Солнце в плену тёмных туч

7:36, за четыре дня до

Почему Чеджу? — думает Чонин, пока едет из аэропорта на такси, прижавшись лбом к нагревшемуся на солнце стеклу и вглядываясь в прекрасные пейзажи острова, на который он прибыл всего каких-то два часа назад. Несмотря на удушливую летнюю жару, он завёрнут в лёгкий плед, который брал с собой в самолёт, когда только собирался лететь из Сеула на Чеджу, его руки слегка дрожали, придерживая лёгкую, но греющую тело ткань, а в голове роились разного содержания мысли, не дающие ему провести в дальней дороге ни одной минуты в состоянии покоя. Водитель, благо, был парнем молчаливым и только подпевал тихому радио, которое трудно было уловить за звуком работающего мотора и кондиционера. Так проходит где-то полчаса, и Чонин чувствует, что начинает медленно задрёмывать — его часто укачивало в машинах или поезде — и уходить из реальности, но ему кто-то мешает. А если быть точнее, провалиться в сладкий и желанный сон ему не дает звук уведомления на его телефоне, который звучит, по меньшей мере три раза, прежде чем он поднимает голову, ставит свой потрёпанный, но оттого не менее любимый рюкзак на колени и достаёт смартфон. Лучше бы он этого не делал. Красивый засранец хей, Йени! ты успешно добрался? напиши мне, когда подъедешь, я встречу тебя! очень хочу тебя скорее увидеть, а то умру от волнения… 8:42 Ну, конечно, он волновался. Кто бы не волновался, зная, что уже через несколько дней свяжет себя узами брака с человеком, в которого был влюблён по уши ещё со старшей школы? Да и вообще, его лучший друг всегда был слишком эмоционален и чувствителен, поэтому Чонин даже не удивился подобным сообщениям. Он только устало вздохнул и убрал телефон обратно, так и не ответив на сообщения, которые ранили глубже удара от ножа. — Вам помочь донести вещи? — спрашивает водитель, останавливаясь возле красивого светлого здания высотой в два этажа, огороженного красивыми клумбами с цветами и фруктовыми деревьями. — Нет, спасибо, — широко, как умел, улыбается Чонин и протягивает мужчине нужную сумму. — У меня не такие уж тяжёлые сумки. — Что ж, в таком случае, приятного отдыха, надеюсь Вам здесь понравится так же сильно, как и остальным, — желает водитель, получая слабый кивок в ответ. Ага, понравится, как же, — думает он и выпрыгивает из такси, прихватив с собой рюкзак и сумку со всем самым необходимым. Чонин не любил уезжать далеко от дома, но ещё сильнее он не любил брать с собой в поездки всю свою квартиру, чем нередко грешили другие люди, поэтому зачастую ограничивался лишь средствами гигиены, несколькими футболками и брюками, какой-нибудь книгой, да зарядкой для телефона. Всё это вмещалось в его сумку для командировок так, что та оставалась наполовину пустой. За два года работы в нефтяной компании переводчиком он понял, что обычно этого ему более, чем достаточно. Но в этот раз оставшаяся половина сумки была занята, да не чем попало, а довольно дорогим классическим костюмом, который прожёг конкретную дыру в его кошельке. Забавно, что он не любил поездки, но его работа и, соответственно, жизнь буквально держались на них уже довольно продолжительное время. Поудобнее перехватывая сумку и дожидаясь, пока такси отъедет, он оглядывается. Отель был небольшим, но красивым и явно недешёвым. Светлый фасад совершенно не раздражал глаз, балконы, что прилегали к каждому окну на втором этаже, были увиты какими-то лианами с редкими нежно-розовыми цветами и соединены между собой небольшими переходами. Центральный вход был также обставлен цветами, но уже в горшках, потому выглядел уютно и даже как-то по-домашнему. Чонин вспомнил дом своей бабушки, каждый свободный сантиметр которого был обставлен разного вида цветами и антикварными вещицами. Рядом с дверьми стоял портье в голубой форме, который приветственно поклонился гостю, получив такое же приветствие в ответ, и сразу же попытался отобрать у Чонина багаж. И почему все здесь так сильно зациклены на его сумках? — Доброе утро, господин! — приветствует его милая девушка с низким хвостом и квадратными очками на носу и ярко улыбается. — Вы бронировали у нас номер или просто по пути было? — сдержано хихикает она. — Эм… нет, мой друг бронировал для меня комнату, — неуверенно отвечает Чонин и лезет в рюкзак за документами. — Можете подсказать имя вашего друга, чтобы я смогла подтвердить бронь? — приготовившись печатать в компьютере, интересуется девушка. — Конечно, его зовут Хва… — Ян Чонин! — эхом отражается от стен лоби, и все те немногие гости, которые находились там в такой ранний час, подпрыгивают от неожиданности. Чонин вздыхает и оборачивается, чтобы в следующую секунду увидеть, как на него надвигается тот, чьё имя он и собирался назвать девушке всего пару мгновений назад. Он томно вздыхает и уже мысленно готовится к представлению, которое — он был уверен — Хёнджин устроил бы при любом раскладе событий. Даже если бы на Землю упал метеорит. — Я же просил написать! — навалившись на младшего со спины, совершенно беззлобно тянет Хёнджин и обнимает Яна за острые плечи. — Почему ты никогда не слушаешь меня? Это очень расстраивает… — Я в состоянии заселиться самостоятельно, Хёнджин, — щуря свои миндалевидные глаза, но так и не скидывая руки друга с себя, напоминает Чонин. — Тебе не стоило тратить на меня время. — С ума сошёл?! — восклицает Хван и кривит своё невероятно красивое лицо в гримасе. — Мне только в радость, Йени. — После чего наклоняет голову чуть ниже, будто собирается сказать что-то Чонину на ухо, но в итоге говорит громким шёпотом, который могли слышать все, кто находился в радиусе трёх метров, как минимум! — Если я буду занят только подготовкой к своей свадьбе, то повешусь раньше, чем Сынминни увидит меня в свадебном костюме. Чонин фыркает, но улыбается. Если уж кто тут и повесится, то это он, а не Хёнджин, который, хоть и ныл о том, что все подготовления его чрезвычайно сильно утомляли и порой даже расстраивали, очевидно, был по-настоящему счастлив. И Чонин был рад за него. Почти. В любом случае, улыбался он ярко и во все зубы. Получив, наконец, ключ от номера и несколько косых взглядов в сторону своего лучшего друга, виснувшего на нём и хохочущего со всякой чепухи, которую он сам же и воспроизводил своим незакрывающимся ртом, Чонин поднимается на второй этаж. Хёнджин же всё это время скачет вокруг него, теперь уже интересуясь его самочувствием и настроением, тем, как он долетел и понравились ли ему виды острова. На все вопросы младший только согласно кивает и что-то неразборчиво мычит в ответ, надеясь, что его нежелание общаться спишут на обычную усталость. Так и выходит, правда, не так быстро, как хотелось. — Боже, ощущение, что ты сейчас закроешь глаза и заснёшь прямо вот так, — указывает в его сторону Хёнджин и по-доброму посмеивается. — Какой идиот способен заснуть стоя? — сморщив в непринятии нос, спрашивает Ян. — Ай! Не отвечай! Даже не хочу слышать, что ты скажешь. — Ладно, не буду. Потому что вижу, что ты устал, и из-за этого слишком раздражён, — якобы снисходительно пропевает Хван и снова крепко обнимает младшего за плечи. — Но я расскажу тебе после. — Хёнджин! — почти воет Чонин, скидывая чужие руки с себя. — Ой, боже, ну что за капризный