Солнце в плену тёмных туч

09:26, за три дня до

Чонин еле-еле поднимается с кровати, чувствуя себя помойным мешком, и плетётся в ванную. В зеркале он видит самое ужасное из того, что мог увидеть: лицо опухшее, глаза красные, кожа вокруг них тоже, уголки бледных сухих губ потрескались, волосы спутались и стали похожи на гнездо чайки. Отвратительно. Он отвратителен. Будильник звонит через четыре минуты, и Чонин пугается его, подпрыгивая на месте. Сердце пропускает удар. Он шаркает обратно в комнату и выключает надоедливую мелодию, которая сегодня звучит особенно мерзко, смотрит на время. На часах половина десятого. Чонин стонет, опускается на край кровати, зарываясь пальцами в волосы и хныча. За что? — думает он, дёргая корни волос и воя от отчаяния. Он облажался. Так сильно облажался, позволив собственным чувствам и желаниям зайти слишком далеко. И что в итоге? Ночью Джисон пытался поговорить с ним, но в итоге не добился от младшего ничего толкового — он едва ли услышал от него одну связную фразу с просьбой вернуться назад. Когда же Джисон понял, что разговора не получится, он поспешил вернуть младшего в отель. Миллион раз поинтересовавшись, будет ли он в порядке, и получив в ответ лишь слабый кивок, он сказал, что будет ждать Чонина утром в ресторане на завтраке. У Чонина не было сил спорить, его мысли вообще были слишком далеки от разговора, поэтому он снова просто кивнул и поспешил завалиться спать, чтобы скорее забыться. Но вот он проснулся. Через полчаса ему нужно было спуститься вниз и встретиться с Джисоном. Чонин выглядел ужасно, но и хрен бы с ним, намного больше его волновало кое-что другое. Кое-что более важное и пугающее. Как объяснить произошедшее Джисону? Чонин помнил, что произошло. Увы. Правда была в том, что он забылся, потерялся в своих мечтах, что так долго сдерживал внутри, позволив им коснуться реальности. В этом не было бы проблемы, будь он один, ведь Чонин часто делал довольно смущающие вещи, представляя то (того), за что потом ненавидел себя, но это помогало не сойти с ума. Но он не был один. Он был с Джисоном. С милым, совершенно очаровательным и краснеющим от смущающих фразочек Джисоном. Дерьмо! Можно ли вообще оправдать то, что случилось? Вдруг Хан не захочет слушать и расскажет всё Сынмину? Наверное, это было бы правильным решением. Чонин презирал сам себя, поэтому… он не удивился бы, если бы Джисон поступил так. Поступил правильно. Нет, — одёргивает себя Чонин, — он не станет. Он решает не думать об этом и старается сосредоточиться на том, чтобы придумать объяснение. Проходит минута, две, десять, двадцать, но в голову ничего не приходит. Он почти плачет от отчаяния и страха, что когтями скребут где-то внутри. Ненавидит себя, думает о том, чтобы трусливо сбежать и никогда больше не видеть Хёнджина, перед которым так стыдно. Перед Джисоном тоже. Но потом смотрит на часы, понимая, что осталось всего десять минут до десяти. Кое-как успокоив нервы и убедив себя в том, что он переживал и не такие тяжёлые разговоры — на самом деле вряд ли — он натягивает на себя первые попавшиеся под руку вещи и кепку, чтобы скрыть и гнездо на голове, и свое опухшее красное лицо, закрывает номер и спешит вниз, путаясь в собственных ногах на лестнице. Джисон уже ждёт его за дальним столиком, когда он заходит в светлое помещение, где располагается ресторан. В зале никого, кроме старушки в противоположном конце зала, бармена и официантки, которые болтают друг с другом, даже не замечая появления нового посетителя. Не удивительно, что зал почти пуст. Вряд ли кто-то встаёт настолько рано, будучи в отпуске. Чонин глубоко дышит, стараясь унять бешеный стук сердца в ушах, однако, сделать это ему не удаётся от слова совсем. Но он всё же плюёт на это и направляется в сторону Джисона. Тот сидит прямо, положив руки на стол. Его голова опущена, а накаченные плечи выглядят каменными от напряжения, заставляя волноваться только сильнее. — Привет! — приветствует Джисон, замечая Чонина, только когда тот оказывается на расстоянии трёх метров или около того. Его улыбка выглядит принуждённо, но Чонин не винит его за это. Скорее, он даже благодарен. — Привет, — тихо отвечает он. Его голос сильно хрипит. — Мне сесть? Джисона, кажется, удивляет столь странный вопрос. Он поджимает губы, после чего кивает и говорит намного громче, чем того требует ситуация. — Конечно! Да… я заказал нам рисовую кашу и тосты, — добавляет он. Нервная улыбка трогает его чуть пухлые после сна губы. — Я не стал брать кофе, потому что не знал, пьёшь ты его или нет. Позвать официанта? Чонин отрицательно качает головой, ковыряя собственные пальцы под столом, чтобы хоть как-то успокоить натянутые до предела нервы. Он не решается поднять взгляд. Так страшно смотреть на него. Вдруг он увидит осуждение? Или отвращение? Или презрение? Или… — Чонин, — тихо зовёт Джисон, когда официант приносит кашу и тосты и вновь оставляет их одних. Голос старшего звучит так, будто он сам боится. Но чего? — М? Еда пахнет отлично, невероятно аппетитно, но Чонина воротит. — Как ты себя чувствуешь? — продолжает Хан, постукивая ложкой по столу. Чонин дёргается, не зная, что ответить. Дерьмово. Так и сказать? Унизительно. Или лучше так? Тошнит от самого себя. Ну, по крайней мере, всё из этого правда. — Нормально, — в итоге отвечает он, кусая губу, которая начинает дрожать. Черт, он что, сейчас расплачется? — Я в порядке. — Уверен? — не отстаёт Джисон. — Если тебе ну- — Слушай, — неожиданно для себя начинает Чонин, поднимая взгляд на Хана. Он замирает, не видя в глазах перед собой ни осуждения, ни презрения, ни отвращения — ничего из того, что ожидал. Какое-то время они молча смотрят друг другу в глаза, но в итоге… — Извини, — почти скулит Чонин, потирая мочку правого уха. — Мне жаль. — Это мне жаль, — качает головой Джисон, опуская ложку, что до этого крутил в пальцах, в ароматную кашу. — Нам не стоило- — Почему ты не спрашиваешь? — не выдерживает Чонин. Его бесит, что Джисон ходит вокруг да около, будто нарочно мучая его ожиданием. — М? Ты о чём? — вскидывает брови старший. Он выглядит так, будто действительно не понимает. Чонина это раздражает ещё больше. А ещё он нервничает. Чертовски сильно. — Я отсасывал тебе в