Веет сыростью и смертью

А давай мир свернём

Феликс твёрдо уверовал в собственное решение. Считал его важным, взрослым. Шептал под нос заговор на удачу придуманный перед сном и тихо крутил ложкой в тарелке. Феликс позвякивал мыслями. Хёнджин стал другим. А возможно стал тем, кем был всегда. Говорить точно нельзя. По кратким мыслям понималось — Хёнджин был ребёнком. А дети, как многочисленно повторял он под нос будто в каком-то забвении, были злыми. Трубочка от яблочного сока погнулась. Феликс немного забылся. Прокусил насквозь. Он тоже был злым? Старик говорил, что он светится здесь, что он единственное солнце. Соврал? Возможно. На улице дул ветер. Гнул деревья гоняя птиц. Облака проплывали с некоторым торможением. Будто им мешала наложенная тьма или у Феликса пошли глюки. Если стоять у берега, то можно утонуть в метровых волнах. Отморозить сердце или мозг. Если стоять у берега, то можно наткнуться на Хёнджина. Солнце тонуло в небе. По улицам в обыкновенно холодной тишине бежали парни похоронившие птичку не в лесу, а за домом. Те, что почти похоронили Феликса. Фонари не светили, был день. Холодный и мрачный день. В такой темноте стоило бы их включить. На небе спиралью скручивался весь космос. Образовывал невидимый смерч и уносил души. Хёнджина, жаль, не заберёт. А те, кто был выше всех, те, кого Хёнджин презирал, тихо смеялись и ждали выговор. Людской выговор. Феликс оставался ребёнком. Он всё ещё боялся видеть в углу тень своего нереального друга и спать на спине. Прятался лицом в мамино платье и не поднимал глаза. В тайнике у него хлопья рассыпаны для мышей, а мыши для котов, а коты для собак или чертям с соседней улицы. Печальный закон природы. Совсем недавно выйдя из сырого подъезда Феликс врезался в самую душу Хёнджина. Хотя он целиком состоял только лишь из души. По телу холодок пробежался, а он извинился. — хэй, Ликс — мальчишка поёжался услышав своё имя — прости, что забрал твою солнечную часть. Я хотел примерить счастье на себе, а потом не захотел отдавать. Феликс как-то промолчал. Не понял ни слова, потому печально посмотрел. Хёнджин посланником свыше брёл за ним и мимоходом придерживал холодной рукой тёплые пальцы. Феликс по крупному пугался и стоило только холоду сойти с ладони, как он сразу вытирал её об штанину. Словно сгонял неприятный осадок. У их взаимоотношений было что-то своё. Что-то такое, что кровь заставляет стыть, а потом приятно убаюкивает на руках под материнским сердцем. К Хёнджину было много претензий и много, очень много вопросов. Присутствовала вечная память о прошлом, которая бессознательно тянула на дно и немного душила. Феликс думал о чайных посиделках на старом диване, о пауках в углу, о бездонной луже, о тёмных вечерах и странных взглядов из углов и газете, которая по сердцу больно ударила. А почему больно? Так, с небольшого размаха обозначила границы жизни и смерти, а ещё навсегда отделила двух схожих чем-то своим, мальчишек. У Феликса друзей никогда не было, у Хёнджина тоже. Сами они тоже не очень-то сдружились, но иногда казалось наоборот. — Феликс. Мальчик выпрямился вываливаясь из мыслей. Больно ударился головой о несуществующую стену между реальностью и воображением. — мам? — он обернулся на зов женщины. Она обеспокоенно смотрела держа в руках телефон. Показалось, что он не видел её целую вечность. — ты в городе был — утвердительно так сказала. Обозначила, что это не вопрос. Феликс и не успел придумать смешной отмазки — мне всё рассказали. Зачем ты туда пошёл? Почему ты мне ничего не сказал? Женщина продолжала задавать вопросы. Феликс только опустил голову проваливаясь под землю толи от стыда, толи от беспомощности или раскаяния. Молчал. — Феликс — с таким жалобным восклицанием, что стало страшно. Мама расплакалась. Мальчику, вечно не слушающему чужих наставлений и делающему всё, как покажется нужно, тоже захотелось заплакать. — я люблю тебя, мам — он поднял голову и по подбородку побежали сопли, а по щекам полились слёзы. Женщина, кажется испугалась. Она тряпкой вытерла его щёки и в свой платок, который она, как по волшебству достала из кармана, высморкала маленьких красный нос сына. Мальчик мысленно решил, что у Хёнджина такого никогда не было. Громко хлюпнул и прижался к маме. — не уходи никуда — прошептал Феликс вжимаясь в тёплое тело как будто оно вот-вот исчезнет. — не уходить? — она удивилась —Ликси, мальчик мой — она так ярко улыбнулась ему, что слёзы полились из красивых уставших глаз — я никуда и никогда не уйду. Я так прошу чтобы и ты остался со мной. На полу расселись два тела. Феликс не отпускал женщину ни на секунду. Как голодный удав сдавливал её тело, но с любовью. А она его гладила по затылку и шептала что-то эдакое. Такое только она могла придумать. Про песни ведьм и доброго карлика с золотыми монетами которые валяться из бороды. Она напевала выдуманную и нескладную колыбельную. Тишина дома оставляла заметный оттенок одиночества, а мамин голос спасал от всего мира. Феликс оставался ребёнком. Всегда был ребёнком. Когда лежал в лесу, когда заваривал чай, когда убегал к маяку, когда думал над убийством призрака — всегда. А детям нужна любовь и крепкий-крепкий тёплый сон. Поэтому Феликс уснул. Хёнджин в углу рассыпался. Завидовал и потихоньку убивался. А если бы мог — заплакал.

