все его за это возненавидели. Папа говорил, что проблема, действительно, заключалась в рисунках. Папа — взрослый, и ему нужно было доверять. Паша верил папе всю жизнь. Когда тот отправил его на футбол, когда доставал ремень и хлестал по заднице так, что в школе мальчик едва мог удержаться от слез. Ужасно больно было садиться на стул и терпеть пять-шесть раз по сорок минут. Паша верил папе, даже когда в восемь лет увидел, как мама зашла на балкон и больше не вернулась домой. Ее закрытый гроб постоял у подъезда какое-то время, а потом красную коробку, обшитую мягким красивым бархатом опустили под землю. Паша верил папе, когда тот говорил: «Ты же понимаешь, что она сама это вытворила? Я тут ни при чем». Но ведь мама, перед тем, как выйти на балкон, так сильно поругалась с папой. Паша слышал шлепки, хрусты и крики. Папа и мама были очень пьяными в ту ночь. И если мама любила его больше всего на свете, как же она могла взять и уйти вот так, оставив сына один на один с тоталитарным режимом в маленькой однушке? Но все это лишь звучало ужасно. Папа ведь, по итогу, оказался прав. Паше нравился футбол. Он из кожи вон лез, чтобы услышать похвалу тренера, чтобы забрать домой если не «Золотой мяч», то маленький кубок или медаль. Садик закончился, и в школе его уже никто не доставал. А если пытался — за не самый высокий рост или тощее телосложение, — то он научился давать отпор. Со временем подрастающая футбольная звезда стала чувствовать себя гораздо увереннее. В школе, в команде, перед друзьями. Но весь Пашкин нарциссизм и разболтанность исчезали вместе с тем, как он переступал порог дома. Рядом с отцом он должен был держать марку. Единственный на свете человек, который видел Пашу в разных настроениях, был Стасик. Маленький, щупленький мальчик, навязанный Паше в детстве, потому что мамы — подружки. Но вынужденное таскание друг за другом начало приобретать краски. Однажды Паша увидел, как взрослые мальчишки поджигали тополиный пух. Ему тоже хотелось. Страшно было стянуть спички у папки — потом снова бы задница вся отбитая была, и он начал подстрекать Стасика. Тот ломался всю прогулку. Отказал. И Пашка уже забыл о «тополиной операции», но на следующий день мальчик отвел его на прогулке в сторонку и показал карман, в котором ютился коробок спичек. В тот день Паша понял, что Стасик с ним и в огонь, и в воду. К недовольству отца, Стасик продолжал приходить в гости даже после смерти мамы и, казалось бы, перечеркнутой дружбы двух семей. Но теть Оксана — мама Стасика — убедила Пашу, что никогда не оставит его и он сможет в любой момент обратиться к ней за помощью. Кстати, добрые светлые глаза теть Оксаны чуть не вытащили однажды наружу правду о смерти мамы. Но Пашке стало страшно, что его отдадут в интернат, поэтому смолчал об увиденном. Про интернат ему рассказал отец. Четко и по факту: «Если будешь болтать лишнего, что мама и папа ругались, знаешь, что будет? Меня заметут в тюрягу, а тебя в интернат. А там одни бездомные молокососы, которые тебя быстро опустят. Знаешь, что с опущенными бывает?» Тут Паша дослушивать до конца не хотел, поэтому кивнул. Он за детство достаточно слышал блатных папиных разговоров про «петухов» и «дырявых». Как будто их, авторитетных, только такие вопросы и волновали. Когда у Пашки случился юбилей — целых десять лет — их с папой жизнь столкнулась с новым трамплином. Отец потерял свой нелегальный бизнес. Отжали, по-русски говоря. Оказалось, что безденежье — это лучшее, чем могло все закончиться. Если бы папку пришили — жизнь Паши тоже пошла бы под откос. А так был кров и какой-никакой родной человек рядом. К удивлению обсуждающих их соседей и дальних родственников, отец не спился и не превратил дом в клоповник. Он погоревал несколько месяцев на остатки былой роскоши, а затем устроился