ребёнок? Ничего сказать нельзя, — явно издевается Хёнджин. — Мне двадцать семь! И ты старше всего на год, Хван! — Какой милый, — растягивая свои пухлые розовые губы в сытой улыбке, умиляется старший. Чонин был готов врезать ему в ту же секунду. И никто не мог осуждать его за это. — Я не посмотрю на то, что у тебя свадьба через четыре дня, и с удовольствием расквашу тебе нос, если ты не перестанешь вести себя как моя тётушка, — поймав искрящийся взгляд Хвана, с самым серьёзным лицом говорит Чонин. Хёнджин поджимает губы и виновато улыбается, словно извиняясь за свою гиперактивность. Яну даже на мгновение становится стыдно за свою чрезмерную грубость. Но только на мгновение. — Прости, Йени, я просто так чертовски рад, что ты приехал, — хмурит брови старший и чуть опускает голову к груди. — Слишком волнуюсь, поэтому веду себя как идиот. Хотя, не на мгновение. Чувство вины было самым ужасным из всех, что Чонину приходилось переживать. Ему никогда не удавалось справиться с ним достаточно быстро, чтобы это не влияло на него никоим образом. Ужасно. И вот, в очередной раз он не смог обуздать свои эмоции и притвориться, что всё в порядке, что он понимал чувства Хёнджина. Он хотел бы, очень хотел, но не мог, и за это ненавидел себя больше, чем кто-либо другой на свете. — Это ты извини, — мгновенно смягчается он, чувствуя не просто укол, а самый настоящий удар вины прямо в грудь. — Все эти поездки, да ещё и не по работе, ты же знаешь, я терпеть всё это не могу. В этом была правда, точнее, малая её часть, потому что раздражён он был совсем по иной причине, о которой, признаться честно, он вспоминать совершенно не хотел. Особенно когда его лучший друг был так счастлив и взволнован таким важным и значимым событием, что разве что на люстре не висел. Именно поэтому он заталкивает свои жалкие чувства куда подальше и решает, что не просто попробует, но и обязательно сделает так, чтобы Хёнджин был счастлив. — Конечно, — кивает старший, оглядывая номер, который был таким же, как и у всех остальных, кто был приглашён. — И я очень признателен, что ты согласился приехать, хотя и ненавидишь это всей душой. — О чём ты говоришь? — машет руками младший, уже искренне ненавидящий себя за то, что посмел расстроить Хёнджина. — Как я мог не приехать? Чонин тянет руки вперёд и мягко обнимает Хёнджина за шею, желая увидеть прежний огонёк в его глазах как можно скорее. Он его забрал, он и вернёт. Или хотя бы постарается. — Я приехал бы, даже если бы вы решили обменяться кольцами, а потом и засосаться перед сотней гостей в Антарктиде, — продолжает он, ощущая, как руки Хенджина так же мягко обнимают его поперек спины. Хёнджин глупо хихикает ему в шею, тут же вызвав табун мурашек, что пробегает от загривка до самых кончиков пальцев на ногах Чонина. Это заставляет его на мгновение замереть и вспомнить о том, где он и зачем приехал. Тепло улыбаясь, он аккуратно отстраняется, чтобы не сделать ничего, о чём пожалел бы. — Ну и бред же ты сморозил, — повторно смеётся Хенджин в кулак, слегка согнувшись. — Это правда. Где бы вы это ни устроили, я ни за что не стал бы отказываться от возможности быть рядом с тобой в этот момент, — продолжает оставаться полностью серьёзным младший. — Я ведь твой друг, в конце концов. — Я не стану говорить, что люблю тебя, — даже не скрывая румянца на щеках, предупреждает Хван с напускным безразличием. Слава богу, — думает Чонин, всю жизнь являющийся атеистом, и выдыхает с облегчением, конечно, где-то глубоко внутри, а не прямо в лицо Хёнджину. — Но я правда ценю это, — похлопывает Чонина по плечу, вложив в этот жест всю благодарность, что бурлила в нём в тот момент. — А я оценю, если ты сейчас закроешь эту дверь с другой стороны и дашь мне наконец отоспаться хорошенько. Снова смех, снова блеск в чужих глазах и облегчение от того, что он смог вернуть Хёнджину прежнее настроение, хотя его собственное лучше не стало. Оно, скорее, значительно ухудшилось. Но Чонин снова скрыл настоящие чувства за своей профессионально отработанной улыбкой, которая работала на всех, кто её видел. — Не забудь, что вечером барбекю, — направившись в сторону выхода, напоминает Хван и лёгким движением руки зачёсывает свои шелковистые тёмные волосы назад. — Там не будет большого количества людей, только самые близкие, так что можешь не беспокоиться об этом. — Он останавливается у двери и снова поворачивается лицом к Чонину, всё ещё стоящему в центре своего номера. — Я напишу тебе. И зайду позже, хорошо? — Ага, спасибо. — Приятного отдыха, Йени, повеселись в компании подушки, — заговорщически подмигивает он и исчезает за высокой светлой дверью, оставляя Чонина в полном одиночестве, если не считать мыслей, что так и продолжали роиться в голове, неприятно царапая когтями душу и сердце.

11:47, за четыре дня до

Чонин недовольно мычит, переворачиваясь на другой бок. Какого чёрта кто-то решил начать шуметь в коридоре именно тогда, когда он лёг спать? Так бы и прибил! Вскоре стук прекращается, и Чонин уже было думает, что сможет снова провалиться в кажущийся таким сладким после бессонной ночи в самолёте сон и продолжить смотреть свои такие же сладкие сны, однако, эти странные звуки повторяются снова, становясь ещё громче. Невыносимо. Ему вообще дадут поспать или нет? Поднимаясь с кровати и потирая глаза, чтобы вернуть себе способность нормально видеть, он скользит ступнями в мягкие тапочки, которые любезно предоставил ему отель, и шаркает в сторону двери. Небрежно мазнув ключ-картой по панели и услышав тихий писк, оповещающий о том, что система сработала, он распахивает дверь и высовывается в просторный коридор. Поняв, что до сих пор мало что может видеть, Чонин активно промаргивается и принимается оглядываться по сторонам. Пожалуй, ему ничего не хотелось так же сильно, как найти виновного в его страданиях. Коридор пуст. Так ему кажется на первый взгляд, но когда он всё же додумывается выглянуть за дверь, которая до этого закрывала ему почти всю правую часть коридора, то легко обнаруживает того, кого намеревался. Возле двери соседнего номера стоит мужчина, явно ниже самого Чонина, одетый в слишком широкую даже для его довольно плотного телосложения чёрную майку и того же цвета прямые джинсы. Чонин не может видеть его лица, но это совсем не мешает ему подумать о том, что выглядит незнакомец довольно привлекательно. По крайней мере его мышцы на руках, плавно перекатывающиеся под золотистой кожей, определённо кажутся таковыми. Кстати о мышцах, а точнее о том, почему же они не стояли на месте и так сильно привлекали взгляд Чонина, заставляя кожу натягиваться и двигаться в такт им. Незнакомец окружён огромным количеством сумок, некоторые из которых стоят на полу возле него, остальные же он держит в одной руке, поставив друг на друга и пытаясь не уронить, и ведь для этого требовалось немало силы. Вторая его рука занята ключ-картой, которую он прикладывает к разным частям двери, видимо, пытаясь найти панель и открыть номер. Когда он обречённо вздыхает, вновь терпя неудачу, и слегка дёргается, сумка, придерживаемая ранее подбородком, соскальзывает и падает на пол, наполняя коридор тем самым стуком, что разбудил Чонина. Поняв, что пялился на сие действо намного дольше, чем