***

В темноте шикали кошки. Феликс совсем не спал. Мысли разрывали голову и стремились наружу. Для чего старик рассказал матери о преступлении своего сына? Феликс был уверен, что виновник именно старик. Мистер Тодамс сам по себе много знает, но чтобы сплетничать — никогда. На добродетеля он похож не был. Подлостей верному другу тоже не делал. За последние пару дней мир изменился настолько, что вспомнить осколки нормального прошлого попросту невозможно, но хотелось. Феликс жевал плед и рвал мысли. Хёнджину нужен был смысл, что-то что держит его. Хотелось чтобы это было реальное, то что можно добыть. В голову приходили самые разные решения. Может быть он хотел услышать, что мать его любит, может хотел завести собаку, может отомстить, а может поехать куда-нибудь. Угадать невозможно. С улицы выл ветер. Падающий снег бил в окно. Холодный зимний свет окутывал комнату. Если бы Феликс высунул ногу из-под пледа, то обязательно бы заморозился. — Хёнджин — тихо-тихо позвал он. С потолка стала капать кровь. Голова членораздельно соврала и немного наклонилась. Феликс повернулся и зажмурился. — чего ты хотел при жизни? В ответ убивающее молчание. Всё же свисающий с потолка Хёнджин не является тем, кто ходил с мальчишкой за скотчем и тем, кто вытащил его из леса. Феликсу оставалось ждать чуда. Куртку поднял с пола (наверное её туда выкинул домовой) и закутался в ней с головой. Побежал на улицу с неописуемым желанием никуда не идти. В соседнем подъезде в знакомом окне ещё горел свет. В первый раз в жизни глядя в это окно не хотелось зайти в гости. Хотелось убежать. Скорее проблема была в предательстве со стороны верного друга, а может усталость. Раньше Феликс отсчитывал шаги от своего дома до дома мистера Тодамса, чтобы найти кратчайший путь и успеть поставить чайник. Насчитывал время так, чтобы успеть всё. Теперь же метался из стороны в сторону, как потерянный котёнок не успевая ничего. В голове бессовестно засел Хёнджин. Ноги медленно передвигали тело. Снег валил льдом, а не мягкими снежинками. Деревья совсем голые, сжимались и мёрзли. Небо всегда затянутое тучами, выглядело ещё мрачнее. И почему только довелось родиться здесь. Высокий забор с самым чёрным цветом, который только был на свете вырастал перед маленьким телом. Концы были острыми и если бы кошка прыгнула на них, то определённо бы проткнула живот, даже птицам было опасно приземляться здесь. — Хё-ё-ёнджмн — тянул Феликс себе под нос. Попавший под ногу кусок льда летел с быстрой скоростью вперёд от пинка — Хё-ё-ёнджин, выходи. Действительно верил, что тот прийдёт. Тело остановилось. С прищуром Феликс посмотрел на небо, а потом по сторонам. Он просто ощущал пустоту вокруг себя. Пустоту без привычных мыслей, тёплого чая и… Хёнджина. Идти было некуда. Мальчишка даже не знает зачем вышел. Действительно хотел найти призрака? Если парня нет значит всё хорошо, разве не так? С дури Феликс вновь пошёл по привычной дороге, которая извивается и морозит кости. Феликс опять пошёл к маяку. Будто ему там намазано. Сейчас мальчишка сравнивал себя с мухой, той что летела на еду сколько бы её не отмахивали. Только ту муху быстро прихлопнули. Чёрт. Вода хлестала небольшой выступ скалы. Когда-то маленький мальчик, который искал любви свалился вниз. Нет, его столкнули. Глаза зажмурились от отвращения. Ноги промёрзли от ветра. Руки прятавшиеся в карманах не согревались. Мальчишка чувствовал холод каждым пальцем. А Хёнджин? Вот он. Стоит как и всегда. Короткие чёрные волосы, бросающаяся в глаза родинка под глазом и полосатая футболка сильно продуваемая ветром. Он был выше, он был красивым. Лет двенадцать… Феликс точно не знал как считать. Он умер когда был ребёнком, значит он всё ещё ребёнок? Склад ума уж точно нет. Феликс обнял его. Чтобы согреться. Самое глупое решение в его жизни. Умерший считался чертовски холодным. Действительно он мог согреть Феликса? Видимо да. Странно, но в последнее время именно эти холодные руки, которые всегда наводили холод, стали согревать. Наверное так и ощущается беспамятство и безумие. — я думал о твоей смерти — Феликс посмотрел прямо в глаза — много. Хёнджин улыбнулся. Его