Веет сыростью и смертью

Феликс ощущал мир немного не так, как обычно. Хёнджин — мальчик, который выволок его из леса, вернул куртку и ходил по улице, болтаясь, как приклеенный мусорный пакет. Хёнджин был мёртв, он пугал, он заставлял хотеть убежать. И Феликс убегал, а потом почему-то перестал. Ведь если подумать, то если бы призрак хотел убить его, то давно бы убил. С Хёнджином не было связанно что-то хорошее. С ним не было до конца приятно, но мальчишке хотелось назвать его другом. Холодные руки сплетали пальцы с живой рукой. Хёнджин легко тянул его на себя, завлекал в убежище с всякими тварями или ласково звал в гости. Стоило переосмыслить жизнь. Феликс не моргал, глаза высыхали. Они бы определённо выпали бы, если бы не железное желание уловить каждое движение мертвеца. По телевизору такого много, а в жизни нет. И в жизни Феликс уже не был сильно уверен, может он сам мёртв? Умер в лесу, а Хёнджин просто провожает его по пути в мир иной. От мыслей оторваться практически невозможно, но стоило ноге коснуться поверхности земли не похожей на сырой песок, как Феликса передёрнуло. Он самолично взбирался на обрубленную по краям волнами скалу. Скользкую и опасную. Будь у него больше мозгов — не забрался бы туда. — не страшно? Хёнджин может говорить? Он правда всё это время мог? Парень поддерживал Феликса и одновременно тянул на себя, но так, что казалось, что мальчишка идёт по своей воле. Призраки бывают убедительными. — да. Феликс, кажется, забыл вопрос. Его куртка немного шуршала, руки рвались в карманы, чтобы ухватиться за фантик и валять его между пальцев, чтобы не думать. Желание не упасть в воду не давало элементарно вздохнуть. — да? — чёрт возьми! Ты труп живой! Они замолчали. Короткими шагами шли по скале к маяку. Хёнджин его наверное сбросит. Завтра Феликса найдут плавающим на поверхности, если, конечно, Хёнджин не напихает в лёгкие камни, чтобы навсегда утопить тусклое солнце этого ещё более тусклого города. Чёрт возьми, колени дрожат. Маяк действительно был великим местом. Единственная дверь здесь была открыта. Раньше думалось, что в нём сидит старичок, позвякивающий ключами открывающими каждый замок, а внутри оказалось пусто. Ключи наверное украл маньяк, поэтому люди так часто умирают в домах. А может старик просто был не таким добрым? Феликс поёжился. Лестница такая крутящаяся и летящая в небо. Феликс захотел подняться, но заметил отсутствие призрака. Возможность убежать. Мальчишка его нашёл. Пошёл вслед за смертью, а зачем? Ну, Феликс любит передачи про паранормальные явления и ищет Лох-несское чудовище в луже. — Хёнджин? Парень сидел на краю. Один толчок — и упадёт. А призрак может утонуть? Чёрные волосы обдувало ветром. Вода бушевала, но не доходила до ног. Время уходить. Феликс сел рядом, склонился, как только мог. Попытался взглянуть в глаза. Искал ответы, задавал вопросы и просто любовался. Хёнджин был чертовски молод, чертовски бледен и замечателен в каком-то смысле. Полосатая футболка колыхалась от ветра. Сильно продувала, а шорты были не по погоде (как вся его одежда в целом). Точно. Феликс рядом с ним, укутанный в куртку и свитер, выглядел смешно. Это прибавляло массу и придавало неосознанное чувство защиты. А призраки читают мысли? — вот тут. — а? Феликс вздрогнул от голоса. Постарался вслушаться и услышать что-то помимо мальчишеского голоса. Отблеск опасности не появлялся. У Хёнджин голос хороший, красивый и иногда звенящий. С таким голосом обычно с улицы зовут гулять. — дети злые — он опустил голову и бледнел сильнее. В волнах еле заметно мелькало его отражение. Феликс попробовал найти там и своё, но в глазах рябили брызги. — я не убивал себя. Мама меня тоже не искала. Я приходил к ней. Феликс пялился. Сверлил взглядом, но не как старик писатель. Это был взгляд любопытного мальчишки. Таким на базаре нос отрывают. — мама в лоб целовала тепло. А сама смотрела через меня — Хёнджин повернулся к Феликсу. Взгляд был похож. Мальчишка понял — он тоже ребёнок. — сколько ты тут? Долго? Холодно, скажи. Хёнджин отвернулся. Хмыкнул под нос и поднял голову к небу. Словно спрашивал ответа у тех, кто царствовал над миром. И он точно их корил. — я не хотел считать. Лет пятьдесят может. Хочу верить, что двенадцать. Глаза округлились. В них жили всякие снежинки и соринки. Феликс любил чесать глаза, оставляя красные подтёки. — дети злые, Феликс.