обычным охранником. И всю оставшуюся жизнь — почти двенадцать лет — так и проработал в районном универмаге. Колотить Пашку силы закончились через четыре года. Может, просто понимал, что парень растет и рано или поздно сможет ответить. Разговаривать тоже стал реже. Единственные нравоучения, которые крутились как заевшая болванка после нескольких рюмок водки — грубые и мерзкие фразы, мол, Пашка теперь всю жизнь будет ему должен. За то, что отец его растит, хотя «шлюха-мать» кинула их обоих. Пашка обязан был выбить стипендию в университете. Обязан был поступить в престижный футбольный клуб и финансово благодарить папашу всю оставшуюся жизнь. А до тех пор — он не имел права транжирить бюджет, потому что взносы на футбол были фантастическими. Только холодные голубые стены маленькой комнаты видели, как Паша обливается слезами от бессилия. Как он падает замертво после тренировок, как смотрит на фотографию матери в стеклянной рамке и шепчет: «Ненавижу тебя. Ты бросила меня на этого урода. Воскресла бы ты и сдохла еще раз». А потом он бил себя по лицу, потому что больше чем мать, он ненавидел самого себя. За трусость, за слабость, за то, что позволил всему миру поверить, что его мать — кукушка-суицидница, которой было плевать на семью. Он ненавидел ее, только потому что любил сильнее всех на свете. Только потому что вспоминал, как незадолго до смерти она обещала, что они сбегут от отца. Но когда Паша выходил из своей комнаты, он превращался в послушного хмурого сына. А когда выходил из подъезда и видел три самых противных, но таких дорогих лица — Стасика, Дёсика и Антохи — сразу расплывался в наглой улыбке и превращался в Скруджа. Хамоватого сердцееда, скупого на нежность и добродушие. Рядом с друзьями Пашка был на семьдесят процентов настоящим. И это было очень много для него. Он мог позволить себе шутки про неблагополучную семью, про пиздячки от отца, мог побухтеть о том, что бабам нельзя доверять… да и вообще много о чем побухтеть. Но признаваться в том, что все эти темы для него на самом деле травмирующие и неприятные — нет. Никогда. Если вернуться к Стасику — он знал Пашу на восемьдесят процентов. Порой это серьезно напрягало. Для комфортной жизни было желательно вообще никому не открываться, иначе все пошло бы по женскому половому органу. Но ведь Стасик был другом, который ради него украл спички и поджег тополиный пух. Как можно было не открыться хотя бы на сантиметрик больше, чем другим. Паша позволил себе две вещи: рассказал, что жутко скучает по маме и что отец его пиздит не метафорически. Этого было достаточно, чтобы протиснуться в сердце Стаса. А иногда и, глубокой ночью, бесшумно протиснуться в его дом, лишь бы на батю не нарываться. У Стасика дома было потрясно — всегда куча еды, самые навороченные гаджеты, клевые шмотки. Пашке, по доброте душевной, доставались старые телефоны Стаса — теть Оксане он вешал лапшу на уши, мол, потерял, — какая-то новая одежда, потому что Стасу не нравился мрачняк, а родители покупали. Наверное, по этой причине батя Паши не перечил их дружбе. Жидом он был страшным, а появление богатенького друга у сынка решало добрую половину финансовых подростковых проблем. Иногда и сама теть Оксана была инициатором этих благотворительных акций. Но дело вовсе не в этом. Паша проникался Стасом не за шмотки и мобильники, а за то, что тот не задавал лишних вопросов и позволял быть чуть больше собой, чем со всеми остальными. Когда Пашке было совсем хреново — Стасик молчал. Просто сидел рядышком и наблюдал, как тот колотит старую боксерскую грушу посреди комнаты. Окончательное расслабление и спокойствие рядом Паша почувствовал в пятнадцать. Напился страшно, позвонил другу в ночи и вытащил на улицу. Они гуляли по району до самого рассвета. Дошли до реки, уселись на берегу и