планировал изначально, Чонин достаточно громко прокашливается, приложив кулак ко рту, и полностью выходит в коридор. Незнакомец дёргается, очевидно, не ожидая, что кто-то застанет его в таком затруднительном положении, и удивлённо смотрит на Яна. У того в голове незамедлительно мелькает мысль о том, что мужчина выглядит действительно очень привлекательно. Но, тем не менее, он нарушил его драгоценный сон, потому комплимента не заслуживает. Зато заслуживает возмущённый взгляд. — У вас всё в порядке? — спрашивает Чонин, решая не быть слишком грубым. — Ох, прости, я… — начинает мельтешить незнакомец, и очередная сумка падает на пол. — Я помешал? — Есть такое, — кивает Чонин, уже не чувствуя той злости, с которой подорвался с кровати. Мужчина поджимает губы, виновато улыбаясь. Его мягкие черты лица, слегка пухловатые щёки и приподнятые брови никак не вяжутся с его внешним видом, что в какой-то степени умиляет Чонина. Ну и вот как на такого злиться? — Извини, я не думал, что настолько стар, чтобы не суметь разобраться с обычной дверью, — грустно усмехается мужчина — хотя, скорее уж парень — и кивает на дверь в свой номер, которая всё ещё оставалась закрытой. — Но вот… — Ничего, всё в порядке, — качает головой Чонин и полностью выходит в коридор, прикрывая свой номер. — Но сумки можно было бы и поставить, а не устраивать цирковое шоу, да ещё и без зрителей. Чонин подходит к незнакомцу, всё это время чувствуя на себе изучающий взгляд, но не придавая ему такого большого значения, и кивает на руку, в которой тот держит карту. — Позволите? — Парень непонимающе моргает, но быстро исправляется и даже легко посмеивается, протягивая ключ. — Конечно. — Это просто. — Чонин протягивает руку к панели, и в ту же секунду до их ушей доносится тихий писк. — Прикладываете сюда, и — вуаля! — дверь открыта, а вам уже не нужно ночевать в коридоре. Парень смеётся ещё громче и звонче, то ли из-за шутки Чонина, то ли из-за своей же глупости, потому что панель всё это время была у него под носом, но выглядит слегка смущённым. Эта картина кажется Яну крайне забавной, поэтому он и сам приподнимает уголки губ в сдержанной улыбке, уже и позабыв, что вообще-то хотел накостылять этому нагле… симпатичному стесняшке. — Спасибо, — слегка кланяется головой новый сосед. — Теперь я чувствую себя таким глупым, что даже стыдно немного. — Заметьте, не я это сказал, — вскидывает указательный палец Чонин и издёт-таки тихий смешок, который до этого старался сдерживать. — Может, я мог бы помочь и с сумками? — Ой, нет-нет, не стоит, — машет руками парень. Его щёки смешно надуваются. — Я ведь и так помешал тебе. Ты очень помог, правда, но дальше я сам. — Что ж, если нужна будет помощь… я буду там. — Неожиданно для себя говорит никогда в жизни не предлагающий никому помочь Чонин и указывает на дверь своего номера. — Только не в ближайшие четыре часа. Сон для меня всё ещё приоритетнее, чем симпатичный сосед. Блеск. Теперь он заигрывает с ним. Кстати, напоминание, изначально он хотел навалять тому, кто разбудил его! — Боже, — накрывает глаза рукой сосед с медовой кожей и улыбается, обнажая ровный ряд белых зубов. Чонин замечает, как кончики его ушей и щёки слегка розовеют. — Ты очень сильно меня смутил. Даже не представляешь насколько сильно. Милашка! Смутился от такого безобидного комплимента и элементарной помощи. Ну что за прелесть! Таких только и хочется, что смущать до полного превращения в варёного рака. — В этом я профи, — машет рукой Ян и спешит вернуться в свой номер. — Может, ещё встретимся. Парень поднимает на него взгляд, но так же быстро отводит его в сторону и краснеет ещё гуще, что-то бурча себе под нос и кивая, словно соглашаясь со словами Чонина. Что же его так смущало? Неужели кого-то всё еще можно было смутить таким неочевидным образом? Да Чонин в жизни не поверил бы! И правильно сделал, потому что переступив порог своего номера, он сталкивается со своим отражением в полный рост в зеркале, что находилось на дверце шкафа-купе, стоящего прямо напротив входа. Вот тогда уже приходит его очередь краснеть до состояния, когда его можно было принять за самый спелый томат, потому что на его теле нет ничего, кроме слишком сильно обтягивающих его зад и промежность трусов и мягких тапочек. Его осветлённые волосы забавно растрёпанны, а на левой щеке виднеется большой красный след от подушки. Неужели он действительно вышел в коридор в таком виде, да ещё и заигрывал с бедным соседом, хотя это было ему абсолютно несвойственно? Какой стыд… Как он вообще не заметил, что был практически голым? — Пиздец, — кратко комментирует ситуацию он и тяжело вздыхает, направляясь обратно к кровати. Вот теперь уж точно лучше заснуть и никогда больше не просыпаться.

18:09, за четыре дня до

Встать всё-таки приходится, потому что Хёнджин оказывается очень настойчив, когда долбится к Чонину в номер, намереваясь вытащить его оттуда и увидеть на запланированном барбекю. К шести часам Чонин уже и думать забывает о том, что произошло между ним и соседом всего несколько часов назад, а когда спускается на задний двор, где и должно было проходить мероприятие, полностью переключается на невероятно привлекательный запах мяса и разговоры. Людей, как и обещал Хёнджин, оказывается немного. Человек двадцать, может быть. Чонин был знаком почти со всеми ними, даже если некоторых не знал лично, то по рассказам друга — точно. Он приветливо улыбается тем, кто с ним здоровается, и даже перекидывается с ними парой фраз о всяком разном. Атмосфера очень приятная и располагающая к общению, хотя Чонин особо это не любил и всячески старался избегать бессмысленных разговоров с малознакомыми людьми. Однако, сейчас его это даже не раздражает. — Нини! — восторженно окликает госпожа Хван, поймавшая его возле столиков с закусками. — Боже, что ты сделал с волосами?! — продолжает удивляться она, мгновенно втягивая его в свои тёплые объятия. — Тётушка, — улыбается Чонин и обнимает женщину в ответ. До этого момента он даже не думал о том, насколько соскучился по ней. — Рад вас видеть. — Ох, а я как рада, дорогой! — вся сияет она, даже не собираясь отстраняться. Чонин хихикает. — Никак не привыкну, что ты уже почти дорос до моего непутёвого сына. Чонин мягко отстраняет от себя госпожу Хван, ни на секунду не переставая искренне улыбаться ей. Она восхищённо оглядывает его лицо, в конце концов останавливаясь на осветлённых пару месяцев назад волосах. Её хрупкая ладонь тянется к ним и мягко перебирает слегка волнистые аккуратно уложенные пряди. — Такой красивый, Нини, тебе очень идёт с этим цветом, — делает вывод она и отнимает руку, снова хватая ранее отставленный на стол бокал вина. — Спасибо, — немного смущается Чонин. Чаще всего ему говорят, что «он испортил свои волосы осветлителем, превратив их в солому» и «с тёмными было намного лучше». Но не госпожа Хван, которая уже привыкла к подобному, являясь матерью Хёнджина, который мог покрасить волосы только потому, что ему приснился тот или иной цвет. — Решил, что пора бы что-то поменять в себе. — Прелестно, — ещё шире улыбается она. Её глаза сияют. — Ну, рассказывай, как брат, как родители? Мы так давно не виделись, что я уж забыла, как они выглядят. — У них всё хорошо, в