Солнце в плену тёмных туч

18:02, на четырнадцатый

день после

— Чего тебе? — недовольно кидает Сынмин, как только принимает вызов от Джисона. У него вообще-то запара в ресторане, официантов не хватает, из-за чего ему самому приходится выйти в зал с блокнотом и ручкой в руках, а ему тут названивают всякие. — И тебе привет, — безжизненным голосом отвечает Джисон. — Давай быстрее, у меня посетителей жопой жуй, некогда по телефону трепаться, — подгоняет Сынмин, кивая освободившейся официантке на ещё не обслуженный столик, чтобы она взяла его себе. — Извини, могу позже позвонить. — Да говори уже! — Если коротко, я по уши втрескался в Чонина, мы переспали, на следующее утро я узнал, что у моей матери рак и ей осталось от силы недели две, поэтому сразу полетел домой, по собственной тупости не оставив даже записки, почти две недели я торчал в больнице вместе с ней, четыре дня назад она скончалась, я только что вернулся с похорон, и мне очень нужен любой контакт Чонина, потому что мой номер он, видимо, заблокировал, и я думаю, что он мог решить, что я кинул его просто так, но связаться с ним и всё объяснить я никак не могу, потому что самому найти его аккаунты в соцсетях не получилось. Вот, — на одном дыхании выпаливает Джисон, и у Сынмина отвисает челюсть. — Что?! — только и может выпалить он в ответ, невидящим взглядом уставившись в пол. — Чёрт, ты… как вообще, в порядке? — Да не сказал бы, — невесело усмехается Джисон. — Мне очень сильно хочется закрыться где-нибудь и рыдать до потери сознания, но ещё больше мне хочется не упустить возможность как можно скорее связаться с человеком, в которого я влюбился как мальчишка за грёбаные пять дней. Ну так что? Поможешь? Сынмин без вопросов скидывает ему ссылки на все социальные сети младшего, о которых знает сам, и возвращается к работе с забитой тучами мыслей головой.

~~~

Чонин стоит напротив холодильника в магазине возле своего жилого комплекса и выбирает, какой сыр ему лучше взять. Чеддер или всё же пармезан? Чёрт побери, ну почему так сложно?! Он кладёт в корзину сыр обоих видов и собирается пойти к стеллажу с овощами, чтобы взять свежих огурцов и моркови, но останавливается, когда слышит звук пришедшего на телефон уведомления. Чанбин, наверное. Интересуется, кто какой алкоголь будет пить на праздновании его дня рождения в ближайшие выходные. Чонин достаёт телефон и удивляется, что сообщение не от Чанбина. Кто-то написал ему в Твиттере. Что за муть? Кто вообще мог написать ему в Твиттере? «Привет, Чонин, это Джисон…» Срань господня! Чонин не читает дальше и блокирует телефон сразу, как цепляется взглядом за никнейм в левом верхнем углу. J.One. Срань господня! Ещё никогда в жизни он так быстро не летел к кассе и не оплачивал покупки, как в этот момент. Как только терминал начинает выплёвывать чек, он хватает пакет и выскакивает на улицу, не дожидаясь привычного «хорошего вечера» от кассира. Что ему делать? Что, блять, ему делать? Прочитать? Идея крайне фиговая, потому что хрен знает, что там Джисон ему настрочил. Вдруг там что-то, от чего он свалится где-нибудь по дороге, не дойдя до дома? Подождать до дома? Ещё лучше! Тогда он точно свалится где-нибудь, придумывая себе всякое и мучаясь в ожидании. Позвонить Чанб… ну, нет, хватит с него психозов Чонина. Он уже и так сыт по горло всеми его истериками. В итоге Чонин всё же решает прочесть сообщение дома. Вставляет в уши наушники и включает музыку