Только ты

      Бэйдоу возвращается в госпиталь поздно ночью.       Она смогла уладить все вопросы, касающиеся страховки, поговорила с нужными людьми, готовыми помочь ей с оформлением новой машины. Им придётся на некоторое время задержаться здесь, и Бэйдоу сделает для них всё возможное.       Она чувствует, что Елань не будет с ними ещё долго. Чувствует, но не может точно сказать, почему. Эта назойливая мысль оседает в её сознании и исчезать никуда не собирается. Они в любом случае никуда не денутся, пока их подруга здесь, подключенная к многочисленным аппаратам.       Бэйдоу присмотрела парочку неплохих квартир рядом с госпиталем, которые можно будет снимать ближайшую неделю, — она просто предполагает сроки, прогнозирует, но что-то подсказывает ей, что всё именно так.       В палате Нингуан нет самой Нингуан. Здесь тихо, пахнет лекарствами и очень душно. Бэйдоу морщится от жары, открывает окно и вдыхает морозный свежий воздух, заполняющий маленькое помещение. Может, Нингуан вышла покурить или прогуляться по отделению.       Бэйдоу уже говорила ей, чтобы она начала хоть немного себя беречь. Все эти активности с сотрясением плохо сказываются на её состоянии, но этой женщине, кажется, всё равно. Бэйдоу не может ей запрещать то, в чем она так нуждается, — не хватает сил, чтобы в чем-то отказать.       Она садится в кресло у стены, решив подождать Нингуан здесь, чтобы удостовериться, что у неё ничего не болит.       Бэйдоу устало выдыхает, закрыв глаза руками.       Бэйдоу пытается не винить во всём себя, но получается откровенно плохо. Первое, что она видит, когда просыпается, — огромная надвигающаяся фура. Последнее перед тем, как закрыть глаза, — скорченное от боли лицо Нингуан и бесчувственное тело Елань.       Они здесь из-за неë. Если бы она не предложила эту дурацкую поездку, ничего бы не было. Нингуан бы осталась цела, не получила бы сотрясение, от которого у неё так сильно болит голова и которое заставляет её глотать обезболивающие таблетки. Елань была бы с ними, в сознании, а не в коматозе.       Еë бросает в дрожь от собственного бессилия. То, что она ничего не может сделать, медленно убивает её изнутри, словно паразит, поедающий внутренние органы, так удачно присосавшийся к слабому месту.       Минуты летят стремительно быстро. Время переваливает за полночь, но в палате по-прежнему пусто.       Бэйдоу решает набрать Нингуан.       И ей совсем не нравится это мерзкое, зудящее под ложечкой чувство, когда длинные гудки плавно перерастают в короткие. Она винит во всём дурацкую привычку Нингуан ставить телефон на беззвук.       Череда гудков бесконечно обрывается автоответчиком.       Бэйдоу начинает беспокоиться. Волнение подступает всё ближе к грудной клетке, сжимая сердце колючей проволокой. Она пытается успокоить себя тем, что Нингуан просто не слышит. Она же не может её игнорировать? Нет, Нингуан не может.       Экран загорается входящим вызовом.       Бэйдоу резко выпрямляется в кресле, отвечая на звонок.       — Ты хоть понима... — она хочет ей столько сказать, отругать и живо отправить сюда, но её прерывают короткие гудки, противно бьющие по ушам.       Она сбросила. Она или кто-то по ту сторону сбросил звонок, что не длился и секунды.       Может ли она начинать нервничать? Определённо, да. Бэйдоу нервничает, закусывает губу, не обращая внимания на боль, трет сбитые костяшки на руках, крепко сжимая телефон, и ждёт ещё одного звонка. Но он не приходит, а на экране не загорается имя Нингуан.       Быстро. Куда Нингуан могла пойти? В больнице ли она? Гуляет где-то по двору или совершенно в другом месте?       Бэйдоу пробует перезвонить ещё раз. Не проходит и секунды — звонок прерывается, а механический голос автоответчика раз за разом повторяет одно и то же.       Бэйдоу вскакивает с кресла, игнорируя тупую боль в затылке. Глаза бегают по скромному помещению, будто что-то здесь за мгновение могло измениться. Мозг лихорадочно соображает, что делать, где искать, о чем думать. Бэйдоу мерит шагами комнату, мечется из угла в угол загнанным зверем.       