Запертые

      Щелчок дверного замка огласил двух парней о том, что их оставили запертыми. И Эррор возненавидел всех, кто к этому причастен.       В первую очередь — Киллера, который на волне новоявленных слухов посчитал отличной идеей «подшутить» над ним. Когда выберется, устроит убийце четвертование. И это только наилегчайший вариант событий.       Во вторую — Инка, который сначала эту идею поддержал, а после, узнав «подробности», изменил своё мнение в обратную сторону, только вот уже был закинут в комнату. Точнее, насильно затолкан.       И вот, они здесь. Эррор прокричал в дверь пожелания счастья для Киллера, а художник же, с недовольным выражением потерев ушибленный от падения бок, принял для себя удобное положение — сидя — и тяжело вздохнул. Спустя ещё несколько секунд нецензурной лексики ещё более раздражённый дестрой присел рядом.       У них с Инком были очень странные отношения — он бы назвал это «дружбоненавистью», — потому что из-за неординарных характеров у обоих парней получалось так, что в один день они набивают друг другу лица, а в другой уже сидят вместе и мирно болтают. Художник часто мог немного «переступать черту», даря Эррору разного уровня извращённости комплименты и «пикап-фразочки», от которых сам парень выворачивался наизнанку, но при этом иногда так случалось, что и краснел, хотя при любом варианте Инк всё равно получал по лицу.       — Он тебе что-то подсыпал? — зная об этой «части плана», подал голос защитник, в ответ получив кивок и слова:       — Что-то. Чувствую себя идиотом, — на самом деле, Эррор был почти уверен, что за дрянь была в его утреннем кофе, а догадку его подтверждали нарастающее ощущение тепла в груди и какое-то странное покалывание. Парень как-то нервно вздохнул и выдохнул, чувствуя, как его душу начинает неприятно «тянуть», а теплота уже переходила в жар.       Резко тот призвал её — белое перевёрнутое сердце повисло над рукой, и Эррор мысленно чертыхнулся, увидев стекающую с неё крупными каплями магию. Инк же уставился на эту картину непонятным взглядом: осознание до него дошло, только вот сам художник не знал, а что собственно с этим делать, оставаясь в неподвижности сидеть на месте и просто пялился.       Дестрой прерывисто вздохнул — и, резко, сам от себя не ожидая — сжал в руке уже изнывающую душу и тут же продрог от ощущений, сжал ноги и, подавляя в себе стон, сквозь зубы протяжно проскулил, тут же опуская лицо в поджатые колени. Всё ещё дрожа, он почувствовал на себе сверлящий взгляд Инка, скорее шокированный, и лицо тут же ярко загорелось. Стыдно. До жути стыдно.       В голове художника же пролетали сейчас миллиарды мыслей, которые тот пытался собрать в кучу и сконцентрировать хоть в какие-нибудь действия, только вот как-то не выходило. Рядом сидел его… Кто? Объект интереса — тут же пронеслось в голове Инка, но он так же быстро отбросил эти мысли. Да, художник, бывало, флиртовал с ним, только вот это было скорее в шутку, хотя парень был не против думать о чём-то большем с Эррором, даже скорее надеяться, хотя и понимал, что скорее всего это останется где-то на задворках его желаний. Слишком неприступный, слишком скрытный, слишком… привлекательный.       Но раздумывать более не пришлось — Эррор, снова себя почти не контролируя — подтянулся к защитнику и сел прямо на него, крепко обвив руками грудь, зарылся носом в шею и тяжело, порывисто выдохнул. Тот же ответил на внезапные объятия и тут же успокаивающим жестом провёл ладонью вдоль спины дестроя.       Эррор подавил в чужой шее отчаянный всхлип — одного того порывистого движения было совершенно недостаточно, а душа так и продолжала всё с большей силой отчаянно ныть, прося к себе внимания. Ломя в себе гордость, парень сжал в руках ткань не своей кофты и смущённо, надломлено прошептал:       — Инк… Прошу… — дрожащий голос отдавался чуть ли не скулежом, а перед руками названного появилась чужая душа — горящая, трепещущая, пропитанная магией.

Ха… Какой шанс, не так ли?

Нелепо.