глаза зажмурились. Он казался счастливым. Губы продолжали расплываться в улыбки и от этого было ещё теплее. Если бы Хёнджин выглядел убитым, как его копия в углу комнаты, обнял бы его Феликс? Обратил бы внимание? Нет. Хотя не известно. Феликс проживал жизнь одной из многочисленных вселенных. Наверняка в одной из них всё было по другому. Мальчишка дёрнулся когда чужая рука коснулась щеки. Хёнджин больше не улыбался. Феликс поменялся в лице. Он был напуган и немного серьёзен, а сам всё ещё хотел смеяться. — я не знаю что можно исправить — прошептал Феликс. Он рассматривал лицо напротив пытаясь уловить чужие мысли. — не исправляй — так же глядя в ответ пробурчал Хван. Их взгляды встретились. И если Феликс видел в лице напротив серьёзность, то в своём он изображал неподдельное непонимание. — не хочу умирать второй раз. Хван мог быть убедительным. А самое страшное в его убеждении — это немое напоминание о его возрасте. Он действительно казался ребёнком сейчас. Ребёнком, который говорит всякие ужасы. Феликс отпустил его. Отступал чуть дальше. И сейчас, после болезненного холода от чужих касаний, ледяной воздух дующий с моря казался тёплым. И было от этого даже больней. В городке жизнь остановилась. Феликсу почему-то стало больно дышать. В лице Хёнджина он не видел беспокойства о других, но что-то точно происходило. Нельзя было понять, что именно, но мальчишка был уверен в одном — это не принесёт ему радости. Теперь уже он хотел убежать. Отдалённо раздавался шум сирен. Все органы сжались и теперь уже собственное биение сердца неподдельно пугало. Если бы была возможность, то своё сердце Феликс бы выдернул и бросил в море. Пугало ещё одно — возможность действительно была и стояла напротив. Ноги неслись не быстро. Тело просто отходило от шока или готовилось бежать до изнеможения. Глаза не видели трагедии. Одни деревья и убивающая пустота. Только что было всё в порядке. Что могло произойти за жалких минут двадцать? Что могло пробить душу насквозь от одного лишь звука? Феликс обернулся стараясь прожечь дыру, но лишь умоляюще, почти плача и бесшумно, пищал. Хёнджин не интересовался жизнью. Уже давно она была отделена от него. И жизнь чужая его не волновала. Даже если бы Феликс сейчас заплакал не было бы ничего, что тронуло бы душу. — убегай. Феликс не просил разрешения. Никогда бы не попросил у него. А чего ждал? Помощи? Способность перелететь мир? Взять за руку? Что-то же должно было произойти. Хоть немного мир должен был сжалится над солнечным мальчишкой. Боги молча глядели тучами и кажется делали ставки. Феликс побежал. Ноги касаясь снега и веток, кажется, хрустели. Ломким звуком сопровождался его бег. Ветер бил в лицо. Холодно. Звук сирены усиливался. Он сопровождал страх. Вёл хрупкие надежды за ручку готовясь раздавить одним касанием. У него получалось. Страх Феликса велик. Он сопровождает его жизнь. Велит не заворачивать за тёмный угол и у незнакомцев не брать пирожки. Когда сирены оккупировали уши, стало холодней. Его дом казался ему столь бессмертным, что он забывал что всё заканчивается. Машина безжалостно била в глаза. Люди в белых халатах несли носилки. Выколоть глаза не получалось. Феликс просто не хотел думать. Такое знакомое тело, такой знакомый дом. Седые волосы, больные ноги, почему-то сердитый нос. — мистер Тодамс! Мальчишка рванул к скорой. Он практически снёс своим телом старика. Его глаза расширились и почти наполнились слезами. В душе появится болезненный ком вины. — мистер Тодамс! Вы живы? Мистер Тодамс — его слова были созвучны с мантрой. Старые глаза приоткрылись. Феликс был готов утащить старика с собой. Он мог позволить себе сейчас всё. Он мог бы простить себе всё, но не смерть такого замечательного друга. — Феликс? — кивками он сносил воздух. — это я. С вами всё хорошо? Вы живы? Мистер Тодамс, я… Указательный палец он приложил к губам. И издал знакомое «чшшш». Выглядел он счастливым. Насколько было возможно. Его рука снова опустилась и взяла руку Феликса. Мальчишка сжимал её чуть-ли не выжимая. Мистер Тодамс молчал, но Феликс понял что стоит наклониться. Тогда же в ухо старческим шёпотом начал говорить. — я