больнице дела тоже обстоят неплохо, — начинает рассказывать Чонин, а заодно и выискивает подходящие закуски на столе. — Решили устроить себе отпуск в следующем месяце, но до сих пор не определились с местом. Я пытаюсь уговорить их на Европу, но они ни в какую. Хотят активного отдыха. — Это на них похоже, — согласно кивает госпожа Хван и отпивает немного вина из бокала. — Ну, ничего. Куда бы они ни поехали, везде найдут, что поделать. — Да, — соглашается Чонин, закидывая в рот кусочек жареной свиной грудки. — У Юна выпускные экзамены в этом году, так что с ним редко удаётся связаться. Но он, вроде, тоже в порядке. — Не верю, что Юн уже заканчивает университет, — неверяще мотает головой госпожа Хван, хихикая. — Недавно был таким крохой. Помню, как вы с Джинни только пошли в среднюю школу, а сейчас… — Она оборачивается, вероятно, стараясь найти Хёнджина, но, когда ей это не удаётся, поворачивается обратно. — А сейчас он выходит замуж… Её глаза начинают блестеть, что крайне умиляет Чонина, отчасти разделяющего её чувства. Он тоже слабо верит в то, что всё происходящее является реальностью, и уже через пару дней Хёнджин будет замужем. Неужели прошло почти пятнадцать лет с момента, как они только познакомились? Немыслимо. — Ой, что это я, — улыбается госпожа Хван и аккуратно промакивает глаза салфеткой, чтобы не стереть макияж. — Ещё даже не день свадьбы, а я уже слёзы лью. — Это нормально, — уверяет её Чонин, слегка приобнимая за плечи. — Мне тоже трудно поверить, что мой лучший друг, с которым мы прогуливали физкультуру и курили травку на крыше, уже через пару дней будет замужем. Однако… — Уже такие взрослые, Нини, — слегка дрожащим голосом продолжает она, будто нарочно пропуская мимо ушей информацию про травку. — Не представляешь, как я вас люблю. — Ещё как представляю, потому что люблю вас так же сильно, тётушка, — вновь затягивая женщину в объятия, говорит Чонин и успокаивающе гладит её по спине. — И Джинни тоже очень любит. — Сейчас своими слезами всем настроение испорчу, — сквозь слёзы смеётся она и утыкается Чонину в плечо. — Спасибо, Чонинни. — Всё хорошо. — Пойду приведу себя в надлежащий вид, — машет рукой она, — увидимся позже, хорошо? Ты ещё про себя не рассказал! — Конечно. Чонин машет ей рукой и ещё раз тепло улыбается. Когда подол её бордового платья скрывается за углом отеля, он возвращается к еде, намереваясь хорошенько подкрепиться. Последним, что он съел, был залежавшийся сэндвич с куриной грудкой, что ему выдали в самолёте. Вообще, еда волнует его меньше всего в этот момент, мысли находятся далеко от заднего двора отеля, на котором и устроили барбекю, однако, есть много причин, по которым ему не следует уходить в себя. Во-первых, он пообещал сделать всё, чтобы Хёнджин был счастлив как в эти пять дней, так и после, ведь он и сам искренне хотел этого, пожалуй, больше, чем кто бы то ни было. Во-вторых, он знает, к чему может привести самокопание, потому что не раз проходил через это ранее, и уж точно не собирается устраивать сейчас. И ещё много чего другого, но на этом можно и остановиться. В любом случае, он собирается сделать так, чтобы всех заботили исключительно чувства Хёнджина, а его собственные никогда не увидели свет.

20:15, за четыре дня до

Чонин и не знал, что, выпив всего три бокала вина, можно было найти тему для разговора с абсолютно любым человеком, даже с родителями Сынмина, которых он видел впервые в жизни, пусть и приехал на его же свадьбу. Они оказались очень милыми, но скупыми на эмоции людьми, которые, как ему показалось, предпочитали светские беседы, но те были ему менее интересны, чем девушка их общего с Хёнджином школьного друга — Чанбина. Йеджи была милой и однозначно любила посмеяться, а это Чонин в людях очень ценил. А ещё он очень ценил любовь к смущению других, поэтому… — Чанбин был о-о-очень неуклюжим, — тянет Чонин, игнорируя пинки хёна под столом. — Однажды на химии его вызвали провести опыт перед классом, так он- аха- короче, он разбил две пробирки и насквозь прожёг учительский стол- ахах! — Чонин-а! — возмущённо кричит Чанбин. — Ахаха, Бинни, — Йеджи чуть ли не катится со смеху, цепляясь за руку своего парня. — Настолько? — Я не стану отвечать, — обиженно отворачивается Чанбин, пытаясь скрыть румянец на щеках. — Знал бы, что вы двое споётесь, ни за что бы не привёз тебя с собой, — обращается он к девушке. — Бинни! — Эй! Разве можно такое говорить девушке?! — Ой, да идите вы оба! — Милый, не дуйся, — чмокает старшего в щёку Йеджи. — Я всё в тебе люблю. И твой юмор, и твои щёчки, и любовь к мультикам, и неуклюжесть… — Айщ! — Бедный Чанбин краснеет ещё гуще и весь куксится, будто целый лимон съел. Чонин морщится в притворном отвращении, на что получает звонкий смех Йеджи в ответ, и, когда те двое снова начинают ворковать, отворачивается. Эх. Лучше бы он этого не делал. За отдалённым ото всех остальных столиком чуть ли не слипшись друг с другом как пельмени сидят Сынмин и Хёнджин. Они ярко улыбаются, кормят друг-друга закусками и стейками, прямо как в романтических комедиях, Хёнджин так громко и заливисто смеётся над тем, что говорит ему Сынмин, что Чонину становится не по себе. Сердце до боли сжимается в груди от этой картины, и он чувствует резкий приступ тошноты. Одна мысль о том, что Хёнджин никогда не улыбался и никогда не улыбнётся вот так ему, причиняет столько боли, что её можно ощутить физически. А когда Чонин видит это в реальности, а не только думает об этом, всё кажется слишком реальным и слишком болезненным, чтобы он мог продолжать веселиться и дальше. Чонин отворачивается до того, как уже скопившиеся в уголках глаз слёзы успевают вырваться наружу и всё испортить. Смотреть на занимающихся тем же самым Чанбина и Йеджи оказывается самым простым занятием в мире. Но это не отвлекает в достаточной степени. — Пойду проветрюсь, пока вы тут друг друга обожаете, голубки несчастные, — игнорируя ком в горле, говорит он и, получая кивок от улыбающейся во все тридцать два Йеджи, направляется к арке из цветов и гирлянд, которая служила выходом на задний двор. Он довольно быстро оказывается в саду перед отелем и находит неподалёку место для курения, к которому и направляется. Хочется покурить в одиночестве, и Чонин рад тому, что Вселенная предоставляет ему хотя бы эту возможность. Если ему и не светит взаимная любовь с самым прекрасным по объективному мнению Чонина мужчиной на свете, то хотя бы перекур в одиночестве на свежем воздухе он получает. Грех жаловаться. Небольшая лавочка, огороженная низким витиеватым заборчиком чёрного цвета и высокими лиственными деревьями, нависающими сверху, словно купол, кажется привлекательной в тёплом свете фонаря и последних закатных лучей. Чонин садится на неё и расслабляется, прикрывая глаза и откидывая голову назад. Вокруг тихо. Голоса гостей с заднего двора слышны только если прислушиваться, но он этого не делает, позволяя себе услышать только тихий шелест листвы над головой и едва уловимые крики чаек. Атмосфера приятная и спокойная. Когда боль в груди немного утихает, он лезет в карман брюк и достаёт оттуда почти полную пачку сигарет, вытаскивая одну тёмную сигарету и зажимая её между губ. Первая затяжка обеспечивает максимальное