***

Хёнджин растёр глаза до щиплющей боли. На ногах зашнуровывал ботинки и шептал причитания на местных детей и в целом на жизнь. Стены с дома сыпались от каждого слова. Мать красила губы яркой. краской? В других семьях наверняка есть помада. — мама. Хёнджин встал в самую середину комнаты. Старался занять как можно больше места, чтобы мама точно посмотрела на него. — да? Хёнджин продолжал смотреть на неё. Вопроса не было. Хотелось внимания, как и любому другому двенадцатилетнему мальчику. Волосы сильно взлохмачены, полосатая футболка торчала из шорт, а шнурки всё же вышли кривыми. Женщина пилила его взглядом. Всё же смотрела насквозь, но не в душу, а в стену позади. Она была красивой, молодой и несчастной. Так она говорила каждый день себе перед зеркалом. Хёнджин лицом пошёл в неё. Характером в уличных бродяг. Молчание продолжалось. Поправляя своё цветастое платье женщина встала. Заправила за ухо накрученную прядь волос и, подойдя как можно ближе, причмокнула лоб. Хёнджин сначала потеплел, а потом получил щелчок в тёплое от поцелуя место. На лбу осталась не высохшая краска с губ. Мальчишка бы засмеялся, если бы не видел искривлённое в недовольстве лицо матери. Она была молодой, а руки были стёрты и мозолисты. Женщина грубо стёрла помаду и вернулась на место. Похожа на механическую куклу, выполняющую только одно действие. Дверь скрипнула и Хёнджин выскочил на улицу. Лето. Оно было неожиданно тёплым, было бы с кем его провести. На площадке напротив дома кто-то громко смеялся. Хёнджин тоже может смеяться. Мальчишка направился на встречу смеху, но оказался остановленным. — эй, ты Хёнджин? Знаменит значит. Мальчишка рассмотрел это в хорошем смысле. Его знают на улице, наверняка хотят дружить. — да, это я. Мальчик мысленно себя ударил. Звучало не так хорошо, нужно было вложить всего себя в эти слова. Собеседники не обратили внимания. Они все переглянулись обменявшись тайными знаками и стали отходить. Руками махали подзывая к себе. А Хёнджин пошёл. Конечно он пойдёт, у него же нет кого-то, с кем можно круто провести время, а те ребята явно долго дружат. Наверное и он тоже так сможет. Тропинка по которой они шли была усеяна деревьями. Было красиво, Хёнджин благодарил жизнь за подарки неожиданные и добрые, действительно нужные. Дети были одеты ярко, звенели браслетами и бутылками газировок в сумках. На горизонте вырос маяк. Хёнджин видел его из окна дома, но никогда не ходил сюда. Просто не было смысла. Маяк был таким ярким. Полосы были ярче всех возможных цветов. Хёнджин сегодня был тоже полосат. Волны для такого летнего дня были чуть сильнее, чем должны быть. Корабли, вышедшие в море, наверняка такого не ожидали. Хёнджин тихонько помолился за них. — тебе здесь нравится? — потрясающее место — на эмоциях выпалил Хёнджин. Мальчик, с которым он говорил (он был единственным, кто вообще что-то говорил) был в пёстрой футболке. На груди, как щит прицеплены были значки. На них пиратский знак, что-то на замысловатом английском и на удивление милый щенок. Хёнджину нравится. Может быть позже он наберётся смелости попросить и себе такой значок. Хёнджину нравились собаки. Нравилась их верность, пушистый хвост и высунутый язык. Он подкармливал в прошлом какую-то забавную собачку на улице. Однажды она поела у него с руки, а потом ушла и больше не появлялась. Мальчик долго плакал и искал. Всё ещё ищет на самом деле. — круто, а мы-то думали, что тебе может понравится — хихикнула девчонка с кривыми косичками. У неё майка на тоненьких лямках и торчащие во все стороны волосы. И браслеты, это она ими бренчит громче всех. — заберёмся на скалу? — предложил тот, кто больше всех говорил с Хваном. — не страшно? — Хёнджин посмотрел на лица всех, кто был по близости. Искал то же лицо, что и у себя. — нет! — хором прокричали все, кто мог. Могли все, было громко. Они, как ураган затянули Хёнджина на скалу. Ветер обдул волосы и пощекотал лицо. Улыбка не сползала с лица. А эти ребята могли приходить сюда каждый день и они все вместе. И сейчас они все с Хёнджином. А мама глазами говорила, что он ничтожен. Врала. Конечно врала. Мальчишка в значках забрался следом. Положил по-хозяйски руку на плечо Хёнджина. Улыбнулся, улыбка у него яркая. Смотреть на всё приятно. — Как чувствуешь себя? Хёнджин не придавал сильного значения сильному изменению в лице собеседника. Хван продолжал улыбаться. — лучше всех в мире. Это был крик души. Счастливой души Хван Хёнджина. Солнце глаза ослепляет сильно, а волны освежают. Он в кругу самых ярких детей с улицы. Может есть люди и счастливее его самого, но кого это волнует сейчас — в момент, когда хочется вырвать лицо и приклеить на стену, чтобы не забыть, как улыбаться. — а я нет. Хван Хёнджин умер 11 июля 1951 года. Потому что дети злые. Потому что за яркими улыбками живут звери. Потому что из-за мамы чья-то семья осталась без отца. Потому что Хёнджину не повезло. Просто так совпало. Вода затекала в уши. Голова, которой он ударился о выступ скалы по неосторожности, кровоточила. Хёнджин боялся сомкнуть глаза. Делал вид, что не чувствовал толчка в спину. Ему просто не повезло, да? Просто поскользнулся, да? Лето холодное почему-то. Вода бушевала и немного красилась в красный. За ногу ухватилась смерть. Она тянула вниз, больно и страшно. А ещё грустно. Мама Хёнджина смотрела сквозь него, когда целовала. А лицо со стены свалилось печальной ошибкой. Хван Хёнджин был счастлив один раз за двенадцать лет. В воде разбежались пузырьки. Это он вопил, а слезами стало всё море. Сегодня Хёнджин нашёл ушедшую собаку.

