Только ты

      Следующие несколько дней Бэйдоу ни на шаг не отходит от Нингуан.       Все время рядом, боится упустить ее из собственного поля зрения, и Нингуан тогда точно что-нибудь натворит, что уже нельзя будет исправить так просто.       Сейчас они отделались ссадинами, синяками и ранами, но никто не может знать, что в следующий раз потребует судьба в обмен на жизнь.       Бэйдоу теперь постоянно в палате Нингуан — все ее немногочисленные вещи окончательно перекочевали сюда. И Нингуан не против, ведь в Бэйдоу она чувствует опору, что не дает ей упасть, провалиться под тонкий лед, по которому она ходит.       Бэйдоу помогает ей менять бинты и ватные тампоны, обрабатывать ссадины, пахучей мазью натирать ушибы, и Нингуан, морщась от боли и впиваясь зубами в нижнюю губу, терпит, потому что не хочет ее расстраивать и видеть, как хмурятся выразительные темные брови.       — Не больно? — полушепотом спрашивает она, разрушая повисшую над ними тишину. Ее пальцы, сжимающие концы пластыря, нежно касаются оголенной кожи спины, и у Нингуан от этого маленького жеста все внутри сжимается, трепетно вибрирует и колышется.       Она качает головой и слышит, как Бэйдоу с облегчением выдыхает. Усталость давит на нее, но она продолжает губить свое здоровье, растрачивая на Нингуан все время, которое могла бы посвятить себе.       — Тебе нужно поспать. Ты устала, — Нингуан поворачивается к ней, поднимает ладони к ее лицу и проводит по загорелым щекам большими пальцами.       Нингуан пресекает все попытки Бэйдоу солгать, что все в порядке, и та впервые не начинает спорить. Вместо этого просто ложится рядом на узкую одноместную кровать, где им двоим явно тесно, но никто не жалуется. Нингуан кладет голову на ее грудь, слушая мерное сердцебиение и гудение циркулирующего воздуха в легких. Бэйдоу сразу же засыпает.       Ночью, когда Бэйдоу безмятежно спит, Нингуан думает обо всем на свете. О своей семье, которой нет и никогда не было, о работе, которой она посвятила едва ли не всю свою жизнь, о судьбе, Бэйдоу, собственном доме. Чаще всего она думает о том, как, черт возьми, они здесь оказались.       Ни на один вопрос у нее нет ответа.       Когда мозг устает постоянно анализировать, а глаза уже практически слипаются, Нингуан в последний раз целует Бэйдоу в лоб, перед тем как провалиться в сон. ———       Просыпается Нингуан от шума рядом с собой. Открывает глаза, но разглядеть в темноте источник звука не получается. Понимает только, что лежит уже не на груди Бэйдоу, а на твердой больничной подушке.       Бэйдоу, наверное, просто вышла покурить.       Нингуан быстро смотрит на часы в телефоне, щурясь от яркого света, режущего глаза, откидывает телефон в сторону и снова засыпает.       Ей снятся мрачные образы той ночи. Сладкий коктейль, струящийся по горлу, наркотики, оседающие в легких, дурманящий дым, расстилающийся по просторному, но душному помещению. Доброжелательная фальшивая улыбка, зубастая, гнилая, и взгляд — пронзающий, цепкий, хищный, как у гиены.       Грубые шершавые руки касаются ее кожи, сжимают шею, ловят запястья в прочный капкан, не оставляя возможности даже пальцем пошевелить. В грудной клетке спирает кислород — Нингуан им почти давится, ее тошнит от собственного бессилия, мерзкого смеха, касаний этого ублюдка, которому нестерпимо хочется размозжить голову о бетонную стену, но она не может, потому что слишком слабая.       Слышится треск тонких лямок топа, звук рвущейся ткани, замка его ширинки, частое сбивчивое дыхание. Видя ее бессилие, он, кажется, возбуждается еще больше, наслаждаясь слезами, обжигающими ее щеки, как хищник наслаждается кровью своей добычи.       Как только горячая кожа соприкасается с кожей ее бедер, все заканчивается. Нингуан просыпается, и ужасный сон остается лишь отголоском ночи.       