Её мыслям не за что уцепиться, укорениться в сознании и встать на своё место, упорядочить друг друга хотя бы самым худеньким способом.       Нингуан просто гуляет. Просто гуляет. Просто... Она пробует представить себя Нингуан. Что бы сделала Нингуан? Куда бы пошла? Нингуан рассудительная, благоразумная, но Бэйдоу знает её упрямой и своенравной.       Нингуан сама сплошное противоречие. Кроткая и послушная с Елань, упрямая и твердолобая с Бэйдоу.       Нингуан хитрая, смекалистая и чертовски умная. Если бы она не была такой, какая есть, её бизнес уже давно бы рухнул.       Но иногда Нингуан — Бэйдоу так считает, несмотря на всю её нежную любовь к этой женщине — совершает необдуманные, совершенно опрометчивые поступки. В эти моменты она проверяет нервы Бэйдоу на прочность, не используя ни одного процента своего интеллекта.       Бэйдоу не знает, где её искать. Сразу в полицию? А что, если Нингуан вернётся с минуты на минуту, а Бэйдоу здесь уже не будет?       Позади слышится тихий хлопок двери. Бэйдоу резко оборачивается, чувствуя, как её сердце начинает биться чаще.       В дверях стоит Нингуан.       Бэйдоу рывком подбегает к ней, осматривая с головы до ног. Нингуан всё та же, но что-то в ней другое. То, что ей совсем не свойственно. Лицо, вместо аристократической бледности, болезненного серого цвета, кое-где под нежной кожей просвечивают капилляры.       — Нингуан! Где ты была? — Бэйдоу подходит вплотную, тяжело дыша. Её сердце бьётся как бешеное, — Ты, черт возьми, могла хотя бы предупредить! Я себе места не находила!       Бэйдоу зла на неё. Смотрит почти осуждающе, и голос предательски срывается, дрожит. Внутри грудной клетки вибрирует что-то тёмное.       — Я так испугалась! Нингуан, ты слышишь? Нингуан?       Она снижает громкость, замечая, как женщина дёргается от каждого слова. Внимательно всматривается в её лицо, где на щеке — широкий пластырь, которого раньше точно не было. Бэйдоу лично обрабатывала каждую царапинку на теле Нингуан, она знает их все наизусть.       — Всё в порядке, я просто... — Нингуан не смотрит на Бэйдоу, опускает глаза в пол, поджимая губы. Бэйдоу могла бы подумать, что ей стало совестно за свою безответственность, но так ли это?       Не так. Она чувствует это. Есть какая-то другая причина.       — Нингуан? Что просто? Скажи мне.       Нингуан, наконец, отрывает взгляд от пола, и только сейчас Бэйдоу замечает, что её яркие глаза потускнели, обесцветились, стали тусклыми, серыми, едва имея оттенок. А ещё они красные, как бывает, когда долго безостановочно плачешь и трешь глаза руками.       Нингуан плакала?       Нингуан качает головой из стороны в сторону, и медленно моргает, будто каждое движение приносит ей боль.       Бэйдоу аккуратно берёт её за подбородок:       — Что такое? Откуда это? — она кивком указывает на пластырь, — Ты можешь рассказать мне.       — Бэйдоу... — голос Нингуан дрожит. В горле образуется противный комок, который не получается сглотнуть, как бы она не пыталась.       Бэйдоу хочется поторопить её, но прервать — значит не добиться больше ни слова. Она просто игнорирует острую боль в собственной груди и бешеный клубок мыслей в голове.       Нингуан кладёт ладонь куда-то под грудь, набирая в лёгкие побольше воздуха. Её пунцового цвета губы размыкаются, но выдают лишь сдавленный стон.       — Бэйдоу, прости меня, я... — она зажмуривается, пытаясь совладать со сбитым дыханием, — Прости, я такая дура...       Бэйдоу широко распахивает глаза. Она совершенно не понимает, что Нингуан пытается ей сказать.       — Господи, Бэйдоу... Я... — Нингуан тяжело дышит. Её покрасневшие глаза блестят в тусклом свете бра, и Бэйдоу быстро понимает, что блестят они вовсе не из-за света. Слезы скапливаются в уголках, заставляя её часто моргать.       