бросали камни, пока руки не устали. И когда первый луч коснулся горизонта, Паша уронил голову на колени Стаса и тихо заплакал. Они ни разу не заговорили об этом. Стасику хватило ума не напоминать Паше о его слабости. Все хорошо было, только отцовские странные фразы наводили лишнюю смуту. Паша смотрел на Стасика и так, и эдак, и не понимал, что задевало батю. Одевался друг модно, потому что родители могли себе это позволить. Уши проколол — по той же причине. Подумаешь, не любил спорт и был обходительным с окружающими. Антон тоже был из этой категории — весь такой ангелочек, бабушкин любимчик, однако ему это никак не мешало заводить подружек. Все изменилось в ту странную ночь киномарафона. Пашка сам не знал, на кой черт устроил Стасику эту проверку на вшивость, но хотелось что-то доказать. Пьяный мозг не рассчитал, что конкретно. Достали Пашу эти отцовские блатные баллады. — Не знаю, куда твои Усмановы ненаглядные смотрят. Превратили Стаса в девку какую-то. И знаешь, откуда это? Пацан должен расти как пацан! Надо было его на футбол, на бокс, в хоккей — и был бы он нормальным, — хлюпая ухой, бормотал отец. — Да нормальный он, чем не нормальный? — Чего-о-о? — зарычал батя, швыряя ложку в сторону Паши. — Нормальный? Совсем разницу растерял между нормальным мужиком и этим пидорасиком? Пашка затих. Поднял ложку с пола, послушно вымыл и положил на стол к отцу. Собирая расплесканную по полу уху, он деликатно добавил: — Пап, клянусь, он не из этих. Если бы был, я бы с ним не дружил. — Дружил-не дружил, мне начхать! Главное, чтобы ради интереса не начали очко друг другу на прочность проверять. Узнаю — убью суку. Не посмотрю, что ты мой сын — семяпроводы обоим поотрубаю. За такое и тюрягой не побрезгую. Таких жестких разговоров было не много, но они были. В остальные дни отец, особенно в присутствии Стасика, старался быть тише и спокойнее. Всего лишь просил не закрывать дверь в комнату и на ночевки спать в разных постелях. Паша хотел проверить Стаса и увидеть стояк другана на обычное, человеческое порно. Вот и все. Собственно, чего хотел, то и получил. Стасик оказался нормальным — все у него там торчком было от фильма, в котором красотку пороли. Но вот к чему Пашка точно был не готов — к реакции собственного тела. Когда он начал лапать Стасика, это должно было оказаться забавным, а не приятным. Когда Стасик неуклюже и неумело поцеловал его, это должно было оказаться омерзительным. Пашка не был девственником, чтобы так возбуждаться. Он занимался сексом целых четыре раза, и никогда его «перец» не реагировал на парней. А тут ласковые руки Стасика, его испуганный и невинный взгляд, губы эти мягкие. Он подумал, что прямо сейчас готов принять любое наказание, но попробовать еще раз. Наверняка ему просто показалось. Кожа электризовалась от каждого касания. Тереться о своего лучшего друга членом оказалось невыносимо приятным занятием. А потом ужас хлопнул по нему с такой силой, с какой мышеловка щелкает по несчастной мышке. Паша не знал, почему его смех пробрал. Что-то на грани истерики. Сразу батины слова всплыли, представил, как ему кухонным ножом отрубают «болт» вместе с яйцами. Вот и славно, что Стасик в ту ночь убежал. Скорее всего, ему тоже стало страшно или противно. Пашка был бы счастлив, если бы и страшно, и противно сразу, потому что иначе обоим пришла бы «похоронка» из будущего. Думать о случившемся не хотелось. Иногда казалось, что Паша это просто выдумал. Напился и выдумал. Но Стас выкидывал что-нибудь типа улечься на плечо или обвить бицуху аккуратными пальцами, и Пашку словно простреливало ударом молнии. Эти ощущения вызывали трепет, а трепет вызывал очередную порцию ненависти к себе. Бракованному, отработанному шлаку. Пашка уверял себя, что это все последствия воспитания без матери. Потому что