расслабление, и только после неё Чонин понимает, насколько сильно было напряжено его тело до этого. Он снова прикрывает глаза, наслаждаясь необходимым ему уединением. Впрочем, это не длится долго, потому что никотин хоть и действенная хрень, от мыслей никогда не спасает. А Чонину однозначно есть о чём подумать. Хёнджин выглядит счастливым, когда он с Сынмином. Хёнджин всегда искренне смеётся, когда Сынмин шутит. Хёнджин весь светится, когда думает о Сынмине, говорит о Сынмине, находится рядом с Сынмином. Сынмин. Сынмин. Сынмин. По идее, Чонин должен ненавидеть его, потому что человек, в которого Чонин влюблён, любит не его в ответ. Он любит Ким Сынмина. Но проблема в том, что его невозможно ненавидеть. Вот вообще никак. Сынмин добрый, отзывчивый, милый и весь такой тёплый, что человек, который посмеет его невзлюбить, без сомнений отправится прямо в Ад после смерти. Чонин не отправится. А если и отправится, то точно не за ненависть к жениху своего лучшего друга. Чонин внезапно шипит, подпрыгивая на месте, и опускает взгляд на свою правую руку. Сигарета выпадает из пальцев, рассыпаясь ярко-оранжевыми искрами по асфальту и позволяя увидеть небольшой ожог на указательном пальце. Он так глубоко задумался, что не заметил, как обжёгся. Блеск. Кожа горит, пульсирует, но это не ощущается так же болезненно, как любовь, живущая внутри Чонина и обречённая навсегда остаться там без возможности быть озвученной и подаренной другому человеку. Чонин закуривает снова, игнорируя боль в руке и закрывая глаза. О чём он там размышлял? Ах, точно! Сынмин. Велика вероятность, что Чонин просто слишком добр и справедлив для того, чтобы ненавидеть настолько хорошего человека, как Ким. Но даже если не брать во внимание все вышеперечисленные качества старшего, то не любить его всё равно невозможно. Просто потому, что он делает Хёнджина счастливым. И это является как самой главной болью для изнывающего по взаимной любви сердца Чонина, так и самой приятной усладой для него. Счастье Хёнджина выше счастья самого Чонина. Просто потому что любовь всегда на первом месте. А Чонин… ну, он сможет с этим справиться. Справлялся до этого, сможет и дальше. В любом случае, в том, что всё сложилось именно так, виновата исключительно его трусость, которая так и не дала ему признаться в своё время. А сейчас уже слишком поздно. Но Чонин справится. Справится? За всеми этими мыслями Чонин не замечает, как в ход идёт третья сигарета. — Извини, не помешаю? — слышится откуда-то справа, и Чонин резко поворачивает голову. На него, улыбаясь, смотрит тот самый сосед, которому он помог с дверью сегодня утром. В тёмно-синей рубашке с бантом вместо галстука, тёмных классического кроя шортах и с уложенными волосами он выглядит совсем иначе, если сравнивать с их первой встречей, но это делает его в глазах Чонина ещё более привлекательным. Он выглядит просто восхитительно. — Нет, всё в порядке, — осознав, что молчит слишком долго, спешит ответить Чонин и немного отодвигается к краю, чтобы освободить ему место. — Куда-то собираетесь? — намекая на совершенно неповседневный наряд, спрашивает он и стряхивает пепел на асфальт. Сосед подходит ближе, садится с другого края лавочки и поднимает на него удивлённый взгляд. Он смотрит так, будто знает намного больше Чонина, и это второму совсем никак не нравится. — Я Хан Джисон, — просто представляется он, вытягивая вперёд ладонь. — Ян Чонин, — всё ещё не догоняя, жмёт руку Ян. — Почему вы так смотрите? — Давай на «ты», терпеть не могу формальности, — предлагает Джисон, вытаскивая из кармана шортов пачку дорогих вишнёвых сигарет и металлическую зажигалку с какой-то гравировкой, которую слегка поплывший взгляд Чонина уловить не может. — Тем более, я видел тебя в одних трусах. — Эй! — возмущается Чонин, поперхнувшись. — Я тогда спал! И вообще-то, когда вышел, хотел накостылять тебе, а не помогать. Мелодичный смех, который можно сравнить разве что со сладким мёдом, ласкает слух Чонина, заставляя его сердце подпрыгивать в груди. Он сомневается в том, что когда-либо в жизни слышал смех приятнее, чем этот. Мягкий, тягучий, с небольшой хрипотцой, совсем не такой, какой есть у него самого. — Шутка. Я шучу, — хлопает себя по бедру Джисон. — Ещё раз извини за неудобства и… спасибо. — Ну, так куда ты собрался в таком виде? — намереваясь всё же заполучить ответ, повторяет вопрос Чонин. — Во-первых, в таком — это в каком? А во-вторых, я обижен, что ты успел поболтать на вечеринке со всеми, кроме меня, так ещё и, оказывается, не заметил вовсе за всё это время, — будничным тоном говорит Хан, обхватывая своими пухлыми губами фильтр тёмной сигареты. Чонин удивлённо смотрит на него, не веря своим ушам. До его мозга удивительно быстро доходит информация, которая, тем не менее, кажется просто удивительной. Все эти два часа они находились рядом, говорили с одними людьми, пили и ели одно и то же, а Чонин его даже не заметил? Быть не может! — Ага, — утвердительно кивает Джисон и улыбается, тут же пряча улыбку в клубах дыма. — Я всё ещё обижен. — Ты тоже приехал на свадьбу? Но… — непонимающе моргает Ян, всё ещё пялясь на парня перед собой. — Так удивительно? — Нет, я… то есть, нет, просто я действительно не видел тебя, — тараторит Чонин, роняя недокуренную сигарету на асфальт и тихо матерясь под нос. — Я уже понял, — абсолютно по-доброму улыбается Джисон. Он выглядит таким спокойным, что и сам Чонин невольно начинает успокаиваться. — Но я почти весь вечер сидел у фонтана, так что, может, проблема в этом? — М-м, возможно, — кивает Чонин, запрокидывая голову к небу. — Я немного рассеян. — Джисон приподнимает брови в немом вопросе. — В смысле, я успел поговорить почти со всеми, а они, как на подбор, спрашивали одно и то же, поэтому я немного устал. — Есть что-то в том, что здесь я не знаю никого, кроме Сынмина, — вновь ослепительно улыбается Джисон, окутывая их обоих запахом табака, смешанного с едва уловимой вишней. — Вы друзья? — решает уточнить Чонин, потому как всё ещё не может понять, кем всё-таки является этот Хан Джисон. Тот смешно хмурит брови, призадумавшись, будто его спрашивали о строении атомного реактора, а не о том, кем он приходился Сынмину. Чонин невольно подвисает, любуясь лицом напротив, как с ним часто бывает, когда Хёнджин задумывается надолго и дует губы, кусая щёки изнутри. У Хана на левой щеке красуется просто очаровательная родинка, ранее оставшаяся незамеченной и выглядящая крайне неуместно на идеально чистом и гладком загорелом лице. У Хёнджина тоже есть такая, только под глазом. Что уж говорить, Чонин падок на такого рода мелочи. — Мы не друзья, но достаточно много времени провели рядом друг с другом, — расплывчато отвечает Джисон и тянет за нитку, что выбилась из шва на манжете рубашки. — Вы встречались? — выпаливает Чонин, не подумав. — Ты правда хочешь говорить о Сынмине? — будто насмехается над ним Джисон, смотря из-под опущенных ресниц. — Вообще нет, — смеётся в ответ Чонин. — Тогда, может, есть что-то, чего бы ты хотел? Чонин опускает взгляд на губы, обхватывающие фильтр почти стлевшей сигареты, на то, как они влажно блестят в свете фонаря — видимо, Джисон, облизал их, пока младший не видел — и говорит совсем не то, что хотел. — Бургер.