вернусь, всё не так плохо. Он откашлялся пару раз. Выглядел он определённо хуже чем говорил. — в моём доме на столе — старик положил ключи от дома в маленькую ладошку — там есть кое-что для тебя. — так, отходим. За спиной показался доктор. Он отпихнул Феликса в противоположную сторону и стал закрывать двери скорой. — мистер Тодамс! Из глаз полились слёзы. Машина тронулась и во всём теле появилось непреодолимое желание побежать за ней. Феликс мог стереть ноги, но он бы не переставал бежать, если бы это было нужно, если бы это помогло — он бы пополз. Но он не мог. Просто не мог. Его сердце с печальным звуком разбивалось. Для мальчика рушился мир. Было страшно. На ватных ногах Феликс перебирая в руках ключи подходил к подъезду. Теперь он казался холодным и страшным. Удивительно, что когда-то Феликса к нему тянуло. Мальчишка с трудом поднялся на нужный этаж. Он думал, что прийдётся успокаивать руки чтобы попасть ключом в замок, но дверь была открыта. Из квартиры бил слабый свет. Старый диван на котором когда-то уютно располагался мальчишка всё так же стоял забросанный вещами. Теперь уже на нём не хотелось сидеть. На кухне горы немытой посуды, чайник пустой. Старый стол и стул как немое напоминание о когда-то проживавшем здесь старике. На нём так и остались разбросанные листы и пятно от чернил. Только одно поменялось. В самой сердцевине стола лежала большая книга. Грязный красный цвет обложки выглядел внушительно, а на нём золотыми буквами выведено слово, которое Феликс не совсем разобрал. Он открыл первую страницу обращаясь с книгой, как с самой драгоценной реликвией. На ней тёмными буквами, уже достаточно понятным почерком было выведена пара слов: «посвящается просвещенным, прожитой молодости и бестолковому мальчишке» Феликс продолжал перелистывать страницы. Иногда останавливаясь чтобы прочесть пару строк. Тронутое сердце продолжало стучать. Холодно с немой ноткой тепла. В какой-то момент он захлопнул книгу и убрал её в сумку. Посмотрел прямо в окно и завидев где-то вдали знакомый силуэт вскочил выбегая на улицу. Феликс вновь нёсся снося голову. Даже если сейчас это было больше устрашающе. Хёнджин беспокойно бродил у края леса. Дурак. Руки немного вспотели. По дороге мальчишка вытирал их об штаны. Хотелось успеть. Хёнджин бы определённо никуда не делся. Но почему-то казалось, что ещё немного и бежать будет по просту не к чему. Его тело приближалось. Всё яснее становилось его лицо и эта замечательная родинка. До чего же он красивый. Феликс не мог остановить отдышку. В глазах всё ещё пролетали деревья и старый забор. Всё то, что он только мог увидеть по дороге. Его голова почти перестала соображать. Эта противная рябь в глазах не пропадала. Ноги уже не совсем держали и он рухнул в руки трупу. — успел — прошептал он куда-то в область плеча. Это был скорее счастливый выдох. — успел — повторил за ним Хёнджин. Нельзя было видеть его лицо, но почему-то чувствовалась улыбка. А потом Феликс почему-то оказался так далеко от тропы. Неужели Хёнджин колдует? Или он сам, своими собственными ногами принес себя в это логово истинной смерти? Голову поднял и заглянул в глаза. Хёнджин умел пугать, а Феликс умиротворять. Хорошо подходили друг-другу. Такие разные. На лице показалась улыбка. С губ не нарочно сорвалось что-то простое и почему-то понятное. — я люблю тебя. А потом Хван Хёнджин умерший 11 июля 1951 года пропал. Не как это бывает в фильмах. Не развеялся в воздухе, не стал улетающей пыльцой и не осыпался прахом на землю. Хван Хёнджин пропал так же неожиданно и быстро, как и появился. И как украл чужое сердце. Феликс упал на снег. Он оглядывал холодную пустоту глазами и боялся позвать вслух. Небо оставалось тёмным. Окутывающая душу тьма и не думала исчезать. В какой-то момент всё, что построил для себя Феликс исчезло. Руки судорожно стали хвататься за окружающие его вещи, а из глаз блестящими стёклами выливались слёзы. Феликса окружал лишь мучительный холод и высокие деревья, которые давили на всю его тушку. На грязно-красной обложке книги, за которую он хватался, как за спасательный круг, золотыми буквами было вычеркано одно слово. «Дурень»