Стасик был таким заботливым и ласковым, какой должна была быть для Паши мать. Правда друзья его тоже не были последними мерзавцами — Денис проявлял заботу, Антошка проявлял тактильность, но что-то от их «материнских» повадок у Пашки пенис не отплясывал чечетку. В итоге вышло то, что вышло. Под натиском папкиной закалки, под упертым желанием никогда и ни с кем не сближаться, Паша решил, что он не хочет жить неправильно. И не должен, и не имеет права. Следующие пять лет он посвятил себя мыслям о спорте. Правда, тяжело было бегать от самого себя. Очень тяжело. Особенно когда Стасик ошивался рядом. Паша никому не сказал, но спортивную стипендию предложили сразу на двух специальностях «Гостиничное дело», куда поступили Стас и Антон, и «Менеджмент», который просто звучал презентабельно. Выбрал второе. В школе все было так напряжено, потому что они со Стасиком регулярно были вместе, а вот в университете — Бог свидетель, Пашка так думал — было бы все иначе. А решил он так, потому что случился в его жизни трагичный выпускной, разрушивший все окончательно. Пашка же толкал Стасика в девичьи объятия, лишь бы тот выкинул из головы своего опустошенного, никчемного друга. Дотолкался до такой степени, что Стасик заебался быть не собой и прыгнул в омут с головой. Точнее, прыгнул в кровать к какому-то ублюдку. А как еще о нем должен был думать Пашка? Стасик — нежный, добрый и ласковый, таким грех не воспользоваться. Паша берег его от собственного греховного тела, а в итоге только облажался. Когда с мягких, бантикообразных губ Стасика сорвались эти слова: «Делюсь новостями: я не девственник», Пашку сначала парализовало. Отчего-то так сердце заходилось. Наверное, выпил лишнего. Потребовалась целая минута, чтобы он смог собрать себя воедино и поздравить. Но сюрпризы на этом не кончились. Правда за правдой: не девственник, не с девушкой, его зовут Игорь. Игорь. Пашка знать не знал, кем был этот человек, но уже хотел его раздавить. Потому что посмел тронуть то, что где-то в глубине души принадлежало Паше. Помнил ли он, что забрал первый поцелуй Стасика? Каждую минуту, смотря на эти губы. Даже помнил, как оно ощущалось тогда. А теперь… все было испорчено, покалечено. Стасик в миг перестал быть светлым и теплым. Его рот извергал чудовищные фразы вроде: «Мы кувыркались с ним дай бог». Поцелуй на улице возле стадиона был похож на отчаянное прощание. В нем еще хранилась искорка настоящего, милого и робкого Стасика, но уже в институте, провернув эту тему снова, все вышло иначе. Стасик стал более уверенным. Он четко обозначал границы, не ластился и будто только позволял себя целовать, не вкладывая в их пьяную интрижку ничего того, что было раньше. Когда Паша был готов впервые перешагнуть черту и попробовать хотя бы подрочить друг другу, Стас не позволил. От него веяло суровым Антарктическим морозом. — Что, бережешь себя для кого-то особенного? — хмыкнул Паша, продолжая покрывать шею друга пьяными и мокрыми поцелуями. — Мне казалось, ты на выходных уперся из клуба с каким-то левым челиком. — Это тебя не касается, — прошептал Стасик, откидывая голову назад и подставляя себя под поцелуи. — Если я… сплю с кем-то… Это не значит, что я должен дать и тебе. — Конечно! — хватая Стасика за челюсть и вдавливая в поцелуй, пропыхтел недовольно Паша. Он отстранился, но продолжил вылизывать его набухшие губы. — Ты приличный молодой человек. Не ты же сливался только на прошлой неделе целых четыре раза. Стасик прервал ласки, упираясь руками в голую грудь Паши. Тот нахмурился, возмущенный незавершенным делом. — Давай-ка обозначим, да? Ты со скольки лет продавливаешь чужие матрасы? С пятнадцати? И за все эти годы ни разу не был в отношениях. Может, заведем блокнотики и посчитаем количество партнеров каждого? Ну раз уж ты мягко пытаешься