туалете, представляя, что ты Хёнджин, на свадьбу к которому мы и приехали, кстати, и ты не спрашиваешь, какого хера это вообще произошло? Серьёзно? — выпаливает он быстрее, чем успевает подумать, и сразу чувствует, как на глазах выступают слёзы. — Как же унизительно... — бубнит он. — Если хочешь рассказать Хёнджину или Сынмину, то вперёд, я даже не буду злиться. Джисон замирает, не дышит. На его лице ничего, кроме удивления. Они снова смотрят друг на друга несколько долгих и тяжёлых во всех смыслах секунду, после чего Джисон нервно смеётся, склоняясь ближе к столу. — Боже… что? Я не… — он замечает застывшие в глазах младшего слёзы и хмурится. Прокашлявшись, он продолжает. — Я не собирался рассказывать им, ладно? Господи… — Не собирался? — вскидывает брови Чонин. Ладно, он удивлён. И смущён. — Нет, — почти радостно кивает Хан, нервно потирая лоб. Чонин замечает, как желваки играют на его напряжённой шее. — Я хотел убедиться, что ты в порядке, поэтому позвал тебя. Ты был таким расстроенным и подавленным, я… испугался, что могло случиться что-то плохое. — Ты меня даже не знаешь, — фыркает Ян, не веря тому, что слышит. — Да, но кто сказал, что не хочу узнать? Чонин опускает взгляд на кашу, не находя ответа. Желудок скручивается от голода. Как же неловко, что б его… Он почти готов начистить самому себе морду своими же кулаками. Но вместо этого он на какое-то время задумывается. Действительно ли Джисон волновался, или он просто издевался над ним? Ни то, ни другое не кажется Яну правдоподобным. Тогда, может, следовало объясниться? Но как? Чонин ведь так и не придумал. Если бы то, что произошло вчера, не было бы таким смущающим, унизительным и травмоопасным (Чонин, вообще-то, действительно задыхался, кто знает, что было бы, не дёрни его Джисон за волосы и не заставь дышать), всё было бы в миллиарды раз проще. Ком подкатывает к горлу, когда Чонин решает, что самым правильным, хоть при этом и самым трудным вариантом будет сказать правду. Он зажмуривается, выбирая между этим и побегом. Но затем просто открывает глаза, игнорируя бешеный стук собственного сердца и застывшие в глазах слёзы, шумно сглатывает и говорит: — Я влюблён в Хёнджина. Джисон медленно моргает, будто не слышит его слов, или, может, Чонин сказал это слишком тихо, но просто сам не заметил. А сказал ли он это вообще вслух, или это были только мысли? В любом случае, думать об этом слишком долго нет времени, поэтому Чонин решает повторить чуть громче, пока вся его решимость не исчезла, как случалось всегда ранее. — Я влюблё- — Я понял, — резко подаваясь вперёд и зажимая ему рот ладонью, тем самым не давая договорить, тараторит Джисон. — Не нужно кричать об этом на весь зал. — Чонин медленно кивает, косясь на ладонь старшего на своём лице. Джисон, заметив это, тут же одёргавает руку и прячет её под столом. Кончики его ушей слегка краснеют, но Чонин, кажется, не замечает. — Это… ужасно? — неуверенно спрашивает Чонин, но Джисон лишь устало улыбается ему. — Поешь, а то похож на живой труп. Чонин молчит, удивлённо моргая, но затем берёт ложку и пробует немного каши. Вкусная. Он отправляет в рот вторую ложку. Джисон облегчённо вздыхает и начинает говорить. — После того, как ты сказал мне, я думаю, что это вполне предсказуемо, — озвучивает свои мысли он, тоже хватая ложку и отправляя немного каши в рот. — Хотя, скорее даже очевидно. — Правда? — Ну… — тянет старший пока жуёт. — Не скажу, что я думал об этом. Просто… вчера я не раз замечал твой взгляд на Хёнджине. Вроде и счастливый, но вроде и грустный, а вроде… кажется, теперь я понимаю. — Ты что, блин, следил за мной? — поднимая взгляд, щурится Чонин. Джисон жмёт плечами, продолжая есть, из-за чего его щёки смешно надуваются. Совсем как у белки, когда она прячет за них орехи. Что-то в груди Чонина трепещет, когда он смотрит на это. — Трудно не смотреть на того, кто кажется привлекательным, — просто говорит он, будто не сказал Чонину о том, что он, по его мнению, привлекателен, прямо в лицо. В красное, опухшее от безостановочных слёз лицо. — Ох… — Ага, — улыбается Джисон и отодвигает уже пустую тарелку в сторону. — Тем не менее, — решает не отвлекаться младший и снова смотрит в полупустую тарелку. — Я так очевиден? — Не сказал бы, — мотает головой Хан. — Но я и знаю тебя от силы сутки, так что не могу судить. — Чонин понимающе кивает. — Долго это… ну, знаешь, продолжается? — Около десяти, — одними губами шепчет Чонин и снова едва не плачет от мыслей об этом. — Месяцев? — Хан задумчиво мычит, поднося чашку со своим кофе ко рту. — Не так много. Знаешь, однажды я был влюблён в одного парня, у которого уже была девушка, целых полтора года, но со временем это прошло, и теперь- — Лет, — перебивает Чонин, наконец поднимая голову и смотря прямо в глаза. — Прости? Рука Джисона дрожит, немного кофе выливается из неё, пачкая скатерть, но ни один из них даже не замечает этого. Джисон давится воздухом, задушено кашляет, проливая ещё немного ароматного напитка на стол, и с грохотом ставит посуду обратно. — Ебать меня в зад, десять лет?! — почти кричит он, привлекая внимание тех немногих, кто находился в зале. — Молодые люди! — восклицает старушка, смешно вытянув лицо в изумлении. — Имейте совесть! Глаза Джисона расширяются в понимании, что он только что выкрикнул не самые приличные вещи, он неловко улыбается, поднимает руку и кричит ей «Прошу прощения, госпожа!». Чонин находит это забавным и едва заметно тянет уголки губ вверх. — Десять лет? — шёпотом кричит он, вновь обращаясь к младшему. Тот измучено кивает. — О боже… это ужасно. — Вроде того. — Нет, не то, что ты в него… а то, что… ну, у него свадьба с Сынмином, и ты тоже тут… вот блин, — запинается Джисон, не находя, что сказать. Чонин тоже не знает, что сказать. Джисон первый, кому он рассказал об этом. И он не знал, чего вообще стоило ожидать, что он сам хотел услышать, потому что… опять-таки, это происходило с ним впервые. Буквально. Между ними повисает неловкая густая тишина, которую никто из них не решается нарушить, просто потому, что не знает как это сделать. Но Чонин вдруг чувствует странное облегчение внутри от того, что спустя столько времени кто-то наконец узнал и даже не осудил его! Ему от этой мысли становится легче.