Она осматривается по сторонам. За окном уже светло, на куцых занавесках играет солнечный луч. В комнате пусто, Бэйдоу нигде нет — не слышно даже в ванной.       Нингуан ее отсутствие не пугает. Наоборот, она рада, что Бэйдоу наконец-то может потратить немного времени на себя, не бегая за ней, как за несмышленым ребенком.       Делать в госпитале нечего. Телефон уже наскучил, ровно, как и постоянный сон, который, говорит Бэйдоу, нужен для восстановления ее организма. Нингуан морщится от этих слов — ее организму уже нормально, она может ходить сама, не охая от каждого неприятного ощущения.       Когда она первый раз потрогала себя там, внизу, невольно задержала дыхание, надеясь, что это все просто кошмарный сон, что происходит, на самом деле, не с ней. Но все было вполне реальным — бугристые швы внутри, ноющие от малейшего шевеления, ссадина на щеке, синие следы цепких пальцев на запястьях.       И в этот раз Нингуан не расплакалась, как девчонка. Это больно, противно, мерзко, но не стоит того, чтобы убиваться из-за какого урода и забыть о нормальной жизни, которая не остановилась на этом. ———       Сегодня ее впервые пустили в реанимацию, в палату Елань. Врачи описали ее состояние как стабильное, однако она по-прежнему не может нормально дышать, и это сильно осложняет процесс всего выздоровления.       Внутри стерильно чисто, пахнет хлоркой и спиртом. Нингуан пододвигает мягкий пуф и садится рядом с кроватью.       Она пробегается взглядом по бледному лицу Елань, задерживая взгляд на обескровленных губах. Синяя, бледная, слабая, словно даже немного потеряла в массе, она вызывает в Нингуан лишь сочувствие и жгучую вину в груди, потому что это из-за нее она теперь здесь.       На таких же бледных запястьях просвечивают фиолетовые вены. И маленькая татуировка — игральная кость, набитая настолько давно, что контуры уже расплылись и потеряли четкие очертания.       Что-то щелкает в голове Нингуан.       Игральная кость.       Кости брошены.       Не может быть.       — Пиздец, — внезапно хриплым голосом констатирует она в тишину, борясь с желанием закашляться оттого, насколько сухо вдруг стало в горле.       Это какой-то знак? Какой-то намек, подсказка, с чем это вообще связано? И при чем тут Елань, если этот чернильный рисунок на ее руке еще с самого детства?       Мысленно, Нингуан дает себе обещание разобраться с этим чуть позже. У нее еще достаточно времени обдумать все и прийти к логическому заключению по поводу этой темной истории.       А пока она просто сжимает ее холодную ладонь в своей, прижимаясь губами к просвечивающим ветвистым венам на запястье, как будто Елань сможет это почувствовать.       — Мне надоели твои игры, Нингуан, — Елань ядовито усмехается, складывая руки на груди. Ее движения сквозят уверенностью, она знает себе цену и не будет терпеть подобного отношения. А Нингуан стоит напротив нее — забитая, переступающая с ноги на ногу, замерзшая и жутко неуверенная — боится услышать продолжение. — Определись уже: я или он.       Одна фраза, и Нингуан уже не может даже ровно дышать, глотая холодный воздух урывками, обжигая легкие.       Конечно, в конце концов это должно было произойти, но она не ожидала, что так скоро. Ничто не вечно, и даже сдержанная, терпеливая Елань в итоге устала от всей этой неопределенности между ними, которую Нингуан воспринимала как данность. Ей было удобно — красивая одинокая женщина оказывалась рядом по малейшей ее прихоти, будь то совместный просмотр фильма или секс без обязательств.       Вот только… разве Нингуан не упоминала, что у них действительно просто секс?       — Ты не можешь ставить мне ультиматум. Я много раз говорила, что не стану выбирать. Неужели ты думаешь, что что-то поменялось? Вы разные, пойми наконец, — тяжело дыша, выпаливает она, смахивая прилипшую ко лбу челку.       — Зато ты — такая, как все — алчная и двуличная сучка. Стерва, которой плевать на чувства людей, потому что ты всегда думаешь только о себе! Тебе плевать на всех, кроме себя!       Нингуан замирает, закусывая губу. Елань совсем не похожа на саму себя: ее светлые зеленые глаза заволокла темная пелена, зрачки расширились до неприличных размеров, грудь тяжело вздымается, а пальцы, сжимающие медицинскую справку, лихорадочно дрожат. Нингуан, чувствуя, как сердце бешено перекачивает кровь в груди, клянется себе, что никогда не видела ее такой — чужой, агрессивной, холодной, как сталь самого острого ножа.       — Мне не плевать, поэтому я здесь.       — А что тебе еще делать? — Елань злобно усмехается, разводя руками. — Как только накосячила — сразу к Елань. Она не будет ругаться, она сожрет все дерьмо, которое я натворила!       Нингуан чувствует, как губы начинают предательски дрожать, в горле образуется комок, который не получается проглотить, как бы она не старалась. Все это предвещает яркий выплеск эмоций в виде истерики и неконтролируемого потока слез.       — Хватит, я не виновата… — ее голос срывается на полуслове. Понимание того, что это, скорее всего, конец, обрушивается на нее адским штормом, ярким пламенем, обугливающим кожу. — Я не хотела, хватит.       — Конечно ты не хотела! Ты просто не думаешь, когда надо, а предпочитаешь, чтобы все твои проблемы решали мы. Но мы тоже люди, Нингуан, и у нас тоже есть свои заморочки, — Елань замирает, словно хочет добавить что-то еще, но тут же усмехается, качая головой. — Надеюсь, хотя бы сейчас ты повзрослеешь.       Она сует бумажку ей в руки и уходит, не оборачиваясь.       С тех пор прошло много времени, но Нингуан помнит этот разговор так хорошо, словно он состоялся не несколько лет назад, а всего лишь вчера — все слова, интонации, чувства, эмоции, даже цвет одежды — навсегда укоренились в ее сознании, как надоедливый репей, от которого так просто не избавиться. ———       Бэйдоу возвращается ближе к вечеру, когда госпиталь пустеет, и коридоры окутывает желтый мерцающий свет. Внезапно появляется из-за дверей их палаты со слабой улыбкой на губах, сжимая в руках ручки от крафтовых пакетов.       — Я надеюсь, там еда. Надоело жевать безвкусную кашу каждый день, — Нингуан хлопает глазами, постукивая по постели рядом с собой. — Иди сюда.       — Как радушно с твоей стороны, — усмехается Бэйдоу, подходит ближе и целует ее в висок. От этого прикосновения у Нингуан все внутри сжимается, и она упрямо пытается не показывать этого. — Конечно, это не совсем здоровая еда, но умереть от голода, питаясь одними лишь… в общем, не хотелось бы.       За окном сумерки. Дни в госпитале летят невообразимо быстро, словно кто-то специально мотает время вперед. Кажется, только вчера они сюда попали, только вчера Елань разговаривала с ними о всякой ерунде, шутила и открыто язвила, вызывая всеобщее негодование. Совсем недавно они проводили время вместе, отмахивались от дел и улыбались каждому моменту.       Где это все сейчас? Почему все так резко пошло под откос?       — Да ты совсем изголодалась, — Бэйдоу игриво присвистывает, облизывая пальцы в остром, как она любит, соусе. — На этой половине спишь ты, если накрошишь.       — Конечно, — язвительно отвечает Нингуан, саркастично закатывая глаза. — Лучше расскажи мне, где ты была весь день. Поделись своими секретиками, — ухмыляется она.       От нее не ускользает то, как резко меняется Бэйдоу в лице. Вместо беззаботной улыбки — полностью нечитаемое выражение. Многие друзья Бэйдоу считают ее открытой книгой, но в такие моменты понять, о чем она думает, кажется невозможным даже для Нингуан. О чем могут сказать чуть нахмуренные брови?       — Наведалась кое-куда. Кстати, — она лезет в еще один пакет, выуживая из него маленькую картонную коробочку размером с ладонь. Крутит в руках и передает ее Нингуан. — Открой. Это для тебя.       