меня к шлюхам приписать. — Стас, че за? Не пытался я… Просто сказал, что… Не знаю. В чем смысл прикидываться недотрогой, когда ты уже вообще не тот. И как только прикусил язык, до него дошло, что это, пожалуй, очередная их последняя ночь пьяных поцелуев. Стасик так разозлился, собрал чужие раскиданные вещи и выставил Пашу за дверь. Спать в зале. Пашка не ушел. Присел на пол, облокотился на дверь, чувствуя нутром, что Стасик тоже сидит по ту сторону. — Я вечно несу какую-то херню. Мог бы и привыкнуть. — Мог бы хоть раз не нести херню. — Стас… — Паш, все. Иди уже спать. Пашка замолчал. Стиснул пальцами стрекочущие виски и зажмурился от боли. И уже не знал даже, где болело больше — в голове или душа ныла в тысячу раз сильнее от того, что Паша из года в год не изменял себе. Все еще чего-то боялся, хотя больной батя, кроме как изрыгаться гадостями, уже ничего не мог. Казалось бы, по ту сторону сидел парень, который значил целый мир, но Пашка тысячу раз за прошедшие годы набирал в легкие воздух, чтобы сказать, предложить, попробовать, но… этот воздух выскакивал наружу, а за ним ни одного словечка. — Стас… ты же знаешь, что… ну, очень много значишь. Для меня. Много значишь для меня. Возле двери что-то зашуршало, а затем отчетливые шаги начали удаляться вглубь комнаты. Это не то, чего ждал Стас. И любая херня, сказанная вокруг «люблю и хочу» — значила ровно пустоту. Паша кивнул тишине, поднялся и ушел спать. Спустя еще один год, под бой курантов, Паша попал в сказочную атмосферу. Только он и Стасик. Они вместе накрывали на стол, перешлепывались полотенцем по заднице, веселились, смеялись — и впервые Паша ощутил себя дома. Как будто не было тысячи и одной ночевки у Стасика без родителей или общих праздников. Нет, это было иное ощущение. Он правда забылся. Сложил голову на твердой, но теплой груди друга, прикрыл глаза и попал в рай. Он просто готов был умереть в эту самую счастливую минуту, потому что не знал, как двинуться дальше. Что делают обычно люди, которые хотят сказать «будь моей семьей, стань моим домом»? Паша бы в жизни не произнес таких слов, но ощущал именно это. И, может, единственный доступный язык был — секс. Через него можно было рассказать о безразличие, скуке, желании, страсти. Стягивая со Стасика и себя футболки, Паша взглядом, телом, поцелуями буквально кричал: «Стас, пожалуйста, я хочу остаться. Услышь меня. Я хочу, но до ужаса боюсь». Но читать чужие мысли прерогатива экстрасенсов, медиумов и иже с ними. Стасик не относился ни к одной из категорий, а потому и начал ставить свои условия. Он хотел конкретики, которую Паша не умел рождать. А Паша хотел, чтобы все и так было понятно. По ощущениям он прыгнул выше головы, целуя с такой жадностью, как никогда еще не целовал. Почти с отчаянной мольбой. — Тебе обязательно все портить? — Портить? — лицо Стаса надо было видеть. Да он обалдел. И зачем только Паша кинул эти неудачные слова. Кому он вообще это говорил? Может, самому себе, потому что из года в год только он все портил. Оттягивал момент, когда Стасик устанет быть всепонимающим и принимающим. И Стасик устал. Он выкрикивал столько гадких и обидных слов. Вопил, что ненавидит Пашу, и у того окончательно сердце остановилось… Если бы Паша не ушел, то дал бы Стасу надежду. Но этот дуралей не заслуживал столько ждать и любить, а потом получить Пашу лишь на короткое мгновение. Потому что Паша не изменился. В его голове все еще звучала какофония из «не надо никому доверять» и «отец приготовит из вас фарш». Он лучше бы утопился в слезах своего друга и, кажется, любимого человека, чем обманул бы ожидания. Стасик переживет это дерьмо. Он сильный. Он найдет того, кто залечит все эти уродливые раны в душе.