Нингуан издаёт хриплый стон, и прозрачная слеза, наконец, скатывается по её щеке, впитываясь в пластырь.       — Нингуан? Что случилось? Почему ты плачешь? Расскажи мне, ты можешь рассказать мне всё. Я с тобой.       Её взгляд привлекает движение её рук. Нингуан прикладывает ладонь куда-то вниз живота, сжимая пальцы на джинсах, комкая плотную ткань.       — Нингуан?..       Пластырь на щеке, фиолетовый синяк у виска, заплаканные глаза, искусанные губы, пропитанные сквозящей болью движения. И её трясет, как осиновый лист на ветру.       В голове Бэйдоу вспыхивают воспоминания.       Девушки, дрожащие и продрогшие. Хрупкие, как маленькие пташки, маленькие, часто совсем юные. С синяками по всему телу, ссадинами, увечьями, жуткой болью в глазах, страхом и горечью. Сломанные, разрушенные, подбитые, потерянные. Таких — опустошенных, практически убитых — приводили в её отделение поздней ночью.       Нет.       Она не хочет в это верить.       Она не хочет себе верить.       Она просто не может поверить.       На тонких запястьях Нингуан резко контрастируют синие следы пальцев. Бэйдоу знает, что это такое — видела не раз, и каждый из них сопровождался тягучей, ядовитой ненавистью.       Нингуан начинает шатать. Она резко бледнеет, становится ещё белее, чем есть, почти как мел. Глаза медленно прикрываются, а колени подкашиваются. Голова идёт кругом.       Нингуан теряет сознание. ———       Бэйдоу подхватывает безвольное тело на руки. Всё происходит как в замедленной съемке: Нингуан в её руках, бледная и худенькая, и она сама, еле дышащая, внутренне содрогающаяся от чужой боли и лютой, жгучей ненависти.       Она бережно опускает её на кровать, подкладывая под голову подушку. Дрожащими пальцами расстегивает пуговицы пальто, отодвигает ткань в сторону, открывая вид на тяжело вздымающуюся грудь. Одна лямка топа треснула по швам, передняя часть слишком растянута. На шее ссадина и фиолетовая гематома.       Бэйдоу крепче сжимает кулаки. Ногти больно впиваются в ладони, оставляя розовые следы-полумесяцы, но ей плевать на боль. Всё, что её сейчас волнует — это только женщина без сознания рядом.       Она берёт чистое больничное полотенце, чтобы вытирать капельки холодного пота, проступившие на её висках. Касается аккуратно, бережно, боясь причинить ещё боль.       Бэйдоу разрывает изнутри. Что-то удушающее и черное скапливается в животе, течёт и переливается по жилам вместе с циркулирующей кровью.       Как? Как это произошло? Где была Нингуан? Что делала? Кто посмел, кто осмелился? Какой ублюдок это сделал? Кто причинил ей боль?       Как, вообще, можно?       Нингуан же маленькая, вся хрупкая, нежная, как воробушек, тоненькая совсем. Она уже давно не ребёнок, но всё та же девчонка, какой была почти десять лет назад. Девчонка, которой плевать на скучные правила, которая переворачивает всё с ног на голову, совершенно не волнуясь о чужом мнении.       Бэйдоу любит её той, какой она была, такой, какая есть сейчас, и будет любить совсем другой. Если от неё прежней останутся лишь крупицы, Нингуан всё равно останется Нингуан.       Она снимает с неё пальто. Глаза, как назло, сами находят тёмные пятна на коже, начиная слезиться. Синяки, царапины, ссадины тут и там. Мелкие, незначительные, но они есть.       Бэйдоу аккуратно стягивает джинсы и вздрагивает, широко распахивая глаза.       Она все бы отдала, чтобы не видеть того, что видит.       На молочной коже бедер белые разводы чужой спермы и красные отпечатки пальцев. Светлое бельё окрасилось кровью.       Бэйдоу со всей силы жмёт кнопку вызова врача, а другой рукой судорожно перегребает разваленные по тумбочке бинты. Под руку удачно попадается рулончик ваты, который она небрежно и очень быстро распутывает.       Можно ли приостановить кровь этим жалким куском ваты? Во всяком случае, Бэйдоу попытается. Она не знает наверняка, но от этого может зависеть жизнь Нингуан, так что действует незамедлительно.       