~~~

Они с Хёнджином подружились почти сразу после того, как перешли в среднюю школу. Да, почти сразу. Хван Хёнджин уже тогда был самым настоящим красавчиком: стройным, с длинными ногами и пальцами, большими добрыми глазами и заразительным смехом. Чонин выглядел… иначе. На его лице уже начали появляться прыщи, которые совсем не собирались проходить в ближайшие несколько лет, зубы были скованы отвратительными железными скобами, над чем старшие в школе нередко прикалывались. Хёнджин был громким, весёлым, его редко можно было увидеть сидящим где-то в одиночку. Чонин таким не был. Он предпочитал быть невидимкой, прятаться от тех, кто любил потешить своё эго, выкинув чей-то рюкзак в окно или вылив на голову очередной жертве молоко. Это помогало. Но не всегда. — Ну, чего ноешь? Сам же домашку списать не дал, — потянув Чонина за шиворот вверх, спросил Минхёк. Чонин всхлипнул. — Сопляк. Чонин почувствовал, как его голову снова погрузили под воду. Его правое ухо кровоточило, потому что каждый раз, когда Минхёк окунал его голову в туалет, оно цеплялось за сломанный стульчак. Было больно. Чонин пытался вырваться, размахивая руками, хватаясь за чужие брюки и оттягивая ткань, но ничего не выходило. Он задыхался. Но затем его вдруг отпустили, он вскинул голову, дыша часто, прерывисто, и упал. Не став медлить, Чонин облокотился на руки и отполз назад, ближе к стене. Он вдруг понял, что плакал. — Что вы творите? — послышался незнакомый голос. Было трудно узнать его сквозь гул в ушах. — Придурки, он же мог задохнуться! — Я… Хёнджин, всё не так, — бубнил Минхёк. — Мы просто прикалывались. Ха, это ведь весело. Чонин задержал дыхание. Хёнджин? Что он здесь делал после уроков, когда все уже разошлись? — Он едва дышит! — воскликнул Хёнджин. Чонин почувствовал копошение рядом. — Свалите, пока я не позвал кого-нибудь из учителей! — Но Хёнджин… — Хочешь, чтобы я это сделал? Хочешь, чтобы сказал о том, чем вы занимаетесь после уроков, и вас всех отстранили? Может, ещё и родителям позвонят, — не скрывая злости, продолжал наседать Хёнджин. — Не-е-ет! — отчаянно завопил один из дружков Минхёка. — Не подходите к нему больше, ясно? Чонин почувствовал, как рядом с ним кто-то присел и начал вытирать его лицо салфетками. Он всё ещё плакал, но теперь был ещё и удивлён. Когда зрение прояснилось, он увидел перед собой Хёнджина, который от старания прикусил губу и продолжил вытирать его лицо. Чонин боялся вздохнуть лишний раз. — Ты в порядке? — спустя минуту спросил старший и отстранился. — Д-да, — прохрипел Чонин и прокашлялся. — Ладно. Хорошо, — слегка улыбнулся Хёнджин. Младший и не думал, что вблизи тот мог выглядеть ещё красивее, чем со стороны. Однако… — Давай, я помогу, — прервал его мысли Хёнджин и ухватился за его локоть, потянув на себя. Когда Чонин оказался на ногах, его слегка пошатнуло, но Хёнджин снова придержал его за руку, одарив неловкой улыбкой. — Порядок? — Почему ты… ну, помог? — решил озвучить интересующий с самого начала вопрос младший. — Идём, я дам тебе полотенце и сменную рубашку. Чонин не знал, что чувствовал, когда старший взял его трясущуюся ладонь в свою и повёл в опустевший коридор, к шкафчикам. Он действительно дал ему чистые полотенце и рубашку. Они не говорили о том, что произошло тогда, но начали чаще встречаться на переменах, сидели вместе во время обеда. Чонин узнал, что Хёнджину нравилась тишина, что удивило его, потому что раньше старший всегда казался ему таким общительным и шумным. Хёнджин любил читать в библиотеке после занятий. Вскоре это стало их общим любимым занятием. Сама мысль о том, что издевательства в школьном туалете сменились временем, проведённым с другом за чтением библиотечных книг и сопровождающимся тихими смешками, грела душу Чонину, и однажды он подумал о том, что наконец нашёл друга. Хёнджин согласно кивнул и ярко улыбнулся, когда Чонин спросил у него, считает ли тот его своим другом. Считал. И Чонин считал тоже.

10:50, за три дня до

— По шкале от одного до десяти насколько это больно? — спрашивает Джисон, когда они оказываются в курилке, разместившись на лавочке, и курят сигареты старшего. — Обычно где-то около четырёх или пяти, — отвечает Чонин, наблюдая за тем, как пожилая пара выходит из такси, подъехавшего ко входу в их отель, и тащит свои чемоданы внутрь. — Это уже просто стало частью меня, поэтому всё не так плохо. Джисон понимающе мычит, затягиваясь глубоко и шумно. Ветер треплет листву деревьев, свесивших над ними свои пышные кроны, и это не даёт тишине стать слишком неловкой. На улице хорошо. Хотя бы есть чем дышать, в отличие от душного зала ресторана. Чонин стучит по фильтру, сбивая пепел с тлеющего кончика и продолжает: — Вчера было десять. — Есть какая-то конкретная причина, почему это случилось? — интересуется Джисон. Кажется, он действительно хочет знать. Чонин жмёт плечами. — Возможно. Да. Нет. Я не знаю, — устало вздыхает он, роняя голову и ударяясь подбородком о свою грудь. — Думаю, я просто был слишком рассеян из-за перелёта и типа… всей ситуации в целом, понимаешь? До вчерашнего дня я, как оказалось, не думал о том, насколько всё это реально. И в итоге… я просто потерял контроль над собой. — Понимаю, — тихо говорит Хан. — И как часто это случается? Каждый раз, когда ты… — Нет! — резко вскидывает голову Чонин, его брови взлетают к самой линии роста волос, когда он понимает, о чём хочет спросить старший. — Нет. Ясно? Это был первый раз, когда я… всё зашло слишком далеко, когда я не был один. Прости, что именно ты оказался втянут в это. — Нет, всё в порядке, — мягко посмеивается Джисон и косится на младшего. — Мне понравилось, как ты отсасывал мне. — Ой, заткнись! — пихает его в плечо Чонин и раздражённо стонет. — Что? — хихикает Джисон, пытаясь немного разрядить обстановку. — Это правда. Уверен, я бы ярко кончил, если бы мы дошли до конца. — Охренеть можно! — почти задыхается от возмущения младший, распахивая глаза. — Ты серьёзно говоришь это после того, как я рассказал тебе свою самую страшную тайну? — Самую страшную? — притворно удивляется Джисон, зажимая сигарету между губ. — Я думал, твоя самая страшная тайна в том, что ты любишь сосать члены малознакомых людей в общественных туалетах. — Серьёзно, хватит! — хнычет Чонин, чувствуя, как щёки покалывает от румянца. — И вообще, это менее странно, чем затирать тем самым малознакомым о теориях происхождения мира. — Боже, — вдруг смеётся Хан и тут же давится дымом. — Ладно, и то, и другое странно. Мы оба странные. — Ты страннее, — настаивает Чонин и бросает окурок на землю, туша его носком кроссовки. — Ты ничего обо мне не знаешь, — зеркалит слова младшего Хан, ухмыляясь. — Кто сказал, что я не хочу узнать? — выпаливает Чонин, вспоминая, что Джисон ответил ему тогда. Не успевает он осознать свои же слова, как телефон в кармане вибрирует. — Извини. Он достаёт мобильный, шумно выдыхая, когда видит на экране имя Хёнджина. Его палец дрожит, нависая над зелёной кнопкой принятия вызова на экране. Как же стыдно, господи. Палец тыкает в экран, и Ян подносит динамик к уху, тут же отстраняя, потому что… — Сукин сын! — орёт Хёнджин в трубку. — Да простит меня госпожа Ян, — тише добавляет он, но счастье длится не долго, потому что он начинает кричать снова. — Надеюсь, у тебя была достаточно веская причина, чтобы втихую свалить с нашей вечеринки, игнорировать все мои звонки и сообщения, так ещё и не появляться в номере, Ян Чонин! Что ж, по крайней мере, Чонин не чувствует такой сильной вины, когда друг общается с ним так. — Успокойся, я в норме, — неуверенно начинает Чонин, а когда его взгляд падает на хихикающего в кулак Джисона, совсем расслабляется и слегка шлёпает того по плечу. — И я ушёл не просто так. — И как зовут эту не просто так? — В голосе Хёнджина слышны дразнящие нотки. Никакой прежней злости и раздражения. Разве такое возможно? Джисон явно слышит Хёнджина, удивлённо хмурясь на моменте с эту, употреблённом в женском роде. Чонин отмахивается. — Никак. Я чувствовал