***

Феликс видел Хёнджина везде. Парень тихонько пробирался между деревьев, выглядывал отражением из луж и по особому глядел. Мертвец предстал в другом своём виде. Феликс стал замечать одну маленькую деталь — в углу стал появляться Хëнджин. Он всегда сидел там. Следил, не смыкая глаз. Каждый день и каждое утро. Его силуэт доводил до дрожи и непостоянных судорог. Являлся в виде сонного паралича и словно грозился убить. Смотреть на него Феликс не любил. Призрачное рассыпающееся тело было непостоянным. Как на человека смотреть на него было не возможно. Глаза вываливались или вытекали, а руки и ноги непрерывно отваливались, стоило только сосредоточить взгляд на всëм теле. Поэтому Феликс смотрел по отдельности, в основном на лицо, хотя оно и пугало больше всего. Потому что для такого чудовища оно было слишком детским и красивым. — Джинни, я вижу тебя, уходи И всегда молчит, будто статуя или иллюзия оставленная настоящим призраком Хëнджина, который сейчас, наверное, бродит по снежным тропинкам леса или небрежно качает волны маяка, не давая воде покоя даже в грозную зиму. Когда-нибудь убьëт. Эти мысли Феликс отпугивал. У маяка, наверное, пару недель назад, после монолога Хёнджина, захотелось его обнять. Феликс не знал почему и зачем. Он вспоминал о своей матери, которая всегда обнимала, стоило только ему заплакать. Хёнджин не плакал, вроде. Наверное, просто есть люди которые заслужили объятия. Так думал Феликс. Оправдывал свою доброту привычкой. К мистеру Тодамсу перестал ходить, гулял с мертвецом. Если бы старик узнал, точно бы развалился. Мистер Тодамс отрицал существование призраков, презирал людей, которые о них говорят и следил, чтобы Феликс дурного от общества не набрался. Кру́жки, немытые, наверняка стали плесневеть в его раковине. Пауков стало больше. Хёнджин почти ничего не делал, а казалось, что отбирает жизнь не хуже смерти, если он, конечно, сам ей не является. Когда он проходил мимо фонарей — те мигали. Мёд, льющийся из света, обрывался и было как-то по особенному холодно. Феликс доверял Хёнджину, по крайней мере, начал доверять, но не ходил с ним далеко. Как-то и маяк забылся. Телевизор светил белыми огнями. Тёмная комната освещалась только им. Хёнджин свисал с потолка и мелькал конечностями. Зачем он это делает? Феликс на полу развалился и укутался в плед. Это подарок от дальних родственников, он не достаточно тёплый, чтобы согреться и недостаточно красивый, чтобы похвастаться, но красные маки, криво вышитые на ткани, были самым ярким в доме. Мама часто лежала в этом пледе, если не спешила на работу или не хотела спать. Сегодня голос вещал о Бермудском треугольнике. Красиво и страшно. Феликс закусывал губу, хватая края пледа. Ушами ловил каждый звук и поражался, как в первый раз. Иногда глаза невольно бросались на Хвана. Мысли не хотелось путать и мучать голову. Мальчишка махнул рукой, как бы прогоняя незваного гостя. Вспоминался тёмный силуэт на стене. Наверняка, то был Хёнджин приползший за свежей плотью. Здорово наверное, что они как-то подружились, вдруг Хёнджин хотел его убить, но потом понял, как Феликс хорош. И мыслит гениально, чудно. Комната была холодной. Обычно горел тёплый свет от лампы, но сегодня дома преобладала тьма. А прикроватные монстры не появлялись из ниоткуда, они давно были здесь. За окном пустым взглядом туманились улицы. От домов исходила неприятнейшая сырость, грозившаяся свалиться на голову водопадом. Феликс прокрутил шею до щелчка. Она оповещала о жизни. — Хёнджин, давай пропустим по кружке молока? А Хёнджин был не живым. Сколько лет он не ел? Говорил, что вроде, пятьдесят. Феликс бы так не смог, а может и нет. Призрак промолчал. Снова рассыпался на крупные куски плоти. Отрывал себе ноги, а потом руки, чтобы