Окровавленное бельё летит куда-то в сторону. Бэйдоу промакивает вату спиртом, расправляет и прижимает к припухшим половым губам.       Господи, Нингуан. Как далеко ей пришлось идти, наверняка испытывая адскую боль? Бэйдоу не знает, каково это, но видя, как тяжело вздымается её грудь, и испарина покрывает лоб, она словно сама чувствует эту боль, что-то в ней сжимается и скручивается.       Врач — грузная женщина немолодых лет — вбегает в палату через несколько долгих минут, вся запыхавшаяся и красная. Своим грубым командным голосом она просит Бэйдоу немедленно освободить ей место.       — Что с ней случилось? Почему вся в синяках? — сбивчиво дыша, она дотрагивается ладонью до её лба, тут же отдергивая, как ужаленная, — Холодная какая!       Пока она проверяет её зрачки, Бэйдоу жмётся в углу. По щекам текут слезы, но она утирает их рукавом кофты, потому что чувствует, что должна быть сильной. Нингуан сейчас тяжело, Елань сейчас тяжело. Бэйдоу не может позволить себе быть слабой.       — Ох, какой ужас... — женщина замечает кровь и шокировано замирает, но тут же приходит в себя, — Что с ней? Почему так много крови?       — Да откуда я знаю, вы же врач! — Бэйдоу вскакивает на ноги, не в силах больше наблюдать за этим, — Сделайте что-нибудь! У неё какое-то кровотечение, я не знаю! Она просто пришла вся в крови и в синяках... — Бэйдоу тяжело дышит, хватаясь за затылок. Голову вдруг пробивает острой пульсацией, — Её изнасиловали, вы не видите?!       Слушать испуганное блеяние женщины становится невыносимо. Бэйдоу, не стесняясь, повышает голос, ведь та ничего до сих пор не предприняла, а Нингуан до сих пор без сознания.       — Сейчас, не волнуйтесь только! Она справится, вы чего?       Бэйдоу хочется нервно спросить, откуда она это знает, но она лучше промолчит, чем будет отвлекать и без того медленную женщину.       — Вы ей кем приходитесь?       — Да зачем вы спрашиваете? Лучше сделайте уже что-нибудь!       В другой ситуации Бэйдоу бы серьёзно задумалась над тем, кто она для Нингуан, но сейчас это неуместно. Она не будет думать об этом, когда её всю трясет, чтобы не надумать ничего лишнего.       Пока врач что-то, наконец, делает, Бэйдоу закидывает в рот несколько таблеток обезболивающего, потому что боль в затылке становится всё более нетерпимой.       Что, черт возьми, происходит в их жизни? Почему они, за что?       Бэйдоу не знает, что сейчас с Елань. Бэйдоу не знает, что чувствует Нингуан и чувствует ли вообще что-то. Всё вокруг будто перестало дышать, когда Бэйдоу осталась одна.       — Разрыв стенок влагалища, подшить надо. Давай её в операционную, — врач накрывает Нингуан одеялом, а другой рукой зажимает кнопку на рации, — Бригаду сюда. А вы можете сопроводить до оперблока, но туда вас не пустят. ———       Бэйдоу сидит на скамейке у дверей операционного блока и курит. Здесь холодно, желтая лампочка постоянно мерцает, капая на мозги, но ей плевать даже на невыносимый запах спирта.       Все её спутанные мысли сконцентрировались вокруг одной Нингуан. Ей делают операцию уже около получаса, но время тянется так долго, что кажется, будто прошло уже несколько часов.       Бэйдоу едва ли не трясёт от ненависти. Она заставит этого ублюдка пожалеть, заставит собирать обкрошившиеся зубы по полу, вывернет его наизнанку, выпотрошит заживо.       О, она убьёт его.       Она просто уебет его, когда увидит его ублюдскую морду.       Бэйдоу никогда так сильно не ненавидела.       Её работа требует собранности и беззразличного хладнокровия. Бэйдоу научилась подавлять в себе свои импульсивность и экстремизм, но сейчас она готова убивать собственными руками. Она бы смогла убить его голыми руками.       Несмотря на то, что она женщина, она сильнее многих мужчин. Эти мужчины чаще всего вообще не считают нужным поддерживать себя в форме, ведь бездумно дать по лицу другому такому же мужику не требует особых усилий.       