почти на максимальную громкость, чтобы отвлечься и не сожрать себя по дороге в своё жилище. Пятнадцать минут кажутся ему часом, ещё и лифт как назло едет миллион лет что к Чонину на первый этаж, что до его квартиры на десятый. Он заваливается в квартиру, запирая дверь на замок и оставляя продукты киснуть в коридоре, и плетётся в гостиную. Диван кажется одним огромным камнем, ворс ковра острыми иглами, а тёплый свет торшера режет глаза. Чонин стягивает с себя толстовку, оставаясь в одной майке, и встаёт с дивана, потому что усидеть на месте не может. Балкон в его квартире совсем небольшой и чаще всего используется как место для перекура. Именно поэтому на подоконнике в правом углу пылится старенькая пепельница и две полупустые пачки сигарет с зажигалкой. Резкий щелчок свидетельствует о появлении ярко-рыжего пламени, который окрашивает в тот же цвет кончик сигареты, зажатой между губами. Чонин затягивается и достаёт из кармана штанов телефон, облокачиваясь поясницей на край подоконника. Он и сам не понимает, почему так нервничает. Ну и что с того, что Джисон исчез на две недели? Ну и что с того, что Чонин уже придумал сто и один способ, как сдержать в себе слёзы при очередном просмотре его профиля? Ну и что с того, что он и не надеялся больше встретить его? Ну и что? Так, ладно. Джисон уже написал ему. С этим ничего не поделаешь. Тут только два варианта развития событий: либо прочесть, либо удалить и забыть. Чонин уже двести раз пожалел, что удалил его номер на эмоциях, а снова напрягать Сынмина — себе дороже. Так что удалять сообщение он не стал бы даже под дулом пистолета. Слишком тщательно и долго обдумывать какое-либо действие не всегда хорошо, особенно если тебя могут сожрать собственные мысли, поэтому Чонин докуривает сигарету до половины и открывает наконец диалог с Джисоном. Вау. Сообщение больше, чем он предполагал. Ну, окей. Дороги назад нет. J.One Привет, Чонин, это Джисон. Очень надеюсь, что ты всё же читаешь это, а не блокируешь меня в эту самую секунду ахах… Наверное, для начала мне стоит объясниться, потому что я знаю, как всё это выглядит со стороны. Поматросил и бросил, да? Но, поверь, всё совсем не так, как кажется. У меня были очень веские причины, чтобы уехать и пропасть на две недели, клянусь. Согласен, я полный придурок, даже записки никакой не оставил, но тем утром я узнал кое-что, что выбило все мысли об этом у меня из головы. Если ты всё ещё читаешь это и не ненавидишь меня настолько сильно, чтобы проигнорировать мою просьбу, то я предлагаю встретиться. Я всё тебе расскажу, обещаю, только согласись. Если захочешь уйти, то просто уйдёшь. Я всё пойму. Я вернусь в Сеул завтра в семь вечера. Мы могли бы встретиться там, где и когда тебе будет удобно. Прости за то, что я такой кретин. Скучаю) 19:39 Чонин тоже скучает. Именно поэтому даже не задумывается над тем, что ответить, и сразу начинает стучать пальцами по клавиатуре на телефоне.

Foxy_IN

привет

не ожидал, что ты напишешь

и на самом деле я совсем не злюсь

тоже скучаю…

можем встретиться в девять в «StarLost»?

подойдёт?

Собирается отправить, но в последний момент решает прислушаться к чертёнку, который сидит на его плече и беззаботно болтает ногами. Может ему стоило оставить всё так, но он этого не делает. Сигарета тушится о дно пепельницы, и конечный ответ выходит сухим и даже слегка агрессивным.

Foxy_IN

привет

удобно завтра в девять

в «StarLost»

подойдёт?