себя не очень хорошо и решил прогуляться, а потом совсем потерял счёт времени и… извини, что заставил волноваться, — решая не сообщать настоящую причину своей капитуляции с барбекю, бормочет в трубку Чонин и снова трёт мочку уха. — Ты не заставлял меня волноваться, ты меня выбесил, — фыркает в ответ Хёнджин, но, кажется, верит услышанному. — Тебе стоило предупредить меня. — Знаю, прости, Джинни, — срывается с губ младшего. Он успокаивается. — Будешь ходить со мной за ручку весь день, тогда, возможно, прощу, — ворчит старший, а затем резко вскрикивает. — Эй! Я разговариваю, милый, можешь не приста… аха… Сынмин! — Кажется, тебе и без меня там неплохо, — хмыкает Чонин, но не может злиться. Всё ведь и должно быть именно так, правда? — За ручку! — напоминает Хван и сдавленно хихикает, стараясь казаться серьёзным. — В два часа. Мы едем в аквапарк. — Тебе двенадцать? — насмешливо спрашивает младший. — Кто в здравом уме потащит своих гостей в аквапарк? — Так ведь не всех же, — оправдывается Хёнджин, запыхавшись. — Минни… Потерпи две секунды, — шипит он, отодвигая телефон подальше, но Чонин всё равно слышит его. — Встретимся в два. Пока! И сбрасывает звонок. Чонин чувствует странное давление в груди, преследующее его с того момента, как Хёнджин познакомил его со своим новым парнем, который вот-вот должен был стать мужем. Вроде, всё как обычно, но это чувство… — Он не знает? — тут же спрашивает Джисон, выглядя очень серьёзным. — Только ты знаешь, — не понимая, к чему был этот поистине идиотский вопрос, качает головой Чонин. — Нет, это понятно, я не идиот! — Он толкает младшего в плечо. — Но он не знает, что ты… эм, гей? Ну, здрасьте, приехали. Только этого разговора им не хватало. Они были знакомы всего сутки, а уже успели поговорить о членах (Чонин даже попробовать один умудрился), о влюблённости Чонина, пережить самый унизительный минет в жизни обоих, и теперь собирались обсуждать ориентацию… Пиздец. — Ну, не знаю, мы никогда не говорили об этом, — пожимает он плечами, действительно не зная, что ответить. — Серьёзно? Вы же лучшие друзья, что б меня! — возмущается Хан, царапая ногтем родинку на щеке. — Даже то, что ты чуть не захлебнулся от собственной слюны, пока мой член был у тебя в глотке, не так странно, как это. — Ой, брось, — закатывает глаза Чонин. — Тем более, я спал с девушками. — Так ты би? — Типа?… — Ты меня что ли спрашиваешь? — неверяще пыхтит Джисон, тыча пальцем себе в грудь. Его губы недовольно складываются в уточку, когда Чонин снова пожимает плечами. — Нет, это… мне срочно нужно поесть мороженого. — Сейчас? — Ага, хочешь тоже? — Он смотрит выжидающе, его губы поджаты, скулы напряжены, но в глазах виден озорной блеск. Будто он ребёнок, которому разрешили съесть холодную сладость до обеда, а не после. — Схожу за бумажником, — в итоге отвечает младший и с удивлением отмечает, что этого странного чувства, что осталось у него после звонка Хёнджина, уже и след простыл.

14:26, за три дня до

Чонин идёт рядом с Хёнджином. За ручку. Как и было обещано ранее. Где-то позади слышен смех Чанбина и Йеджи, которые не отлипают друг от друга ни на минуту. Сынмин тихо беседует о чём-то со своим хорошим другом, Минхо, который из-за работы приехал только сегодня утром, пропустив барбекю. Минхо был почти так же красив, как Хёнджин, но намного более хмур и холоден, как показалось младшему. Идеальный друг для Сынмина. Ах, да, Джисон… Они так и не поели мороженого, потому что Хану позвонили с работы и попросили срочно присутствовать на какой-то важной онлайн-встрече, не терпящей отсрочек. Извинившись, он напомнил Чонину, что ему следовало бы привести себя в порядок, и сказал, что они могли бы сходить за мороженым позже. — Ты в порядке? Опять нездоровится? — слегка дёргая Чонина за руку, интересуется Хёнджин. Кажется, он уже пытался привлечь его внимание, но до этого не выходило. — Всё нормально, — пытается улыбнуться он. Просто я думал о Джисоне, — вдруг понимает младший. Он действительно думал о нём. В частности потому, что после их последнего разговора в курилке, с которого прошло уже несколько часов, он до сих пор чувствовал себя вполне неплохо, даже относительно хорошо. Они с Хёнджином держались за руки. Вау… Это должно было убить Чонина прямо на месте, однако, этого всё не происходило. Даже спустя долгие полчаса, что их пальцы оставались переплетены друг с другом. С одной стороны, это было своеобразной победой, и Чонин мог гордиться своей выдержкой. С другой стороны, он не мог найти причину своего спокойствия, и это его очень даже пугало. Его мысли были похожи на мысли подростка, а не двадцатисемилетнего взрослого мужчины, который уже жил в недешёвых апартаментах, самостоятельно оплачивая их, работал в престижной компании, ездил по командировкам и даже имел аквариум с рыбкой в спальне. Серьёзно. Через два с половиной года ему пойдёт уже четвёртый десяток, а он идёт в аквапарк со своим лучшим другом за руку и пытается понять свои чувства. Детский сад какой-то. Однако, этот детский сад убивает его вот уже десять лет подряд. Он идёт молча, на автомате перебирая ногами, и думает об этом до того момента, пока Хёнджин не отпускает его руку для того, чтобы они могли переодеться. Только тогда Чонин понимает, что они уже успели отстоять очередь, купить билеты и оказаться в мужской раздевалке. Да уж. Ему стоит поменьше думать или не думать вообще. Хотя это, пожалуй, самая ужасная идея из всех, что когда-либо посещали его голову. — Вау! Чанбин! — вдруг восклицает Хёнджин. — У тебя что, появился пресс? Его глаза светятся, когда он подходит к другу и бесстыдно опускает ладонь на его живот, ощупывая слабо очерченные кубики под гладкой кожей. Чанбин изворачивается, словно змея, желая избавиться от прикосновений, но Хёнджин слишком увлечён и восхищён. — Э-эй! — слышится недовольный возглас Сынмина, совсем неубедительно дующего губы в другом конце раздевалки. — Хватит его лапать! — Да, хватит! — поддерживает Чанбин, уши которого горят, а кадык несдержанно скачет вверх-вниз. Чонин уверен, что он очень смущён в эту секунду. — Ва-а-а, это так странно, — рвано вздыхает Хёнджин, так и не убирая руку. — Твёрдый. — Чонин-а! — воет Чанбин, вновь пытаясь выкрутиться. — Убери его! Чонин ничего не отвечает. Его снова тошнит. Снова появляется эта ужасная пустота внутри, не дающая ему нормально вздохнуть. Это плохо. Хочется просто остаться одному и… да пофиг что делать, что-нибудь, лишь бы быть подальше от всего этого. Он на какое-то время подвисает, сжимая в кулаках край футболки до побелевших костяшек. Дальнейшая перебранка кажется просто далёким шумом, который он не в силах разобрать, но только до тех пор, пока возле него кто-то не появляется. — Хочешь сходить за мороженым сейчас? — только спрашивает он, мягко похлопывая по плечу. Голова перестаёт кружиться, когда до Чонина доходит смысл его слов. Он мычит что-то неразборчивое и отворачивается, стягивая футболку и оставаясь в одних шортах. Нахуй всех. Он снимает и шорты. Нахуй всех. Он задыхается. Слеза камнем падает на голубой кафель, растворяясь в мгновение так, что никто даже не замечает, но… Пошли все нахуй! Запихнув небрежно скомканную одежду в предоставленный ему шкафчик, он хватает полотенце, игнорируя, что его зовут по имени несколько человек, и выходит из раздевалки. Ему просто хочется уйти. Он следует указателям, чтобы добраться до туалета как можно быстрее. Колени сильно щиплет, когда Чонин падает на них, сдирая нежную кожу о жёсткую плитку пола. Чувство, что лёгкие сковали цепями, перекрыв весь воздух, заставляет его схватиться одной рукой за горло, царапая кожу, а другой — за стульчак. Ему нужно дышать. И он пытается изо всех сил, но не может. Лицо краснеет, будто его душат чьи-то сильные руки, желающие забрать жизнь. Он ничего не слышит. Даже стука собственного сердца в ушах не слышит. Оно вообще бьётся? Спазмы в груди становятся слишком сильными, и он думает, что воет, но на самом деле просто открывает рот в немом крике.