22:57, за четыре дня до

Чонин завороженно наблюдает за тем, как капля острого соуса стекает с уголка губ Джисона, пока он жуёт кусок бургера, и совсем не думает о том, будет ли злиться Хёнджин, когда поймёт, что он сбежал с барбекю. Джисон смешно причмокивает губами, когда решает языком собрать каплю соуса с губы, и его нос слегка дёргается от остроты. Мило, — думает Чонин и спрашивает, дабы отвлечься: — Так сколько, говоришь, тебе лет? — Я не говорил, — беззлобно фыркает Хан, заглядывая прямо в глаза. — Через полтора месяца будет двадцать восемь. Что насчёт тебя? — Через полгода, — отвечает Чонин и слегка наклоняется, чтобы откусить очередной большой кусок от своего говяжьего бургера с беконом и песто. Джисон вслепую разливает соджу по рюмкам, всё ещё держа зрительный контакт с младшим. Они чокаются, выпивают, и только после этого Джисон снова улыбается довольно и продолжает. — М? Значит, я старше, — удивлённо вскидывает брови Хан. — Стоит ли мне заставить тебя звать меня хёном? — Не любишь формальности, говоришь? — вспоминает Чонин, чем вызывает сдавленный смех у Джисона. — Ах, точно, — с напускной серьезностью соглашается Джисон. — На самом деле, я действительно терпеть не могу всё это дерьмо. Понимаю, возраст и всё такое, но ты младше всего на полгода, что б меня, так какого фига ты должен звать меня хёном? По факту мы ровесники. — Ты слишком много думаешь, — жмёт плечами Чонин, тем не менее, считая себя согласным с его мыслями. — Это наша культура, так что живи с ней или езжай куда подальше. — В рот я эту культуру, — пренебрежительно щурится Джисон, пялясь прямо на волосы Чонина и вызывая у того смешок. — Кстати, я ненавижу светские беседы. — Вот как? — делано удивляется Ян и громко сглатывает. — Кажется, наша именно так и называется. Какие тогда любишь? — Явно не о политике, — он загибает первый палец, вскинув ладонь вверх, — не об экономике, — второй, — не о неинтересных жизнях знаменитостей, не о скелетах в шкафу других… хм, продолжить? — Этого достаточно, — сыто улыбается Чонин и откидывается на спинку своего стула. — Можешь начать говорить о том, что тебе интересно. Или не говорить. Как хочешь. — Ладно, тогда вопрос, — наставляет палец на младшего Джисон и, получив кивок, продолжает. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что наш мир есть ничто иное, как симуляция? — Эм… что? — давится воздухом Чонин. Не этот вопрос он ожидал услышать в первый час после знакомства. — Ты серьёзно спрашиваешь у меня об этом, вместо того, чтобы узнать обо мне что-то, кроме имени и возраста? — Хм, может, ещё расскажешь, как зовут собаку твоей двоюродной сестры? — фыркает Джисон, подперев голову рукой и слегка наклонив её. — У меня нет… боже, что?! — Чонин заходится хохотом, привлекая к себе внимание тех немногих посетителей, что сидели неподалёку от их столика. Бутылка соджу, распитая на двоих за считание десять минут, явно делает вечер куда веселее. — Ты такой странный. — Спасибо, — невозмутимо пожимает плечами Хан, часто моргая. — Это не комплимент, — в последний раз ударив ладонью по столу в попытке справиться с истерическим смехом, что вызвал абсолютный абсурд их недолгого диалога, уточняет Чонин. — Ещё какой, — довольно качает головой Джисон. — Ну, так что? Веришь? — Хрена с два! — восклицает Чонин, не веря, что они действительно собираются говорить об этом, сидя в почти пустой бургерной в одиннадцать вечера. — Что вообще за бред? — Он показательно щипает себя за руку. — Мы настоящие. Вот я, вот ты, мы сидим и едим бургеры с виноградным соджу. Это реальность! — Никакой не бред, — обиженно хмурится Джисон, дуя губы, но почти сразу оживляется вновь. — Вот смотри. Однажды я занимался сексом в кабинке туалета заполненного до отвала клуба с очень горячим парнем. Серьезно, он был сраной моделью! — И? — стараясь не зацикливаться на том, что разговор как-то не совсем удачно решил коснулся темы секса, спрашивает Чонин и подпирает подбородок кулаком. Его взгляд немного плывёт, пока он безостановочно пялится на красивое лицо парня перед ним. — И никто не зашёл, хотя мы трахались почти полчаса! — чуть не подпрыгивает на своём стуле Хан. Его глаза сияют, будто он только что открыл новый физический закон. — Ну, рад за вас, — старается не смеяться в открытую младший, но выходит откровенно плохо. Он надрывно хихикает. — Но я всё равно не понимаю. — Надеюсь, ты просто выпил слишком много и из-за этого туго соображаешь, — закатывает глаза Джисон, наклоняясь чуть ближе. Чонин застывает на месте. — Разве не странно? В клубе, в котором находилось по меньшей мере четыре сотни пьяных, а то и обдолбанных парней и девушек, за долгие полчаса ни одному не приспичило отлить или проблеваться! Это же бред сумасшедшего! — снова слишком громко восклицает Джисон, ёрзая на стуле. — Такого не бывает! — Чистая удача, — фыркает Чонин, чувствуя себя максимально комфортно в этих чертовски странных обстоятельствах. — Или… программа. Симуляция, запрограммированная на то, чтобы никто из NPC не вошёл в туалет, пока мы занимались сексом. — NPC? Это ещё что за хрень? — Неигровой персонаж, — как ни в чём не бывало объясняет Хан и самодовольно улыбается. — У тебя было что-то подобное? — Типа… секс в туалете? — издевается Чонин, прекрасно понимая истинную суть вопроса. — Можешь и на это ответить, — с горящими от интереса глазами, смотрит на него Джисон и нетерпеливо кусает губу. Это кажется младшему очень забавным. — Нет, — уверенно чеканит он. — Ответ на оба вопроса — нет. — Ты просто не замечал, — цокает Джисон. Кажется, он искренне уверен в себе и своих словах. — Вот понаблюдай, сразу начнёшь замечать странное. — Проверим сейчас? — слетает с губ Чонина раньше, чем он успевает подумать о том, что собирается сказать. — Ч-чего? — резко выпрямляется Джисон. — Ну, твою теорию. Какого хрена, Ян Чонин?! — кричит его сознание. Ему явно не стоило столько пить! И тогда он бы не стал говорит такие… смущающие вещи человеку, которого совсем не знает. Просто охренеть не встать! — С-сейчас? — заикается Джисон, вновь часто моргая. Его щёки и кончики ушей мгновенно покрываются румянцем, глаза бегают, стараясь избежать немигающего взгляда Чонина. — Хочешь… Кажется, Чонину стоит закончить это, прежде чем Джисон превратится в спелую красную помидорину. Чонин машет рукой, посмеиваясь. Это звучит принуждённо, но он надеется, что Джисон не замечает этого. — Я шучу. Это шутка, Джисон, — вновь натянуто смеётся он. — Ты что серьёзно подумал, что я предлагаю тебе… да ты извращенец! — Что?! — вспыхивает Хан, отворачивая голову, чтобы скрыть очевидное смущение. — Это ты извращенец, раз предлагаешь такое! — Я?! Ты только что привёл в пример свой секс, чтобы доказать, что наш мир — симуляция! Чонин слишком смущён своими же словами, которые даже не думал произносить (или думал…) поэтому пытается перевести все стрелки на Джисона. Старший отчаянно стонет, прикрывая глаза рукой, будто пытаясь спрятаться и не находя, что же ответить. — Сейчас ты больше похож на того, кого я встретил утром, — подмечает Чонин, потирая пальцами мочки ушей. Он всегда делал так, когда нервничал. — Заткнись, — цедит Джисон, полностью пряча лицо в ладонях. — Ты знал, что чертовски очарователен, когда краснеешь? — шутливо интересуется Ян, беззвучно хихикая и наслаждаясь своим превосходством. — Просто замолчи, — требует Хан, сползая вниз по спинке стула и подглядывая за Чонином сквозь пальцы. Он кажется таким маленьким, прячась под столом так, что младший видит только его блестящие тёмные волосы, которые, вероятно, были очень мягкими на ощупь, и тонкие пальцы, сквозь которые видны блестящие чёрные бусины расширенных зрачков Хана. Просто невероятно! Чонин действительно очарован им. Настолько, что забывает о том, что приехал сюда на свадьбу своего друга, в которого был влюблён полжизни, забывает о том, что был не в лучшем настроении до встречи с Джисоном, забывает, что ни за что не собирался пропускать вечеринку на заднем дворе. Он не думает ни о чём, кроме парня, что сидит перед ним и тихо скулит, почти скрывшись под столом. А ещё… он вдруг вспоминает о своих словах, что бездумно сорвались с его губ несколькими минутами ранее, и они больше не кажутся ему такими странными. Не тогда, когда Джисон едва не хнычет перед ним. В голове вдруг всплывает картина того, как сильно бы он краснел и пищал, прижимаясь к нему в узкой кабинке туалета. Задняя часть его шеи начинает гореть огнём, когда он думает ещё и о том, как их тела прижимались бы друг к другу, не оставляя свободного пространства между ними. Ему вдруг становится интересно, был бы Хан тихим, или громким, хотел бы, чтобы Чонин сделал ему приятно, или наоборот хотел бы сам сделать приятно ему. Зашёл бы кто-нибудь в туалет, если бы они занимались в одной из кабинок всякими непотребствами? Внизу живота неожиданно становится очень тепло и начинает приятно тянуть. Чонин вновь чувствует себя очень пьяным, когда решается заговорить снова. — Джисон, — зовёт он, закусив губу, чтобы сдержать улыбку от собственных мыслей. — Что? — тянет старший, снова пытаясь сесть ровно. — Ничего, — мотает головой Чонин и встаёт с места. Стул отодвигается, с неприятным скрипом проезжаясь по кафелю. — Идём. Он хватает замершего на месте с приоткрытым ртом Хана за руку и тянет на себя. Ему требуется секунда, чтобы разглядеть в противоположной части зала дверь с табличкой «WC» на ней и двинуться в её сторону.