***

Следующий раз, когда Паша понял, что не просто влюблен в Стаса, а любит его — по-настоящему, всем сердцем, когда увидел ссадины на теле Антона. Еще одного лучшего друга. Увидел, что происходит в жизни близких людей, пока он закрывается от них. Пока убеждает, что ему лучше отсидеться тихонько в одиночестве и не подпускать близко тех, кто называл его другом, частью «салатников». Паша закрутился в зарождающейся рефлексии, которую он никогда еще не наблюдал за собой. Что он знал об Антоне на самом деле? Что тот жил с бабушкой, ничем особо не интересовался, хорошо ладил с девчонками. А что один из его лучших друзей чувствовал, когда потерял маму? Хотелось ли Антону хоть раз поговорить с тем, кто тоже прошел через потерю родителя? И что насчет Дениса? Он определенно точно был таким же фанатиком своего «айтишного» дела, каким был Паша по части футбола. Почему они были столько лет бок о бок, но только лузгали семечки и ходили на разборки? Он вырос вместе с этими людьми и нихрена о них не знал. Лишь весело проводил время и периодически поддакивал, когда кто-то затевал разговор за «жизу». Впервые за полгода молчания, Паша увидел Стасика тем же самым Стасиком, каким он был всегда — робким, чутким, сердечным. Он так заботился о Тоше. Не умолкая обсуждал с парнями варианты реабилитации, сидел на телефоне с родителями, выискивая нужных людей и прокуроров, которые бы точно не похерили это дело. Паша наблюдал и… это все, что он мог сделать. Уже было слишком поздно. Причин сразу несколько. Первое — Стасик поставил условие, которое Паша не имел никакого морального права нарушить. Он ушел и бросил его, беззащитного и задыхающегося от слез. Второе — Стас уже с кем-то встречался. Не просто трахался, а встречался. Об этом поведал Денис незадолго до событий с Антоном. — Стас уже познакомил тебя со своим парнем? Пашка едва алкогольный коктейль не пустил носом. Сидели себе в клубе, никого не трогали, просто отдыхали. — Нет. А должен был? — Да я хрен знает, пацаны, у вас все слишком сложно, — пожал плечами Дёсик. — Вообще-то он не то чтобы прям смотрины устраивал. Мы случайно в рестике пересеклись. Ну я сразу понял, че за перец. Он в Сториз частенько мелькал у Стасика. Ну такой, темненький, прическа как у Бибера в молодости. — Я ебу, какая прическа у Бибера в молодости, — фыркнул Паша, сделал пару глотков и потупил взгляд в пол. Денис врубился, что тему выбрал не лучшую для вечерних посиделок. Он стянул свое тело пониже, чтобы Пашка его заметил и натянуто улыбнулся. Сопереживания — не лучшая сторона прагматичного дружищи. — Ты как? Слушай, ну я не знаю, о чем говорить можно, а о чем нельзя. Вы хоть обозначьте как-то. Если во френдзоне какой, то… Бляха, да я не знаю. — Да забей ты, Сердюк, — хохотнул Пашка, разряжая обстановку. — Мы сейчас хуже общаемся, но если он счастлив, то… окей, я буду только рад. Не заслужил Денис, конечно, такого жуткого вранья к своей персоне. Как только они решили двинуть по домам, Паша заказал такси в другой клуб. Долго изучал обстановку, смотрел на ряженых парней уставшим взглядом, но в итоге закончил вечер так, как планировал — первым сексом с мужиком. Паша был на таких бровях, что утром не понял, в каком году находится. Собрался, оделся, проверил ощущения в заднице — нет, его никто не трахал, это точно — и двинулся домой. В следующий раз он решился возлечь с парнем в тот самый день, когда навсегда попрощался со Стасиком. Когда выскочил из аэропорта таким злым и несчастным. Потому что потерял уже… ну все, что можно. Казалось, что дело за малым — похерить и дальнейшую жизнь. И если бы в ту ночь, когда он отвечал яростными толчками в чужую задницу на крики: «Сильнее! Давай, футболистик! Дери сильнее!», ему кто-то сказал, что история со Стасиком не закончилась… Если бы ему кто-то об этом сказал, он бы никогда больше не прикоснулся ни к одному телу. Он бы ждал и любил.