вновь склеить их вместе. Дьявол. В первый раз, когда Хван сделал так, Феликса стошнило. Мама перепугалась и вытянула врача из кармана. Аптечку скорее, но врач звучит волшебнее. В первый раз, когда мальчик увидел врача, тот был в белом таком халате и пах неприятным спиртом. Его тогда хотели забрать из дома, а Феликс думал, что призраки вылезли из телевизора или из-под пыльного ковра. С ковром всегда было что-то не то. Не могло в нём поместиться столько пыли и прожить так долго он не мог. Ответа не было, а от ожидания ничего уже не хотелось. Феликс прикусил край пледа. Напускал слюней и бросил — не вкусно. Мама наверное была на кухне, по крайней мере Феликс на это надеялся. Под нос убаюкивал самого себя. Мычал, как коты, поевшие в первый раз за пять лет, или, как тёплый ветер. Ветер же может мычать? У Феликса мог. — а где Джинни? Мальчишку немного клонило в сон. Вот сейчас уснёт и его унесут под кровать или посадят в карман и убегут. Носом клюнул и постарался вставить в глаза спицы-пальцы. Призрак смотрел молча. Он продолжал разматываться, а потом сломано повернул голову в сторону окна. В прошлый раз Хёнджин, который чуть лучше своей копии (по крайней мере он не ломает себе кости) пролез сквозь него. Тогда-то окна заклеились скотчем. Сейчас всё было открыто. Не столько из-за отсутсвия скотча, сколько из-за бессмысленности. Удивительно, как смерть может состарить человека одним своим прикосновением. У Феликса проскальзывали синяки под глазами и будто бы морщинки, но это наверное из-за освещения. Феликс повернул голову в сторону, куда показывал ему якобы клон. Холодно от одного вида из окна. А Хёнджин был таким же мальчишкой, как и он сам. Наверное так же боялся монстров и был одинок. Они были похожи и могли бы стать ещё более похожими, если бы Феликс окоченел в лесу. Между ними было два различия — у Феликса жизнь и Хёнджин, а у Хёнджина смерть и Феликс. — давай — Феликс не отводил взгляд от окна — давай попробуем что-нибудь изменить. Ветер будто бы прогудел «что?». Такое холодное и сырое. Голос у Хвана был более мальчишеским. Наверное Феликс поймал связь не с ним. — может… жизнь? Ветер в образе Хёнджина смеялся. Шуршал и клонил деревья. Срывал прячущихся от мороза птиц, а те громко кричали и выклёвывали кому-то глаза, кому-то, кто был достаточно близко. Может и самим себе. — ты же можешь уйти? — Феликс укутался в плед до ушей. Готовился к худшему, мечтая о наилучшем — призраки же на земле, потому что чего-то не добились. Вставлять к реальной ситуации истории из телевизора было худшим из возможных решений, хотя решений вообще-то не было. Хёнджин наверняка хотел уйти. Быть тут пятьдесят лет было худшим из возможных жизненных поворотов. Хотя мистер Тодамс жил тут дольше. А ведь и вправду. Ветер остановился. Не смеялся, не гонял птиц и душу свою потерял в конец. Холод ворвался в открытое окно. Феликс спрятался в плед, оставляя лишь макушку головы. На подоконнике сидел Хёнджин с надутой губой. Прорезал дыру взглядом и отдавал холодом. Фонари за окном потухли. Хёнджин открылся новым существом. Он был везде. Качал воду у маяка, топя корабли, направлял маньяков на жертв в лесу, выкалывал птицам глаза, ломал деревья и тушил фонари. Феликс понял — город холодел не из-за злых людей. Вечный холод был из-за злых детей убивших не слишком плохого мальчика. И возможно солнце ещё может расцвести. А Хёнджин умрёт во второй раз. Феликс убьёт его, чтобы душа была там, где ей место. Если то можно назвать убийством. Феликс не хотел об этом думать. Он прятался в покрывало и старался не жалеть о поворотах жизни. Хёнджину же будет лучше, если он перестанет быть, да и городу станет лучше, если Хёнджина здесь не будет. Дети действительно злые. — выпьем по кружке молока?