Бэйдоу не такая, как они все. В отличие от них, ей не дана выдающаяся физическая сила от рождения. Но потому она и тренируется, выматывая себя изнурительными тренировками. Просто потому, что по природе слабее.       Врач появляется в дверях, разделяющих оперблок и зал ожидания, только тогда, когда Бэйдоу уже едва ли не засыпает от сонной атмосферы этого места. Ей с трудом удаётся разлепить глаза, щурясь от яркого белого освещения.       — Простите, — неуверенно начинает врач.       Бэйдоу вскакивает на ноги, пошатываясь от лёгкого головокружения. Тихий, но твёрдый голос мужчины моментально выводит еë из полудремы.       — Что с ней?       Врач добродушно улыбается, но Бэйдоу от этого не легче. Ей немедленно нужно знать, что с Нингуан.       — Не переживайте так. Она, как оказалось, крепкий орешек. Кровопотери не большие, опасности для жизни нет, — он с видимым облегчением снимает шапочку, зачесывая прилипшие ко лбу волосы назад, — Мы также взяли анализ на венерическое. А вам стоит подать заявление. С разрешения потерпевшей, естественно.       Бэйдоу, наконец, свободно выдыхает, чувствуя собирающуюся на ресницах влагу. От осознания, что с Нингуан всё в порядке, ей становится буквально легче дышать, и грудь больше не сдавливают невидимые тиски.       — Где она? Когда я могу еë увидеть? Это очень важно, пожалуйста.       Мужчина разводит руками, почесывая подбородок:       — Вообще, посещения сейчас крайне не рекомендуются, но, — он вздыхает, замечая умоляющее выражение лица Бэйдоу, — Я вижу, что это, правда, для вас важно. Восьмая палата справа! — кричит он ей вдогонку, но Бэйдоу уже скрывается из виду. ———       Бэйдоу осторожно прикрывает за собой дверь, несмотря на то, что Нингуан ещё под наркозом и точно никак не услышит тихого хлопка.       Нингуан переодета в чистую белую рубаху и, судя по всему, уже чистая — на лице не осталось крови и пластыри куда-то исчезли. Даже на фоне идеально белого постельного белья она кажется ужасно бледной, но Бэйдоу немного успокаивает то, как мерно вздымается её грудь.       Она опускается на край кровати, наблюдая за безмятежным лицом Нингуан, прикладывает ладонь к покрытому испариной лбу. Бэйдоу не может удержаться от невесомого поцелуя в такие же бледные, обескровленные губы — маленькое проявление любви и привязанности с еë стороны.       Ей просто важно чувствовать Нингуан рядом. Чувствовать, что она в безопасности, что ей больше ничего не угрожает.       Бэйдоу проводит в палате Нингуан едва ли не всю ночь.       Всё это время она держит еë за руку, отвлекаясь лишь на санитаров, проверяющих палату, и медсестёр, следящих за показателями.       Бэйдоу много думает. Обо всём, что лезет к ней в голову. Она не может знать, слышит ли её Нингуан, но старается вести себя тихо. И чертыхаться от бессилия и жгучей ненависти тоже тихо.       Она выходит в коридор, чтобы взять очередной кофе из автомата. Украдкой смотрит на одиноко висящие часы, не задерживая взгляда.       Четыре часа утра.       Она невесело усмехается, зажимая кнопку на автомате. В электронном табло отражается еë усталое лицо с синяками под глазами. Она не спала всего лишь несколько часов, но уже выглядит как живая смерть.       И как Нингуан удаётся выглядеть потрясающе, даже когда она задерживается в офисе до глубокой ночи, корпя над кипами бумаг?       Бэйдоу приоткрывает дверь, пытаясь не растрясти весь кофе, аккуратно подходит к кровати и садится в кресло напротив, сжимая в ладонях горячий стаканчик. ———       Бэйдоу просыпается в пять часов.       Сама. Инстинктивно, будто чувствуя.       Разлепляет тяжёлые веки, разминая затекшие в неудобном положении конечности. Она не помнит, как заснула в этом тесном кресле, но сейчас уже точно понимает, что спать здесь невозможно.       Бэйдоу ежится от утренней прохлады. За окном ещё темнота, на небе сквозь мрачные густые тучи проглядываются россыпи звёзд, луна светлым пятном тоже где-то там, в облаках.       За дверью палаты стихла возня. Свет в коридоре почти погас — остались гореть лишь несколько тусклых светильников.       