Нингуан непонимающе прищуривается, пытаясь открыть коробочку, но у нее не выходит из-за отросших ногтей. Бэйдоу цокает, тяжело выдыхая, помогает ее расправиться с крышкой, и Нингуан, наконец, видит, что находится внутри.       Маленький складной ножик с резной окантовкой легко помещается в ее ладонь.       — Идеально, как будто здесь ему самое место, — осматривая красивую рукоять, говорит Нингуан.       — Звучит немного пугающе. Теперь носи его с собой. Просто… всякое может случиться, — она неловко усмехается, почесывая затылок.       Несмотря на то, что Бэйдоу старается не подавать виду, Нингуан понимает, к чему она клонит. В этом заботливом жесте кроется тонко завуалированное опасение.       — Мне так надоело это место, — тихо говорит Нингуан, лежа под боком у Бэйдоу.       Их скромная комната поглощена ночной темнотой, в воздухе витает белый дым, оседая на окнах конденсатом. Они лежат в объятиях друг друга, согревая теплыми касаниями и горячей кожей, и просто думают.       Бэйдоу думает о Нингуан, о своей всепоглощающей любви к ней и о том, как называется то, что сейчас между ними. Время безудержной неутомимой страсти, сумасшедшего секса и головокружения от одного лишь взгляда давно осталось в прошлом. Сейчас это что-то более сдержанное, нежное, не просто звук в тишине.       Хотя… Бэйдоу клянется себе, что никогда не слышала от Нингуан слов привязанности, которые бы не были сказаны в странном порыве. На все те признания в любви она всегда отвечала лишь уклончивыми выражениями и загадочными нечитаемыми улыбками.       Нингуан думает… она просто размышляет. Мечтает, если быть совсем точным. Ее сознание само по себе воссоздает то, о чем она мечтала в детстве, что по каким-либо причинам не осуществилось или осталось пылиться в долгом ящике.       Например, самая красочная фантазия — большой светлый дом в Сан-Диего. Нингуан сидит за столом на просторной кухне, улыбается и слушает любопытные рассказы Бэйдоу о работе, о мелких преступлениях старушек и их маленького милого щенка, напрудившего в ее сапоги.       — Ты такая красивая, — Бэйдоу игриво хлопает глазами, пока ее рука под столом находит бедро Нингуан и крепко сжимает, перебирая пальцами тонкую ткань шорт. Она выглядит так невинно и так мило, что у Нингуан щемит в груди, замирает от сладкого предвкушения вечера.       — Капитан Бэйдоу, флиртовать с женатыми женщинами — плохо, разве не так? — ей хочется быть простой девчонкой — глупой и до безумия влюбленной, чтобы каждый миг мог радовать их своей романтичностью и теплом.       — Вы женаты на мне, миссис.       Они смотрят друг на друга, как влюбленные идиоты, и это настолько ужасно, что просто очаровательно. Если бы кто-то услышал их дурацкий флирт, наверняка бы хлопнул себя по лбу, закатив глаза, но им было бы все равно.       Нингуан открывает рот, чтобы ответить что-то такое же глупое, но ее прерывает внезапное прикосновение к ее ноге. Она охает, опускает взгляд вниз и видит маленького трехлетнего малыша, требовательно постукивающего носком тапочка.       Маленькая девочка с глубокими красными глазами и блестящими каштановыми волосами, чересчур похожая на Бэйдоу, закусывает губу, глядя на нее исподлобья и смущенно улыбаясь.       Ее бесцельное размышление прерывает голос Бэйдоу, беспардонно врывающийся в уютную атмосферу светлой кухни, залитой солнечным светом.       И мир снова обретает краски — серые, белые и черные.       Много черного. ———       Нингуан сидит на треснувшем от времени подоконнике, смотрит в заляпанное руками окно и курит очередную сигарету из самой дешевой пачки, которую она только смогла найти. За окном тоскливой десятиэтажки — серая улица, низкие фонари с разбитыми плафонами и скрипучие качели.       Еще несколько дней назад Нингуан считала себя абсолютно счастливой: ей не было дела до чужого мнения — кто и что говорит за ее спиной, было плевать на ярых гомофобов-ущемленцев, что на каждом шагу кричат о «неправильности», в конце концов, она просто двигалась вперед, успешно игнорируя сторонние выпады.       — Блять… — горько усмехается Нингуан, выдувая колечки дыма. На секунду ей становится не по себе оттого, что она, кажется, начинает разговаривать сама с собой, но эта проблема быстро отходит на второй план, задвигаемая другой — более насущной и реальной.       Смятая желтая бумажка в ее руке, пахнущая нафталином и старыми газетами.       Три недели.       Нингуан морщится от головной боли, но все равно тянется к телефону, открывает приложение… палец зависает над контактом с их совместной фоткой, руки чуть дрожат, но ей чудом хватает сил довести начатое до конца.       На фотке — улыбающаяся своей самой великолепной улыбкой Бэйдоу, румяная от холода, и Нингуан, с довольным видом целующая ее в шею.       Она задает себе вопрос: может ли одно короткое сообщение изменить их отношения?       Очевидно, да.       Я беременна, Бэйдоу. ———       Ночью Нингуан внезапно просыпается. То ли от холода, то ли от жары — она сама не может понять, что заставило ее резко распахнуть глаза.       Бэйдоу спит рядом, обнимая ее за талию и прижимая к себе. Во сне она выглядит совсем безобидной — не жесткий капитан полиции, нетерпящий никаких вольностей, а просто уставшая женщина, позволившая себе краткосрочный отдых.       Нингуан счастлива, что может видеть ее такой.       Нестерпимо хочется пить. Аккуратно высвободившись из мягкого плена рук, она поднимается с кровати, морщась от громкого скрипа. Оборачивается, боясь, что разбудила спящую женщину, но та все так же сладко спит, перевернувшись на бок.       Воды в бутылках не оказывается. Из-под крана течет с привкусом и запахом хлорки. В коридоре стоит кулер с чистой фильтрованной водой. К черту. Нингуан потирает низ живота — у нее опять болит там, и для того, чтобы принять таблетку, нужна вода.       Она прикрывает за собой дверь, в последний раз взглянув на безмятежное лицо Бэйдоу. Шмыгает в коридор, морщась от тянущей режущей боли, и поворачивает к кулеру, своим тихим гудением разрушающим звенящую тишину госпиталя.       Нингуан глотает таблетку, жадно запивая холодной водой.       В комнате темно и пахнет недокуренной сигаретой, дымящейся в пепельнице — обычной чашке. За окном который день льет дождь, стучась об окна надоедливой трелью. Нингуан валяется на своей кровати, пустой и безжизненной, смотрит в глянцевый потолок, думая, когда же она стала такой жалкой. Время едва не останавливается — настенные часы не тикают. Может быть, сели батарейки. Может быть, Нингуан мертва, поэтому не слышит.       Она кладет руки на живот, приглаживает, не веря, что внутри нее — испорченной и гнилой — действительно могла зародиться жизнь. Чжунли убьет ее, если узнает. Если она не убьет себя сама. Раньше, чем на пороге ее обшарпанной квартиры появится Чжунли.       Он не будет кричать, ругать ее, потому что тоже виноват и отлично осознает свою вину. Придет, тихо хлопнув дверью, присядет на мягкий пуф рядом с кроватью и скажет, какой же пиздец они натворили. Какие же они, черт возьми, глупые, не наигравшиеся дети.       Невинному дитя не повезло с родителями. Мама — отбитая нимфоманка, отец — чокнутый трудоголик, повернутый на карьере. Может быть, где-то в другой жизни, в другой вселенной все было бы иначе. Нингуан не втрескалась бы по уши в Бэйдоу и вела бы спокойную размеренную жизнь где-то на окраинах города, в маленьком уютном доме, пропахшем ладаном и душистым чаем.       Но все не так — есть лишь скучная, жестокая реальность, ударяющая Нингуан об стену с глухим стуком, разбивающая костяшки рук в кровь.       