~~~

— Идём, будет круто! — клянчил Хёнджин, наваливаясь плечом на пытающегося закончить реферат Чонина. — Я же уже сказал, что не хожу на вечеринки. Да и мама не отпустит, — в который раз повторял младший. Чонин действительно никогда не ходил на вечеринки. Может, потому что его никогда на них не звали, может, потому что он слишком ненавидел большое скопление подростков вокруг себя, да ещё если и пьяных… нет уж, спасибо! Но на самом деле он думал, что причина крылась кое в чём другом. И этим кое-чем был сам Хёнджин. Вообще, осознавать, что сердце начинало биться быстрее от улыбки, смеха, прикосновений и существования другого человека в принципе, было очень странно. Чонин даже не сразу понял, почему вдруг всё это со стороны Хёнджина вызывало у его тела и разума такие странные реакции. Какое-то время он был в смятении, не понимал, что с ним происходило, потому что раньше ничего такого не было. Хёнджин был просто другом. Но одной поздней ночью перед важным тестом по математике Чонин просто оказался в душе с невероятно сильным желанием кончить и рукой на стоящем колом из-за одного только сна члене. Не понятно, почему мозг решил подкинуть ему эротический сон с участием его лучшего друга, но суть в том, что он возбудился. Сильнее, чем когда бы то ни было. Конечно, сначала было страшно. Если раньше было просто странное чувство комфорта и бабочек в животе рядом с Хёнджином, которых Чонин не понимал, то теперь всё это мариновалось в осознании своего сексуального влечения к Хёнджину. Чонин наконец осознал, что влюбился. И он не мог сказать, нравилось ему это чувство или нет. Говорить о нём кому-то он, очевидно, не собирался. Именно поэтому он никогда не ходил на вечеринки. Хёнджин часто звал его на них, но он всегда отказывался. Потому что Хёнджин будет пьяным, потому что Хёнджин будет безумно липучим, тактильным, красивым с разрумянившимися от алкоголя щеками. Это слишком для Чонина. А, ну и не стоило забывать о том, что сам Чонин боялся выпить и сделать что-нибудь такое, что могло раскрыть его чувства и всё испортить. Ох, как же он этого боялся, просто представить страшно. — Ну Йени-и-и, — протянул Хёнджин, встряхнув младшего за рукав рубашки. — Пожалуйста. Там будет парень, который мне нравится, а одному мне страшно. "Парень, который мне нравится". — Н-нравится? — неверяще вытаращив глаза, переспросил Чонин. — Ага, Сынмин из параллельного, — широко улыбаясь, согласно закивал Хёнджин. Чонин почувствовал, как земля ушла у него из под ног, а затем едва заметно кивнул, расходуя все силы на то, чтобы игнорировать огромный ком, сдавивший его горло в тот момент. Именно тогда Чонин понял, насколько всё это было серьёзно. Насколько серьёзны были его чувства и факт того, что Хёнджин никогда не сможет ответить на них. Чонин понял, что будет страдать. Долго и в одиночестве. О реферате он и думать забыл.

~~~

— Чонин! Громкий стук будто возобновляет работу сердца. Чонин слышит, как кровь гудит в его сосудах, пульсирует в висках. Он слышит это. — Чонин! Открой! Он глубоко втягивает воздух в лёгкие, издавая странный нечеловеческий звук, и убирает руку от саднящего и внутри, и снаружи горла. Чонин сгибается. Всё это кажется ему таким абсурдным, что он почти смеётся. Это случилось снова. Второй срыв за два дня. — Мне выломать сраную дверь? — слышится крик за дверью, и Чонин еле заставляет себя обернуться и сдвинуть щеколду, чтобы в следующую секунду упасть на пол и зайтись хриплым смехом. — Боже, да что с тобой творится? — мгновенно оказываясь рядом, спрашивает Сынмин и грубо хватает за щёки. Они снова мокрые, а Чонин снова не заметил. — Чего ржёшь? — Спасибо, — вдруг хрипит Чонин, посмеиваясь. За что он его благодарит? — Спасибо, Сынмин. — Идиот, — ругается тот, но облегчённо вздыхает и прикрывает глаза. Это почти заставляет Чонина чувствовать вину. — Боже, что это, нахрен, было? Всё в порядке. Чонин в порядке и он переживёт это. Он должен. Ради Хёнджина. Ради его счастья. И… ради себя, наверное, тоже. — Извини, мне жаль. Мне очень-очень жаль, — говорит он, извиняясь совсем не за то, что заставил Сынмина нервничать. За свои чувства и их последствия. Хоть старший и не понимает его. Пытается подняться, но голова снова кружится, и он оставляет эту идею. — Меня сейчас стошнит. Его рвёт утренней кашей и тостами. Сынмин сидит рядом и гладит по спине, больше ничего не спрашивая, затем протягивает горсть одноразовых полотенец для рук, что успел нахватать у раковины. Чонин наконец успокаивается, умывается ледяной водой и не чувствует ничего, кроме тянущей, но всё равно приятной пустоты внутри. Скоро это чувство пройдёт, но он насладится им сполна. Он заслужил отдыха от безостановочно бушующего вихря чувств внутри.