20:19

J.One Подойдёт. Я забронирую нам столик. 20:23

19:58, на пятнадцатый

день после

Перелёты — самая ужасная вещь, которую только можно было придумать. А особенно те, что занимают больше пяти часов. Ну, для Джисона так точно. Мало того, что его самолёт приземлился целый час назад, а из аэропорта он только-только вышел, так ещё и поспать снова не удалось. Не мог он спать в самолёте, что уж поделать? Хорошо хоть на еду выбранная им авиакомпания не поскупилась, так что он по крайней мере не был голоден. На этом все плюсы последних тринадцати часов для него заканчивались. Ладно, ещё один плюс сидел в своей машине и покорно ожидал его прилёта, чтобы забрать багаж и подвезти самого Джисона до ресторана, в котором Чонин предложил встретиться. Это, кстати тоже было одновременно и плюсом, и минусом к настроению. Плюсом, потому что Чонин, мать вашу, согласился! Если честно, Джисон даже не надеялся на такой исход, потому что представив, что он сам почувствовал бы оказавшись на месте Чонина, пришёл только к одному. Разочарование, в последствии сменившееся гневом. Вот что он чувствовал бы. Минусом, потому что Джисон выглядел как избитая боксёрская груша и пах так же ужасно, как воняло в раздевалках спортивных залов после тренировок футбольной команды. А ещё он до ужаса сильно нервничал. В голове у него всё ещё была каша. — Ужасно выглядишь, — первое, что говорит Крис после того, как Джисон суёт свой чемодан в багажник и заваливается в машину. — Если ты не знал, то ни в аэропорту, ни в самом самолёте душ не предусмотрен, — растекаясь по удобному сиденью, натянуто улыбается Джисон. — Я хотя бы пережил эти тринадцать часов ада. Ты взял одежду? Джисон смотрит на Кристофера и сразу понимает — нет, не взял. Боже, этот день может быть ещё хуже? — Прости, я только из спортзала. Совсем забыл об одежде, — виновато улыбается Крис, выезжая на дорогу. — Что вообще за встреча такая важная? Перенести никак? — Нет! — восклицает Джисон, подпрыгивая на месте и чуть не врезаясь носом в лобовое стекло. — Пристегнись, идиот, — настойчиво просит Кристофер, выставляя правую руку вбок и заставляя Джисона упасть обратно. — Нельзя мне ничего переносить. Это очень важно, — твёрдо отбивает Хан, всё же пристёгиваясь. — Да ладно-ладно, успокойся. Я просто спросил. Волнуюсь ведь. — А ты волнуйся поменьше и молча вези куда велено. — Сейчас кто-то пешком пойдёт, если не заткнётся. — Сам сначала ротик себе зашей, а потом мне что-то говори. — И как я смогу говорить, если зашью себе рот? — Иди в жопу, Крис!

~~~

Приложение для вызова такси показывает, что ехать сорок минут. Чонин пилит взглядом экран телефона, на котором отображается поиск уже заказанной им машины, и спустя секунду жмёт на кнопку «отменить заказ». Блять… Он делает это уже третий раз. Третий раз вызывает машину, а затем отказывается от неё ещё до того, как кто-то соглашается везти его к нужному месту. Что он может сказать в своё оправдание? Да если б он сам знал, то с удовольствием ответил бы. Единственное, что он понимал — ему страшно. Страшно, что всё совсем не так, как написал Джисон. Может, в самом деле у него никогда ничего серьёзного не случалось. Да, Джисон никогда не делал и не говорил того, что могло хотя бы намекнуть на то, что он лжец, но и за пять дней узнать человека вдоль и поперёк просто невозможно, так что выводов делать Чонин не спешил. Да и со стороны Хана просто смешно требовать безукоризненного понимания и доверия от человека, который за всю свою жизнь натерпелся дерьма сполна. Чонину казалось, что Джисон, каким бы хорошим ни был, однозначно устроил эту встречу не просто так. В этом точно был подвох. Какой? Это уже вопрос повышенной сложности, со звёздочкой, так сказать. Но и на него у Чонина ответ нашёлся довольно скоро. Чтобы посмеяться. Почему нет? Это так забавно, что Чонин варился в котле своих же безответных чувств на протяжении многих лет, а спустя пять дней общения с Джисоном вдруг переключился. И Чонин думал о том, что это было во много раз более вероятно, чем то, что у Джисона действительно что-то произошло. Что-то настолько серьёзное, что ему пришлось пропасть на две грёбаные недели, не оставить никаких контактов для связи и не найти времени хотя бы попытаться связаться с младшим самому. Это же самый что ни на есть настоящий бред! Даже ребёнок в это не поверил