Нингуан вновь тянется к таблеткам. ———       — «Советы для дачников», — Бэйдоу сидит на неудобном кресле рядом с кроватью, изредка прочитывая вслух самые забавные, по ее мнению, статьи. В госпитале совсем нечего делать, поэтому они вынуждены развлекать себя сами. Нингуан, конечно, все это не нужно — ей хватает собственных бесконечных мыслей, от которых Бэйдоу так старается ее отвлечь.       — Скучно.       Бэйдоу цокает в очередной раз, перелистывая шуршащие страницы газеты, пахнущие сухой травой, пылью и отчего-то — землей. Нингуан посматривает на нее исподтишка, лениво сминая в руках уголок подушки.       — «Ушел из жизни знаменитый бизнесмен Уокер Джонс», — Бэйдоу прищуривается, внимательно вчитываясь в слова. — Это совсем не давняя газета. Прошло три дня с момента выпуска.       Нингуан безразлично хмыкает:       — И что? Нам-то какое дело до этого Уокера?       Бэйдоу смотрит на Нингуан несколько долгих секунд и снова возвращается к чтению. Что-то в этой статейке кажется ей странным, словно факты, описанные черствым сухим языком, притянуты за уши.       — Здесь написано, что его убили. «Смерть вызвана пулевым ранением»… — она поднимает голову, встречаясь со слабо заинтересованным взглядом Нингуан. — Может, это как-то связано…       — Бэйдоу, — Нингуан скептически приподнимает бровь, — Где Сан-Диего, и где Лос-Анджелес? Хочешь сказать, здесь замешана мафия? Ты уже бредишь.       — Я пытаюсь докопаться до истины.       — Докопалась уже. Хватит играть в детектива, Бэйдоу.       Брови Бэйдоу самопроизвольно ползут вниз. Она не хочет себе в этом признаваться, но потребительское отношение Нингуан начинает раздражать. Что она сама сделала для того, чтобы вызволить их из этой западни?       Бэйдоу смотрит на нее и видит эгоистичную девчонку из прошлого, которая не учится на своих ошибках, продолжая косячить и повсеместно создавать проблемы.       Нингуан, продрогшая от дождя, прижимается к Бэйдоу, цепляется, как за спасительно тепло, боясь остаться одной во взрослом мире, где никто не будет решать проблемы за нее.       — Бэйдоу… — она плачет ей в плечо, глотая горькие слезы. — Я убила его, Бэйдоу. Я убила его…       — Тише, — Бэйдоу крепче прижимает ее к себе, успокаивающе поглаживая по спине. Пальцы путаются в сырых, вьющихся от влаги волосах. По лицу Нингуан стекают слезы, смешиваясь с дождем.       Бэйдоу не может поверить, что этот человек — человек, в которого она безумно влюблена, ради которого она готова на все — просто глупая, маленькая, эгоистичная девчонка.       Бэйдоу думает, что ей противно от всего этого. Ей надоели дурацкие полигамные отношения, где Нингуан крутит ими с Елань как хочет, мечется, как мотылек, от одного к другому. Ей до омерзения противно осознавать, что она лишь инструмент, пешка в шахматной партии Нингуан, которую она заведомо проиграла.       Бэйдоу оглядывается назад, где в тусклом свечении разбитых фонарей возвышается здание больницы, откуда она забрала Нингуан, наглотавшуюся таблеток. Врачи успокаивали, думая, что она ее жена. Их сочувствующие улыбки делают лишь больнее, невыносимее, словно вскрывают старые, давно зажившие раны.       Бэйдоу смотрит на Нингуан и никак не может понять, когда милая, славная девочка, укравшая ее сердце, превратилась в монстра?       — Я знаю, что тебе сейчас нелегко, Нингуан, — аккуратно начинает Бэйдоу, глубоко дыша, чтобы совладать с подступающей злостью, кипящей по венам. — Но оглянись вокруг. Ты видишь здесь Елань, например? Может быть, только я ее не вижу?       — Только не делай меня виноватой. Забыла про трупы в своем отделе? — Нингуан ядовито усмехается, выдавливая почти насмешливую улыбку. — Ты тоже здесь замешана, капитан.       — Поэтому я и пытаюсь…       — Где ты была несколько дней назад? Решала наши проблемы? Ты даже не удосужилась посвятить меня в подробности, прежде чем что-то делать, — она садится в кровати, морщась от боли внизу живота. — Было бы неплохо, если бы ты делилась со мной хоть чем-то. Просто слова, Бэйдоу, — это слишком сложно для тебя?       