15:57, за три дня до

— Какое хочешь? — стоя у прилавка с мороженым, спрашивает Джисон и забавно щурится, стуча пальцем по подбородку. — Шоколадное, — отвечает Чонин, смотря на то, как остальные веселятся в бассейне. Джисон оборачивается на него, его лицо искажает гримаса, он высовывает язык в отвращении и выглядит в этот момент как пятилетка. Чонин издаёт хриплый смешок, отбрасывая всё ещё сухую чёлку назад. — Мерзость, — комментирует Хан, а затем заказывает фисташковое мороженое с карамельным топпингом и какой-то очень яркой, вряд ли вообще съедобной посыпкой. — Серьёзно? — спрашивает Чонин, театрально повторяя реакцию Хана на его выбор. — Я ценитель, — фыркает Джисон, задирая подбородок, будто любить фисташковое мороженое с таким количеством отвратительных, не сочетающихся друг с другом добавок — это реальный повод гордиться. — Ты извращенец, — осаждает Чонин, забирая у мороженщика свой рожок с шоколадными шариками мороженого. — Я по крайней мере не тащусь от самого мерзкого вкуса на свете. — Что ты сейчас про шоколад сказал? — Любители шоколада — психически неуравновешенные люди, — заявляет Джисон, направляясь к лежакам в зоне, что находилась под открытым небом. Им приходится обходить людей, которые решают прирасти к скользкому от изобилия воды полу, чтобы не врезаться в них, но вскоре они добираются до лежаков. Там почти никого нет, все в бассейнах, потому что на суше под палящим солнцем слишком жарко. Чонин более чем доволен относительным спокойствием и тишиной вокруг. — Я люблю шоколад, — говорит Чонин, морщась, когда губы немеют от холода мороженого. — По-твоему, я псих? — Поэтому, да, — кивает Хан, пачкая губы тем недоразумением, за которое он отдал грёбаные двадцать пять тысяч вон. — Тот парень, с которым я спал во времена выпуска из универа, однажды вылил на мой член шоколадный сироп и начал сосать, как в последний раз. Это было отвратительно. — У тебя все разговоры сводятся к членам? — старается не смеяться младший, ковыряя корочку на ране на правом колене. Ему до сих пор немного больно. — Я люблю их, — просто говорит Джисон и с пошлым чмоком облизывает мороженое. Чонин не верит, что Джисон, краснеющий каждым участком тела при виде парня в белье в коридоре отеля, и этот Джисон — один человек. Это невозможно. — Ты мерзкий, — лишь отвечает он, на деле совсем так не считая, и отводит взгляд. — Странный, мерзкий, какой ещё?— лыбится Хан, щуря глаза. — Приставучий. — Чонин вытягивает руку и щёлкает его по носу. Он никогда не сделал бы этого с незнакомцем, да и вряд ли стал бы так спокойно обсуждать мужские половые органы в процессе поедания рожков мороженого с кем-то. Но с Джисоном это не кажется странным. С ним как-то спокойно и комфортно. А ещё он не спрашивает, почему у Чонина глаза красные, колени сбиты в кровь, а на шее темнеют следы от пальцев и ногтей. Джисон не давит и это по-своему приятно. — Возвращаясь к разговору об ориентации, — неожиданно вспоминает старший, разваливаясь на лежаке слева и опуская свои солнцезащитные очки с макушки на нос. — Ты действительно сам не знаешь? — Думаю, я просто не зацикливаюсь на этом, — отвечает Чонин, а сам разглядывает обнажённый загорелый торс Джисона, который тот охотно подставляет под лучи палящего солнца. — Мне плевать, с кем спать. — Ты имеешь в виду, что тебе нравится спать и с мужчинами, и с женщинами? — причмокивает губами Хан, потягиваясь. Пиздецки горячо потягиваясь и выгибая спину. — Тогда ты би. — Нет, мне плевать. Типа… иногда я просто хочу трахаться и трахаюсь с тем, кто тоже хочет. — Хм, — задумчиво мычит Джисон. — Звучишь как озабоченный мудак без чувств. — Меня просто не тянет к людям, думаю. В том плане, что меня не интересуют их личности, когда это происходит. Только возможность заняться сексом. Потому что все мысли всегда заняты Хёнджином, — думает он, но чувствует себя всё так же спокойно после этого. — Вчера это тоже была просто возможность? И вот на этом вопросе Чонин подвисает, потому что… нет? Он не хотел просто упасть перед кем-то на колени и взять в рот просто из собственного желания. Эта идея пришла к нему в тот момент, когда он подумал, что Джисон очень мило смущался и краснел от его слов и действий. Он хотел не просто отсосать кому-то, он хотел отсосать Джисону, чтобы, во-первых, довести его до края и полюбоваться им в тот момент, а во-вторых, сделать ему приятно. Окей. Это странно. И то, как волнуется его сердце при мыслях об этом, тоже странно. Джисон приподнимает голову с лежака и приспускает очки на кончик носа, странно хмурясь, когда долго не получает ответа на свой вопрос. — Я был не в себе, помнишь? — в конечном итоге решает уйти от ответа Чонин, кусая хрустящую вафлю рожка, а сам чувствует, как краснеет. — Рад, что сейчас всё в порядке. И всё действительно в порядке. Будто не было того эпизода с панической атакой в туалете меньше часа назад. — Хотя, — вскидывает палец старший и ложится обратно, — у меня есть мысли на этот счёт. — Ну-ка? — Думаю, ты и сам это понимаешь в глубине души, однако… Очевидно, ты слишком сильно влюблён, поэтому не видишь в людях… самих людей, — начинает Джисон, в голосе которого слышна некая опаска. — Понимаешь меня? Чонин молча кивает, хотя старший и не видит этого. В любом случае, молчание говорит само за себя. — Ты просто не хочешь видеть других, потому что зациклен на Хёнджине. Тебе проще игнорировать, потому что ты привык всегда думать только о нём. — Он замолкает, после чего добавляет: — Прозвучало как-то грубо. — Всё нормально, я понимаю, о чём ты, — успокаивает Чонин, не чувствуя ничего из-за того, что они обсуждают это. Снова. Хотя утром он скорее был готов сгореть заживо, чем обсуждать это с кем-то. Всё потому, что… …с Джисоном легко. — Думаю, ты прав. — Ну, конечно, я прав, — самодовольно хмыкает Хан, криво ухмыляясь. — Ладно, — якобы снисходительно тянет младший, закидывая в рот последний кусок вафельного стаканчика. — Со мной понятно, а что насчёт тебя? — А что насчёт меня? — закидывая руки за голову, из-за чего все мышцы его красивых рук и явно хорошо подкаченной груди напрягаются сильнее, намертво пригвождая к себе взгляд Яна, спрашивает Джисон. Он также не говорит о том, что глаза под очками остаются открытыми. Чонин прокашливается и кое-как находит в себе силы отвести взгляд от медовой кожи, обтягивающей твёрдые, но не слишком массивные мышцы. — Ты понял. — Уверен? — Чонин в ответ тихо фыркает. — Ладно. Я абсолютно точно, на все сто процентов гей. Каждая клеточка в моём теле имеет почётный статус гейской. — Ты когда-нибудь перестаёшь говорить странные вещи? — О, тебе интересно, когда я это понял? — издевается Джисон. — На первом курсе университета. До этого я был уверен, что мне нравятся девчонки. Сейчас же я понимаю, что они прекрасные, невероятно горячие создания и нравятся мне, но я не испытываю к ним сексуального влечения. — Я не спрашивал, — отмахивается младший и тоже решает лечь на лежак, прикрыв глаза. — Они слишком мягкие для меня, — продолжает Джисон, будто совсем не слыша возражений Чонина. — В постели. Но с ними намного приятнее общаться, чем с парнями. Вторые чаще всего просто отвратительно тупые. — Боже, Джисон, я понял, — хнычет Чонин, когда ловит презрительный взгляд какой-то женщины с двумя детьми рядом, когда они проходят мимо. — Первый раз? С мужчиной? — Он это серьёзно что ли?! — Это было отвратительно. Тот парень был на год младше и совсем неопытен, даже не знал как следует готовиться. Да и я тоже, если честно, — Джисон как-то слишком тяжело вздыхает. — Короче, он не подготовился и из-за этого секс был очень грязным, если ты понимаешь, и болезненным для нас обоих. — Фу-у! Господи! — почти визжит Чонин, осознавая истинный смысл слова грязным и накрывая лицо ладонями. — Ты только что отбил у меня всё желание заговорить с тобой снова, когда мы встретимся в следующий раз, придурок! — Ох… — совсем не правдоподобно. — В таком случае, нам стоит держаться вместе как можно дольше. — И нагло лыбится. — Всё! Хватит о сексе! — прикрикивает Чонин, получая те самые взгляды уже от других посетителей аквапарка. — Ещё слово о нём, и я утоплюсь. — Мне будет грустно, если ты это сделаешь, — вроде и шутит, а вроде и звучит полностью серьёзно Хан, поворачивая голову в сторону Чонина, чтобы посмотреть на него сквозь тёмные стёкла. — Вот именно, — игнорируя тот факт, что сердце подпрыгивает от сказанного, кивает Чонин и ёрзает на месте. — Так что заткнись и загорай. Он не видит, как Джисон ярко улыбается, не сводя с него глаз, как он хмурится, опуская взгляд на сбитые в кровь колени младшего, синяки на его шее и думая о том — очень и очень много думая о том, — что же произошло за те полчаса отсутствия Чонина, когда он сбежал из раздевалки, едва сдерживая слёзы и дрожа всем телом. Хан узнает, но позже. Сейчас он более чем доволен настроением Чонина и тем, что он спокоен, расслаблен и так чертовски мило щурится от солнечных лучей, норовящих забраться под подрагивающие от прилагаемых усилий веки.