      Художник осторожно, боясь навредить, смял в своих руках чужое сердце — следом последовала реакция в виде пущей дрожи Эррора и, всё-таки, сорвавшегося с губ стона — для Инка это прозвучало так красиво и сладострастно, что невольно проскочила мысль, что хочется ещё, услышать больше.       С неторопливой аккуратностью, массаж чужой души продолжался, вот только уже с полминуты для дестроя это стало мало, хотелось больше и сильнее; Эррор просяще поёрзал на Инке несколько раз, как бы невзначай потираясь пахом о чужое бедро, и художник это понял: движения стали крупнее, более неаккуратными, сжимающими; Дестрой взвыл, вцепился в него, одаривая новой порцией стонов на ухо, и Инк поднёс его душу ко рту.       Ощущение чужого языка на сердце было чем-то невообразимым; На вкус магия Эррора была приятно сладковатой, и защитник облизнулся, а на губах проскользнула лёгкая улыбка: кажется, вся эта ситуация уже перестала казаться настолько дикой и безвозвратно ужасной. Хотя, она с самого начала Инку таковой не казалась.       Дестрой тяжело дышал, голову кружило, а перед глазами была размытая каша — тело же било судорогами удовольствия, и Эррор уже было не мог нормально мыслить — он вообще не мог хоть как-либо мыслить — всё путается и обрывается, оставляя своего хозяина только наслаждаться ощущениями от рук художника и его языка.       Отстранив одну руку, Инк начал ласкать тело Эррора, заходя под одежду, оглаживая грудь, спину, живот… Опускаясь ниже, та забралась под штаны и вырвала томившийся орган, тут же охватывая кольцом и проводя по всей длине, отчего дестрой сладко, облегчённо стонет, ещë сильнее вжавшись в чужое тело. Умелая ладонь касалась сначала головки, пачкаясь в предэякуляте, после же вела вниз, с каждым разом всë более наращивая темп. Душа же продолжала пульсировать в сладострастии, в движении свободной руки и чужих губ, оставляющих мягкий поцелуй, а после нещадном языке, прочертившим очередную влажную дорожку по сердцу, от чего Эррор окончательно теряется: с громким стоном тот излился и тут же, почти мгновенно, обмяк на Инке.       Душа пропала, вернувшись на своë место, а художник же поспешно поправляет на дестрое штаны, после обвив руками чужое тело. Эррор тяжело дышит, всë ещë подрагивая, расслабляясь под нежными поглаживаниями от волос до спины. Голова прояснилась.       Он молчит, думая о своëм; Инк тоже. Движения не прекращаются, но Эррор был не против, совсем не против; Даже накатила некоторая сонливость, хотя в груди всë ещë томилось тепло. Художник всë-таки выдыхает:       — Ты как?       — Пойдëт. Ещë не умер, — саркастично, с хриплостью в голосе ответил дестрой, слегка усмехнувшись, — но… — на этом слове тон снизился, стал тише, и Эррор претерпел некоторую паузу, — …жар всë ещë есть.       Инк, не думая, резко кидается на него — захватывает в поцелуй, глубокий, страстный — их первый, и, думается Эррору, не последний, и тот так же жадно отвечает, сминая чужие губы. Руки бегают по телу, цепляясь за одежду, так хочется еë снять, и Инк отстраняется, ловя ртом воздух, тут же впиваясь новым поцелуем дестрою в шею, а после — уже укусом. Сильным, почти до крови, но Эррору так нравится, что тот с придыханием закусывает губу, а тело охватывает привычная дрожь.       С обоих парней слетает одежда. Инк подмял другого под себя, оставляет на ключице и груди поцелуи, засосы, обхватывает губами один сосок и прикусывает, оттягивая, заставляя дестроя извиваться от нетерпения. Слегка улыбается, а в разноцветных глазах виднеются искры — они сталкиваются взглядами, и снова поцелуй, а руки художника уже оглаживают чужие ягодицы с бëдрами, сжимают до красноты.       Эррор несдержанно царапает спину, лопатки Инка; когда отстраняется, смотрит почти что с мольбой, защитник зарывается носом в шею и целует, целует, целует, заводя ещë больше, но при этом так оттягивая долгожданный момент.       Наконец, тот приподнимается, заглядывает в чужое лицо, кротко касается губ своими и, сжимая, отодвигает чужое бедро, сильнее раздвигая ноги. Взгляд скользит ниже, и Инк, помогая себе рукой, мягко и аккуратно входит, заполняя, и у Эррора теряется дыхание; из глаз брызнули слëзы, и он издал удовлетворительный стон, больше походивший на скулëж.       Художник гладит его по щеке, очëрчивая скулу большим пальцем, стирая мокрую дорожку от слëз. Дестрой сжимается, сковывает свои ноги на чужом поясе, подталкивает, заставляя входить в себя ещë глубже, и Инк подчиняется, выдавливая из парня ещë один стон. Да, больно, но вся эта боль теряется на фоне всего того удовольствия и ощущений, которые он испытывает, на фоне его единения с Инком. Пальцы сплетаются воедино, образуя замок.       