00:10, за три дня до

Его щёки и шея пылают, он не может перестать думать о том, что собирается сделать, даже тогда, когда он буквально запихивает Джисона в туалет, а затем и в одну из трёх пустующих кабинок. — Что ты… — испугано шепчет старший, когда Чонин захлопывает за ними дверцу и щёлкает замком, мгновенно поворачиваясь к нему лицом. — С дуба рухнул? Выпусти! — Я хочу отсосать тебе, — на выдохе произносит Чонин, улыбаясь так, что щёки начинают болеть. Низ живота снова сводит, когда он понимает, что сказал это вслух. Он почти не моргает, желая запечатлеть в памяти реакцию Джисона на его слова во всех деталях. — Что?! — испуганно визжит он, словно маленький ребёнок, который только узнал, что Санты не существует. — Совсем… придурок! Какого чёрта ты несёшь? — Он пытается пихнуть Чонина в плечо, но не выходит. Ему просто-напросто не хватает места замахнуться. Кабинка очень узкая. — Ну так что? Хочешь? — не унимается Чонин, каждой клеточкой тела впитывая прерывистые вздохи младшего, за которыми немедленно следует багровый румянец. Он так красиво покрывает его золотистую кожу на щеках, что Чонин почти визжит от восхищения. Он прижимается своими бёдрами к чужим, с удивлением смотря на Хана, когда чувствует что-то твёрдое в его шортах. Тот рвано выдыхает, прикрывая глаза, а затем немедленно хватаясь за плечи младшего и сжимая их через рубашку. Его длинные тёмные ресницы трепещут, и Чонин думает, что это самое милое, что он видел в своей жизни. Чуть отводя бёдра назад, Ян делает что-то похожее на толчок, прижимаясь своим возбуждением к паху Джисона. — Чонин… — выдыхает Джисон, роняя голову на его плечо. В его голосе уже нет той уверенности, что сквозила в нём, когда старший говорил о симуляции и об остальном. — Чёрт, — выдыхает куда-то в изгиб горячей шеи Чонин, вызывая мурашки, бегущие по медовой коже на загривке, когда он снова трётся пахом о пах. Его большие жилистые ладони ложатся на чужие бёдра, выбивая глухой стон из Джисона, уже начинающего мелко дрожать всем телом. — Ох, чёрт, — шипит он, нетерпеливо двигая бёдрами в ответ. Чонин слегка отстраняется, заглядывая в слегка помутневшие от возбуждения чёрные глаза Джисона. Его розовые губы чуть приоткрыты, между нахмуренными бровями темнеет едва заметная складочка, заставляющая Чонина тихо застонать. Он может думать только о том, как его чертовски сильно возбуждает невинное лицо Джисона в этот момент. Джисон так красив, что у Чонина нет против него никаких шансов. — У тебя сейчас слюна изо рта потечёт, — наклоняясь вперёд, шепчет Джисон и перемещает руки на задеревеневшую шею Чонина. — Знаешь, что с этим можно сделать? — усмехается Чонин, вжимаясь бёдрами в промежность Хана и выбивая из него очередной прерывистый вздох. Невероятно… — Боже, я сейчас… — Кончишь от обычного петтинга? — насмехается Чонин, но у самого уже член болит так, что хочется выть, а в голове только один сплошной туман. — Или… — Он убирает руки с бёдер Джисона и кладёт одну ладонь на выпуклость в его штанах, слегка сжимая. — Вот же хрень! — несдержанно выдыхает Джисон, запрокинув голову. — У меня сейчас яйца взорвутся. — Кажется, я могу кончить только от твоих стонов, — не сдерживает комментария Чонин, в последний раз сжимая полностью твёрдый чужой член через ткань, после чего хватается за ремень на шортах Джисона и пытается вслепую расстегнуть его. — Ты собираешься отсосать мне в туалете, — констатирует Джисон, упираясь ладонями в противоположные стенки узкой кабинки. Его плечи напрягаются, натягивая ткань рубашки, отчего слюны во рту у Чонина становится еще больше. — Собираюсь, — подтверждает Ян, цепляясь пальцами за ширинку, когда пряжка ремня звенит и бесхозно повисает вдоль бедра старшего. — Ещё как собираюсь. Джисон весь вздрагивает, закусывая губу, когда костяшки Чонина проезжаются по тому месту, где, предположительно, находится головка члена Джисона, но всё же заставляет себя заговорить снова спустя пару секунд. — После того, как мы ели бургеры и обсуждали теорию симуляции. — Хочешь, чтобы я почистил зубы? — насмехается над ним Чонин, улыбаясь, и дёргает наконец шорты вниз, оставляя старшего в белье. На серой ткани трусов виднеется небольшое мокрое пятнышко, и Чонин не может сдержать себя от того, чтобы дразняще провести по всей длине поверх ткани и заставить слегка пухловатые щёки Джисона вспыхнуть ещё сильнее. — Блять, — ругается старший, прикрывая глаза и откидывая голову назад. Его колени дрожат. — Позволишь? — тяжело дыша и забывая о собственной эрекции, спрашивает Чонин и, едва касаясь кожи, проводит губами по открывшейся ему шее. Кожа мягкая, почти шелковистая. Чонину хочется поцеловать и он делает это, прижимаясь влажными от избытка вязкой слюны губами к сильно выпирающему кадыку Джисона. Тот протяжно стонет, нетерпеливо сглатывая. — Чонин… пожалуйста… Младший не может отказать. Он цепляет пальцами тугую резинку белья старшего и стягивает его до середины крепких бёдер, освобождая покрасневший, истекающий природной смазкой член, который бьётся о низ рубашки Джисона. Вид покрасневшего от возбуждения Хана с приоткрытыми в полустоне губами, дрожащими пушистыми ресницами, отбрасывающими едва уловимую тень на заалевшие щёки, и взмокшими от пота тёмными прядями у лица заставляет Чонина несдержанно застонать от восхищения. Он очарован. Абсолютно бесповоротно очарован видом перед собой. Хочется запомнить каждую деталь. Но он игнорирует это желание, надавливая пальцами на выпирающие тазовые косточки Джисона и заставляя его приземлиться голой задницей на опущенную крышку унитаза. Хан недовольно хнычет, ёрзая на месте. — Мерзость, — комментирует он, опуская взгляд на свои бёдра. — Вдруг чья-то голая задница уже бывала тут? — Уверен, даже не одна, — усмехается Чонин и быстро опускается на колени, раздвигая чужие упругие бёдра, чтобы предоставить себе лучший доступ. — Фу! Ты не помогаешь, — хнычет Джисон, ударяясь затылком о плитку на стене позади. — Твоя пополнит коллекцию, — смеётся он, облизывая губы и рассматривая открывшийся ему вид на член. Он прекрасен. Не слишком большой, аккуратный, с покрасневшей головкой, поблёскивающей под тусклым светом лампы, и прозрачной каплей на самом кончике. Член Джисона гладкий, но не прямой, а слегка косит влево, что совершенно его