20:36, за три дня до

Листок в руках до сих пор остаётся чистым. Они вернулись в отель около — Чонин кидает взгляд на часы — трёх часов назад, проведя в аквапарке чуть больше времени, чем планировали. Младший задремал, свободный от мыслей, что обычно мешали ему спать даже по ночам, в частности потому, что солнце приятно покалывало кожу, согревало и заставляло млеть под своим теплом. Остальные, кажется, не вспоминали ни о Чонине, ни о Джисоне, ни о том, почему эти двое вообще находились в компании друг друга будучи незнакомцами — как они думали. Хотя на обратной дороге Джисон сказал ему, что Сынмин подходил пару раз и интересовался самочувствием младшего, когда он дремал, и даже помог переставить зонт, чтобы Чонин не сгорел. Это всё, конечно, круто, Чонин хорошо отдохнул, пусть и не совсем так, как планировалось изначально, но теперь он вернулся в номер, где его ждало одно очень важное дело. Речь шафера. Он потратил два с лишним часа на то, чтобы придумать хотя бы начало, но в итоге не написал даже «Добрый вечер, меня зовут Ян Чонин, если кто-то вдруг не в курсе, я лучший друг одного из этих засранцев…» Так ведь обычно начинают речь? Или нет? Вот и он не знал, потому сидел и тупо пялился на пустой тетрадный лист, вырванный из какого-то блокнота, найденного на столике со стационарным телефоном, меню ресторана и справочными книгами, что стоял возле шкафа. Он хотел написать что-то искреннее настолько, чтобы все гости поняли, как сильно он любил своего друга, как дорожил им и их дружбой. Ну и его женихом, конечно. Ему не хотелось превращать речь в скрытое признание, но при этом всё, что приходило ему в голову, так или иначе казалось ему именно этим самым признанием. Чонин любил Хёнджина как друга… и не как друга, само собой. Проблема была в том, что он не понимал, где заканчивалось одно и начиналось другое. Это разрывало его мозг на куски. Услышав тихий стук со стороны двери, он напрягся. Ему не хотелось никого видеть. Но вдруг это был кто-то из персонала? Чонин отложил листок и ручку в сторону, поднялся на ноги и направился к двери своего номера. Глазка, чтобы заранее взглянуть на неожиданного гостя, не было, что, конечно, прискорбно. Ему не оставалось ничего, кроме как открыть дверь и тут же пожалеть об этом. — Я принёс пиво, — в доказательство подняв перед собой пакет с чем-то позвякивающим внутри, улыбается ему Хёнджин. Этого только не хватало. Проигнорировав эту мысль, Чонин со вздохом отступает влево, пропуская Хёнджина внутрь комнаты. — Чем занят? — спрашивает старший, плюхаясь на незаправленную кровать прямо в одежде и откладывая пакет в сторону. — Писательством, — признаётся Ян, стоя в центре комнаты и потягиваясь, так как мышцы затекли от долгого пребывания в одной позе, да ещё и на полу. — Ты? Писательством? — фыркает старший, доставая банки пива для них обоих и поочерёдно открывая. — Ты ж не Хан, чтобы писать. — М? — вопросительно мычит Чонин, присаживаясь рядом на край кровати и встречаясь с ним взглядом. — В каком смысле? — Ну, Хан, — разводит руки Хван. — Джисон. Худой такой, щекастый, он ходил сегодня с нами в аквапарк. Худой? — мысленно насмехается Чонин. Если Хан по мнению старшего худой, то Чонин самый настоящий дрыщ со своим слабо выраженным прессом и, вообще-то, как он считал, подтянутым телом. Он решает сделать вид, что не понимает, о чём (о ком) говорит ему друг. Хёнджин ведь не знает, что он знает. — Не понимаю. — Он твой сосед, разве вы ни разу не встречались? Ну, в коридоре там, не знаю, или ты видел его сегодня с нами, — Чонин жмёт плечами, чувствуя себя великим актёром. — Допустим. И кто такой этот Джисон? Раз уж сам Хан предпочитает говорить с ним только о сексе, своей ненависти к шоколаду и прочей фигне, игнорируя любую информацию о себе, то Чонин не упустит шанса узнать об этом из третьих уст. — Ох, — призадумывается Хван, отпивая немного пива из банки. — Кажется, Сынмин говорил, что они с ним делили квартиру, когда учились в университете. Три года или вроде того. Ого. — Он странный тип, Сынмин говорит, что они никогда не ладили, — продолжает говорить старший. — Зачем тогда его пригласили? Еще и как близкого на целых пять дней? — недоумевает Чонин, усаживаясь по-турецки на другой стороне кровати лицом к Хёнджину. — Как я понял, госпожа Ким души в нём не чает, — говорит Хёнджин. — Не понимаю, чем он ей так нравится. Как по мне, он очень странный, слишком липучий и чертовски раздражающий, да ещё и лицом не вышел. Убийственная смесь всего самого ужасного. Его слова заставляют Чонина ощутить до противного склизкое и неприятно тянущее чувство в груди, которое он распознать не может. Но он определенно точно не считает себя согласным со словами старшего. — Но если мама моего любимого счастлива от его нахождения здесь, я это переживу, — снова улыбается Хенджин, но Чонин не чувствует, что может ответить ему тем же. Джисон странный. Джисон липучий. Джисон однозначно очень раздражающий. Но также Джисон забавный. Он чертовски милый, привлекательный, понимающий, совершенно очаровательный и, чтоб его, безумно — безумно — красивый. Чонин думает, что только слепой не увидел бы всего этого в Хан Джисоне. Но Хёнджин не слепой. А ещё он крайне редко говорит о других гадости. И всё же этот разговор существует. — Хёнджин, — вдруг говорит младший, с искренним непониманием смотря на друга. — Что? — Почему ты говоришь о нём гадости? — всё-таки спрашивает, не имея возможности хоть как-то сдержать негодование. — Это никакие не гадости, Йени, — успокаивающе похлопывая его по бедру, мягко говорит Хван, но Чонин только сильнее напрягается. — Ты же спросил, что я думаю о нём, вот я и говорю. — Ты хоть говорил с ним, чтобы делать такие выводы? Чонин чувствует, что медленно закипает и не может это контролировать. Ему не нравится, как ведёт себя Хёнджин, хотя такого никогда раньше не происходило. Что бы ни сказал и ни сделал старший, Ян либо игнорировал, никак не комментируя, либо был с ним согласен. Но такое… пожалуй, такое действительно происходит впервые. — Говоришь так, будто ты с ним общался, — усмехается Хёнджин, кажется, совсем не