Защитник двигается медленно, не торопясь; и Эррора это раздражает, он трогается навстречу, резко, быстро, но особо это не помогает. Всë происходящее напоминает сладкую пытку, из которой невозможно выбраться. Или же… Сглотнув, дестрой собирает остатки разума вместе с гордостью, выплёвывая еë куда подальше, и жалобно произносит:       — Быстрее… Инк, пожалуйста, быстрее, прошу… — последние слова слышатся на уровне бормотания, и названный наклоняется, что-то успокаивающе шепчет на ухо, но Эррор уже не разбирает, что, накрытый новой волной ощущений от смены темпа.       Дестрой то сжимается, то наоборот расслабляется от движений Инка, извивается, прогибая спину, прижимается к чужому телу и беспамятно царапает лопатки. Художник перехватывает руки, сильно, так, что Эррор снова закусывает губу, уже до крови; опять шепчет ему что-то и отпускает, ускоряется, и парень закрывает глаза, полностью отдаваясь этому моменту.       Их тела, в то же время, двигаются вместе и одновременно абсолютно без ритма, но при этом всë это сейчас кажется так по-больному правильным, что будто не их сюда насильно затащили, а они сами двинулись друг к другу, возжелали так сильно, как никогда.       Эррор кончает: громко, протяжно, в унисон с более тихим, но таким же прекрасно стонущим Инком, и тëплая жидкость наполняет внутри, от чего дестрой, в последний раз сжавшись, полностью расслабляется, откинув голову назад. Художник тут же ложится рядом, прижимает к себе тяжело дышащего парня, сам еле ловя ртом воздух, и чувствует, как тот отдаëт последние силы на то, чтобы порывисто обнять его, вжаться и обмякнуть, проваливаясь в сон. Инк тоже устал, но не настолько, чтобы тут же заснуть, поэтому просто уставился на уже мирно посапывающего Эррора.       Не зря. Как гром в ясный день уши поражает звук открывшейся двери и тут же присвистнувшего Киллера, завидевшего представленную перед ним картину. Инк приподнялся на локтях, повернул голову: смотрит с ненавистью и презрением. Стоящий в проходе парень глупо улыбается, будто он и не был первопричиной для всего этого, а так, просто случайно заглянул. И кидает Инку ключи: тот ловит их, почти рефлекторно, и получает простое:       — Захочешь — откроешь, а так удачи, — Киллер подмигивает: гадко, с уколом, и в последний раз ловит на себя яростный взгляд перед тем, как захлопнуть дверь.       Инк раздражённо вздыхает, опускает такой же взгляд обратно на Эррора, но тут же смягчается, заметив, как дестрой приоткрывает сонные глаза. Без чужой помощи приподнимается, оглядывает взглядом помещение и хмыкает, а после замечает ключи в руках художника. Особой реакции не последовало: дестрой явно был занят больше своими мыслями, чем обстановкой вокруг, и потому Инк тянется за своей одеждой, нещадно разбросанной по полу.       Быстро одевшись, протягивает парню аккуратно сложенную самим художником стопку — мимолëтно касается щеки, чтоб обратить на себя внимание, и ловит слегка растерянный взгляд, после наполнившийся промельком благодарности при виде собственной одежды. Эррор также быстро одевается.       Поднявшись и подойдя к злополучной двери Инк уже собирался еë открыть, как был оставлен чужой рукой: позади стоящий Эррор прожигал его странным взглядом.       Дестрою же в этот момент представилась картина: они выходят, и вопросов не избежать. Чужих взглядов, смешков и прочей головной боли, которой так не хотелось сейчас получать! Лучше остаться ещë в этой комнате, вместе с Инком, оказаться обратно в его тëплых, таких приятных и согревающих объятиях…       И Эррор обнимает его, как только художник к нему повернулся. Немного неловко, обвив руками пояс, дестрой ткнулся лбом в чужое плечо, обратив взгляд в пол. Тонкие пальцы Инка зарылись в смолистые волосы.       Отстранившись и всë таки посмотрев на художника, парень обомлел: чужое лицо украшала столь искренне светлая и нежная улыбка, что щëки Эррора невольно загорелись красным. И откуда всплыли появились все эти старые новые чувства?..       Резко дестрой смеëтся. Заливисто и громко, под непонимающий взгляд Инка. Хорошенько отсмеявшись, с улыбкой произносит:       — Думаешь, раз мы здесь случайно переспали, то теперь тебе дозволено делать всë, что ты хочешь? Как бы не так, кальмар.       Художник в ответ также насмешливо улыбнулся, произнося:       — О, конечно. Всë такая же неприступная крепость, глючный.       И Инк принимает этот вызов.