Бэйдоу чувствует, как закипает.       Она так много всего сделала для нее. Все эти раны, синяки, царапины... Потакала любому ее капризу, готова была на руках носить, лишь бы Нингуан забыла о той ужасной ночи, лишь бы не плакала.       И теперь...       Это то, что она получает взамен?       Не надо, Бэйдоу.       — Я решала твои проблемы, — она неаккуратно взмахивает рукой, задевая кружку, стоящую на самом краю журнального столика. Кружка падает, разбиваясь на миллионы острых осколков. Таких же, как ранящие слова Нингуан. — Забудь уже о себе — подумай о других хоть раз!       — Я думаю о других, думаю о тебе! Когда я просила тебя отдохнуть, перестать бегать за мной… Что ты мне ответила?       — О нет, Нингуан… — Бэйдоу натягивает отвратительную ухмылку на лицо. Разве она мало сделала? Разве она мало старалась, мало спасала ее задницу, вытаскивая из разных передряг? — Ты не думаешь о других. Если бы думала — не свалила бы в клуб ночью, в незнакомом городе, не сказав ни слова.       Нингуан замирает, широко распахивая глаза. Кажется, ей действительно больно вспоминать о событиях той ночи, но… Бэйдоу плевать. Она продолжает говорить. Слова царапают глотку, оставляя болезненные следы.       — Ты не думала обо мне, — Бэйдоу останавливается лишь для того, чтобы вдохнуть побольше воздуха, потому что его катастрофически не хватает. — Когда ты была с Елань, ты думала обо мне? Что я, по-твоему, чувствовала, когда знала, блять, что ты с Елань?       — Но я не…       — Замолчи! — Бэйдоу гневно всплескивает руками, тяжело дыша. — Ты даже не представляешь, что я чувствовала тогда, когда ты трахалась с ней! Мне было очень больно, потому что я хотела быть на ее месте, хотела быть с тобой, с Нингуан!       Остановись, Бэйдоу…       — Но я из раза в раз успокаивала себя, ведь знала, что ты напишешь… — Бэйдоу вскакивает с кресла. В душном помещении, пропитанном черной, как смоль, темнотой, рассеиваемой лишь тусклым светом бра, среди осколков, режущих по горлу, она чувствует себя ненастоящей. Пустой, бездушной, как марионетка. — И ты всегда возвращалась, чтобы тебя пожалели, утешили. Бедная Нингуан, сколько всего выпало на твою долю! Только знаешь…       Хватит, Бэйдоу. Стоп, остановись…       Бэйдоу видит, как красивые глаза Нингуан наполняются слезами. Как ее губы, которые она так любит целовать, беззвучно приоткрываются, в попытке сказать что-то вразумительное. Но выходит лишь сдавленный всхлип. Первая горячая слеза катится по ее щеке, оставляя соленый след.       — Теперь я знаю, что все это, — Бэйдоу обводит рукой помещение, останавливаясь на раскиданных по тумбочке лекарствах, вате, пропитанной кровью. — Все это ты заслужила.       Не надо, Бэйдоу. Остановись, пока не стало слишком поздно.       Но потерянный, обезоруженный вид Нингуан только сильнее раззадоривает ее, заставляя говорить, говорить, говорить. Ранить словами, вонзая раскаленные ножи в хрупкое тело Нингуан.       — Потому что ты никогда не думаешь ни о ком, кроме себя!       Замолчи, Бэйдоу!..       — Тебе нет дела ни до кого, кроме себя!       Стоп! Хватит!       — Тебя не заботит ничего, кроме себя!       Нингуан плачет, и этот звук в гробовой тишине кажется Бэйдоу оглушительно громким.       — Ты не ценишь ничего, что для тебя делают…       Нингуан плачет, Бэйдоу. Твоя нежная девочка, твоя Нингуан плачет.       Ей больно, но Бэйдоу уже не остановится.       — Тебе все равно на людей, на меня, на Елань и Чжунли! Ты сказала ему, что убила его ребенка? Нет, конечно!       Нингуан беспомощно вытирает слезы дрожащими руками.       — Потому что ты просто самовлюбленная…       Опомнись, Бэйдоу…       — Эгоистичная…       Что ты наделала?        — Сука!       Бэйдоу уходит, громко хлопнув дверью. Госпиталь сотрясается от ее тяжелых шагов и сбивчивого дыхания Нингуан, прежде чем затихнуть, погрязнув в оглушающей тишине.