замечая очевидного недовольства друга. — Я пару раз говорил с ним. Успокойся и выпей, ладно? — Нет, не ладно. — Голос звучит натянуто. — Ты ведь его даже не знаешь, чтобы говорить такое. Это неправильно, Хёнджин. — Ты чего завёлся-то? — удивляется Хван, нервно дергая уголками губ. — Я просто вскользь упомянул его, потому что он писатель. К слову пришлось, когда ты сказал, что пишешь, вот и всё. Я хотел пошутить. — Он поднимает руки в знак своей капитуляции. Чонин даже не замечает новой информации, которой он не знал о Джисоне, потому что чувствует только неконтролируемую злость и обиду на Хвана за его слова. Хоть он и знаком с Джисоном меньше, чем с дворовой кошкой возле жилого комплекса, где он снимает апартаменты, ему не нравится, как старший отзывается о Хане. И это злит до чёртиков. Он вдруг понимает, что предпочёл бы сейчас послушать дурацкую болтовню Джисона на самые странные темы, а не сидеть в своём номере с Хёнджином, который продолжает улыбаться. Сколько можно? Поэтому он говорит то, что убережет их от ссоры и даст ему время остыть, прежде чем он нагрубит своему лучшему другу. — У меня болит голова, — говорит он, — думаю, мне нужно лечь пораньше. — Так внезапно? — Да, мне нездоровится в последние дни. — Он надеется, что это сработает. — Хочешь, чтобы я ушёл? — будто не веря, спрашивает старший. Чонин вздыхает. Он не знает, как правильно сказать, потому что раньше он никогда не позволял себе даже думать о том, чтобы спровадить Хёнджина, если тот приходил сам. Он наслаждался его обществом каждый раз. Но только не сегодня. — Ладно, — кивает Хёнджин с серьёзным видом. — Не знаю, почему ты не говоришь, что с тобой творится, но… если что-то нужно, обязательно говори, хорошо? Чонина хватает только на кивок. На этом их «посиделки» заканчиваются, так и не начавшись, Хёнджин уходит, явно озадаченный странным состоянием и поведением младшего, но больше ничего не говорит. Вина за проявленную грубость душит Чонина и в купе с обидой за Джисона заставляет его разрываться на части. Он выпивает две банки пива, что принёс Хёнджин, и надеется, что это поможет. Наивный. Душ тоже не помогает. Ему всё ещё хреново и он задумывается о том, что уже давно не чувствовал себя настолько плохо, когда лежит в кровати, откинув слишком тёплое одеяло в другую часть номера. Вообще-то, он считает себя вполне счастливым человеком, у которого есть всё, что нужно. Он почти никогда не страдает. Во время приступов он ощущает себя букашкой, убивающей все жизненные силы на то, чтобы увернуться от подошв ботинок целой толпы людей вокруг, что априори невозможно. Самое ужасное чувство в мире, которое, к счастью или нет, стало частью его жизни. Но в остальное время Чонин действительно наслаждается своей жизнью. У него есть всё. Тогда почему так дерьмово на душе? Он встает с кровати, натягивая на себя толстовку, но успешно игнорируя спортивные штаны, и выходит из номера. Ступни мерзнут, потому что кафель холодный, а Ян не надел тапочки, но он упрямо идёт к двери соседнего номера, даже не зная, чего именно ждёт от этого необдуманного действия. Стучит в дверь, ожидая с минуту перед тем, как постучать ещё и ещё раз, пока она наконец не открывается. Джисон выглядит так мило, стоя перед ним в забавной клетчатой пижаме салатового цвета с мордочками котов, потирая заспанные глаза своими маленькими кулачками и стараясь не упасть. Его волосы в беспорядке, но это выглядит очаровательно в глазах уставшего от самого себя Чонина. Джисон домашний и уютный, когда стоит перед ним вот так и сладко причмокивает губами, когда решает спросить: — Что-то случилось? Его голос звучит слегка хрипло, но не менее мелодично, чем всегда. И Чонин понимает, что, да, случилось. Потому что он начинает ненавидеть Хёнджина за то, как тот отозвался об этом… Джисоне. Тут даже нельзя придумать какое-то сравнение, типа разнеженного сонного кота или вроде того, потому что это Джисон. Вот он. Ни на кого не похожий и ни с кем не сравнимый. Чонин путается в себе ещё сильнее, не понимает, почему тянется к старшему, хотя почти ничего о нём не знает, но при этом чувствует себя спокойно. Просто из-за того, что может видеть эту картину своими глазами. — Так ты писатель? — спрашивает он, засовывая руки в карманы растянутой толстовки, которую купил ещё во времена учёбы в универе. — Если тебе нужен был предлог встретиться, мог бы просто позвать меня покурить, — хрипло смеётся Джисон, не открывая глаз и дуя губы. — Да или нет? — Да, — спустя долгую паузу всё же отвечает Хан и снова смеётся. — Я писатель. Доволен? — Вполне. — Резко кивает, хотя внутри чувствует, как все тревоги и волнения вмиг отступают. — А я переводчик. С китайского и английского. Он даже не может связать слова в нормальные предложения. Но он так счастлив, что не может думать об этом слишком много. — Хорошо, — поджав губы, слишком медлительно кивает Хан и дергает дверную ручку. Джисон наконец открывает глаза и смотрит в ответ, практически не моргая, как и сам Чонин. Они молчат, стоя друг напротив друга, и это совсем не кажется неловким или странным. Чонин чувствует полное умиротворение, останавливая взгляд на родинке на щеке, и неожиданно чувствует потребность оставить лёгкий поцелуй в этом месте. Он думает всего секунду, после чего наклоняется вперёд так, чтобы достать до лица Джисона, ещё секунду медлит, а затем подаётся вперёд и касается мягкой щеки своими губами. Это даже не поцелуй, а скорее мгновенное соприкосновение кожи с кожей, которое неожиданно ощущается куда ярче и намного более захватывающе, чем ладонь Хёнджина, что была переплетена с ладонью Чонина на протяжении сорока минут ранее днём. Он не дышит, когда отстраняется, отступая на шаг назад и снова смотря на Джисона, который замирает на месте и не двигается. Его глаза смотрят на младшего мягко, правильно. Всё кажется таким правильным, в том числе и слабый колючий румянец, окрашивающий щёки обоих. — Хорошо, — шёпотом вторит себе же Джисон. — Спокойной ночи, Чонин, — он тепло улыбается и закрывает дверь, снова исчезая в темноте своего номера и оставляя Чонина с одной только мыслью в голове. Он влип.