Тихо, как в гробу. Жизнь словно остановилась в этом пропахшем лекарствами месте, люди куда-то пропали, оставив их наедине со своими проблемами.       Бэйдоу не знает, сколько это всё будет продолжаться.       Сколько ещё Елань пробудет в коме со своей чертовой травмой.       Сколько ещё времени понадобится Нингуан, чтобы оправиться от этого ужаса.       Сколько ещё Бэйдоу может терпеть, чтобы не убить всех, кто попадается ей под руку,       потому что она уже больше не может.       В её груди чёрная, поглощающая, уничтожающая бездна. Как смоль вязкая, терпкая, из которой невозможно выбраться.       Это парадокс.       Чем ярче свет, тем чернее тень.       Бэйдоу со всей силы сжимает кулаки, ногти болезненно впиваются в ладони, оставляя красные отметины.       Из темноты слышится тихий шорох. Шорох жёсткого постельного белья и едва уловимое движение.       Бэйдоу аккуратно поднимается с кресла, и её колено предательски хрустит. Шорох прекращается.       — Это я.       Бэйдоу слышит облегчённый выдох, подходя ближе. В почти полной темноте она может видеть лишь светлые волосы и блестящие глаза.       — Свет? — шёпотом спрашивает она.       Нингуан мычит что-то неразборчивое в ответ, видимо, ещё не до конца отойдя от наркоза.       Выключатель щёлкает, и палату озаряет тёплый свет доисторического бра, заставляя их зажмурить привыкшие к темноте глаза.       Бэйдоу смотрит на Нингуан. Нингуан выглядит лучше. Может, потому, что на её лице больше нет засохшей крови и корочек. Может, потому, что она поспала и отдохнула.       — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — Бэйдоу отодвигает одеяло от края постели, освобождая себе место.       — Всё болит, — измученно отвечает Нингуан, опуская ладонь куда-то в область живота. Она выглядит так беззащитно, уязвимо, что сердце Бэйдоу невольно сжимается.       — Хочешь пить?       — Хочу.       Бэйдоу наливает в одноразовый стаканчик воду из бутылки и протягивает его Нингуан. Нингуан выпивает разом всю воду, отчего-то хмуря брови. Выражение её лица меняется с ничего не выражающего на болезненное.       — Не могу, всё болит. Дай таблетку, — хриплым голосом просит она, перекатываясь на бок.       Бэйдоу медлит секунду, обеспокоенная еë положением. То, как она лежит, ведь не навредит ей? Нингуан, похоже, наоборот, так менее больно.       Нингуан стонет, зарываясь носом в подушку, когда Бэйдоу сует ей таблетку в руку. Она кладёт её в рот и запивает водой.       — Что со мной?       Бэйдоу не знает, что ответить. Она не врач и не может разбрасываться диагнозами, но сейчас — она чувствует это — лучше сказать как есть то, что она услышала от врача.       — Разрыв стенок влагалища.       Только она успевает договорить, Нингуан тянется вниз. Бэйдоу аккуратно перехватывает её руку на полпути, переплетая их пальцы между собой.       — Там швы.       Глаза Нингуан — глубокие, чистые и отчаянно красивые — гаснут. В них не остаётся ни прежнего блеска, ни сияния. Ничего. Будто кто-то разом вытеснил из них жизнь, заменив чем-то искусственным.       — Прости меня... — голос Нингуан дрожит, как тонкая струна, но она не плачет. Держится.       Она, правда, сильная.       Та женщина была права. Нингуан лишь с виду хрупкая девчонка, которую легко сломать. Внутри неё крепкий стержень, который она упорно взращивала долгие годы.       И его не сломать, не погнуть так просто.       У того ублюдка же не получилось, верно?       Нингуан приподнимается в постели, упираясь ладонями в скомканное постельное бельё. Она всё ещё полулежит, потому что просто сидеть — больно.       Бэйдоу выдыхает, сбрасывая с себя всё напряжение, образовавшееся в её теле за эту ночь.       Нингуан тянет к ней руки, обнимает за шею и прижимается к её груди, откуда только из-за близости вышибает кислород.       Нингуан тихо сопит в её плечо.       Бэйдоу позволяет себе прикрыть глаза и выключить свет, погружая комнату во мрак.