не портит. — Ты этого хочешь? — в последний раз спрашивает он и дует на головку, поддразнивая. — Я сижу перед тобой со спущенными штанами, а ты передо мной на коленях, — напоминает Джисон, вымученно улыбаясь ему. — Мой член разве что не бьётся о твой подбородок. Конечно, блять, я хочу. — Будешь язвить, заставлю краснеть ещё сильнее, — фыркает Чонин и впервые прикасается к горячей плоти. — Дерьмо, — ругается Джисон, стиснув зубы. Чонин проводит рукой по всей длине, наслаждаясь хрипами, вырывающимися из горла Хана каждый раз, когда он задевает головку. Он задыхается, замечая родинку у самого основания и чувствует желание прикоснуться к ней губами. Впрочем, почему бы и нет? Наклонившись, он проводит языком по родинке, после чего ведёт влажную дорожку к самому кончику и слизывает солоновато-горькую каплю предэякулята. Шумно сглатывает и снова припадает к дёргающемуся члену. — Такой чувствительный, — шепчет он, с не самым приличным звуком сцеживая слюну и распределяя её по длине члена своими длинными ловкими пальцами. — Давно не было секса? — А у тебя? — выдыхает Хан, опуская на него заплывший взгляд и царапая ногтями стены. — Год, — пожимает плечами Чонин, активно двигая рукой. — Долго, — снисходительно улыбается Джисон, откидывая влажные пряди, прилипшие ко лбу, назад. — У меня тоже. — Что ж, тогда тебе следует знать о том, что это мой первый отсос за последние полтора года, — решает сказать Чонин. — Не порть момент, — задыхаясь, смеётся Джисон, а потом резко втягивает воздух через нос. — Твою ж… Чонин целует головку, после чего сразу вбирает её в рот, обхватывая влажными раскрасневшимися губами и втягивая щёки. Он обводит разгорячённую плоть кончиком языка, надавливая на уретру, и почти улыбается, когда чувствует нетерпеливые пальцы, путающиеся в его волосах. Хан стонет тихо, гортанно и так возбуждающе, что член Чонина дёргается в штанах, заставляя почувствовать боль и наслаждение одновременно. Пальцы свободной руки впиваются в голое бедро Джисона, оставляя следы от ногтей и болезненные ощущения. Проходит какое-то время, прежде чем Джисон стонет громче и слегка надавливает на затылок, в противовес этому мягко, даже как-то нежно поглаживая кожу головы Чонина. Просит, но не заставляет. Младший стонет, посылая вибрации по влажному от слюны и смазки члену, убирает руку и шире раскрывает рот, пропуская в себя чуть больше половины длины. — Чон… Чонин, — скулит Хёнджин, сжимая белёсые пряди и поглаживая большим пальцем за ухом. Это приятно. А ещё приятно то, как дрожат бёдра Хёнджина, когда младший обводит языком его член, стараясь насадиться ещё глубже, ещё сильнее. Чонин давится, сильно кашляя, но продолжает. Он не может облажаться перед Хёнджином. Он не должен. На глазах выступают слёзы, нос сильно щиплет, уши закладывает, а горло дёргается, стараясь избавиться от инородного предмета. Им вдруг завладевает чувство тошноты. Воздух уже совсем не поступает в лёгкие, вызывая спазмы в груди. Но ведь он ещё не взял полностью. Не сделал приятно. Кабинку наполняют самые ужасные звуки, будто он вот-вот захлебнётся собственной слюной. Только вот «будто» тут совсем не к месту, он захлёбывается. По-настоящему. Он вот-вот потеряет сознание. В ту же секунду его настойчиво тянут за волосы, заставляя отстраниться от члена. Он позволяет этому случиться, с громким хлюпом выпуская изо рта раздирающий горло орган и почти падая назад. Чонин глотает воздух, чувствуя себя так, будто по-настоящему тонул мгновение назад. Он недоволен собой. Не смог взять сразу до основания, хотя раньше брал в рот члены и больше. Готовился, чтобы однажды сделать приятно Хёнджину. — Хей! Хей, Чонин! — его настойчиво бьют по щекам, крепко схватив за подбородок, чтобы удержать голову на месте. Он ничего не видит. Задыхается. По его щекам текут слёзы. — Посмотри на меня. Дыши, ладно? — взволнованно бормочет Хёнджин. Младший поднимает на него заплывшие слезами глаза и шепчет тихое: — Прости… — Он накрывает лицо руками, размазывая по красной коже свою же слюну, мотает головой из стороны в сторону и снова плачет. Он ужасен. Ни на что не годится. Только вечно всё портит! Ничтожество. — Эй, всё в порядке, слышишь? Только дыши, — опускаясь на пол рядом и поглаживая по волосам, шепчет старший. Чонин падает в рыдания, больно ударяясь затылком о дверцу и не решаясь убрать руки от лица, когда ноги подкашиваются и больше не могут держать его. Ему стыдно, так стыдно, что он предпочёл бы провалиться сквозь землю и никогда больше не жить. — Прости… прости, Хёнджин-и, — стонет он, пачкая рукава рубашки в собственных слезах, соплях и слюне, выделение которых никак не может контролировать. Рука, зарывшаяся в его волосы резко останавливается и слегка сжимает волосы, заставляя Чонина зашипеть. Ладонь Хёнджина хватает его запястья и резко убирает их от лица, заставляя поморщиться. Младший слышит копошение, всё ещё ничего не видя, после чего чувствует, что его лицо обтирают чем-то сухим и неприятно грубым. Он хмурится, когда этим чем-то промакивают и его глаза. — Чонин. — Звучит настойчиво. Ян зажмуривается, всё ещё умоляя своё сердце остановиться и сбежать от величайшего позора на тот свет. — Чонин, — уже мягче, — открой глаза. Пожалуйста. Проходит секунд тридцать, прежде чем он открывает глаза, вновь жалко всхлипывает, а затем вмиг застывает на месте, видя перед собой совсем не того, кого ожидал. Джисон хмурится, но в его тёмных глазах читается также испуг и непонимание. Он вздыхает, разглядывая лицо перед собой, и начинает говорить раньше, чем Чонин решает бежать со всех ног. — Спокойно, — просит Джисон. Он настойчив, но не груб. — Дышишь? — Едва заметный кивок в ответ. — Ладно. Это главное. — Джи- — Тихо, — перебивает старший и начинает говорить ему что-то, но Чонин не слышит, потому что его поглощает абсолютная, необратимая, поистине жуткая паника, рвущая его на части изнутри. Он смотрит на напуганного Джисона, продолжающего говорить и слегка трясти его за плечи, но в итоге слышит только шум стучащего набатом в груди, в животе, в ушах сердца, и думает, что предпочёл бы умереть, чем оказаться там, в кабинке туалета, где он отсасывал Джисону, думая, что делает приятно Хёнджину. Хёнджину, у которого через четыре дня должна состояться свадьба с другим парнем.