бы. С другой стороны, что Чонин потеряет от этой встречи? Даже если его высмеют или ещё чего? Разве не он терпел многочисленные издевательства от старшаков в школе? Разве не он терпел те же самые издевательства себя же над самим собой? Не он? А кто тогда? Слабость это или храбрость, Чонин не знает, но всё же заставляет себя на четвёртый раз не отменять вызов. Всю дорогу он думает, думает, думает. Что надумывает в итоге? Да нихрена хорошего. Но в ресторан с тёплого желтоватого цвета вывеской «StarLost» над входом всё же заходит. Строгого вида девушка в бордовом платье проверяет журнал брони, когда он говорит, что ему нужен столик, заказанный на имя Хан Джисона. Спустя долгую минуту, за которую Чонин успевает оглядеть весь интерьер и отметить, что тот ему приятен, девушка поднимает на него сконфуженный взгляд. — Простите, но на имя Хан Джисона брони нет, — говорит она, закрывая большой журнал в кожаной обложке. — Уверены? Можете проверить ещё раз? — просит он, засовывая руки в карманы брюк и нервно постукивая ногой по застланному коричневым ковролином полу. Девушка улыбается ему неожиданно добродушно и проверяет снова. — Простите, господин, — говорит она, и Чонин еле сдерживается, чтобы не выругаться вслух. Это точно какая-то шутка, — думает он, интересуясь, есть ли свободный столик. — Сейчас что-нибудь придумаем. Чонину хочется думать, что Джисон просто забыл заказать столик, или перепутал заведение и заказал его не там, или… да что угодно, только бы не углубляться в мысли о том, что это всё грёбаный развод смеха ради. Но он не может. Искать оправдания легко, но верить в них после того, как уже почти смирился с тем, что тебя снова вышвырнули за ненадобностью, как-то не получается. Чонина провожают к столику, где стоит табличка с информацией о том, что тот забронирован на одиннадцать часов вечера, но девушка просто хватает её, убирая за спину. — Этот столик забронирован только на одиннадцать, — говорит она, расправляя оставленные табличкой складки на скатерти, и предлагает Чонину сесть. — Если Вас устроит- — Устроит, спасибо, — кивает Ян и тянет благодарную улыбку. — Отлично, сейчас вам принесут меню, — говорит девушка, после чего её лицо вновь становится острым и холодным. Внешность такая. Чонин когда-то давно тоже сталкивался с недовольствами относительно острых черт его лица. Видите ли слишком злое и пугающее оно в расслабленном состоянии. Но это просто лицо такое! — Приятного вечера. Да уж, приятного, как же! — думает Чонин, расстёгивая пуговицу на пиджаке и присаживаясь на один из двух стульев. — Сам позвал и не пришёл. Великолепно! Чонин решает, что он хотя бы может позволить себе поужинать в ресторане в знак утешения, если Джисон всё же действительно его надурил и не явится. Время уже перескочило за девять вечера минут так на пятнадцать. Но он всё ещё думает, что у такого нехилого опоздания есть свои причины, что Джисон всё же придёт, но если… Ладно. Ужин в одиночестве в одном из самых приличных ресторанов столицы тоже не так уж плох. И это совсем не выглядит жалко.

~~~

21:46. Чонин последний раз проверяет время на своих наручных часах, после чего натянуто улыбается сам себе, прочищает горло и хватает вилку с ножом, чтобы приступить к своему ужину. Пиздецки дорогому и нетипичному для него ужину. Маринованные в брусничном соусе свиные рёбрышки с пюре из тыквы и горохового сока выглядят просто восхитительно. А пахнут так, что Чонин готов прямо сейчас отказаться от всех известных человечеству приличий и запихнуть мясо прямо себе в глотку вместе с костями, а если понадобится, то и тарелкой закусить не забудет. Он аккуратно разделывает мясо, которое оказывается настолько мягким и нежным, что само от костей отходит, и едва не срывается, когда розовато-янтарный сок вытекает из разреза. Кажется, всё действительно не так уж плохо… Чонин только подносит наколотый на вилку первый кусочек и собирается испробовать сие произведение кулинарного искусства, как за спиной, прямо из холла доносится странный звук. Будто кто-то лбом в стену влетел. Все гости разом оставляют свои блюда, бокалы и беседы и оборачиваются, чтобы увидеть, что же происходит. Мягкая фортепианная музыка, которую Чонин замечает только сейчас, ласкает слух и напоминает пение ангела, и это совсем уж не вяжется с тем, что происходит дальше. Во входные двери центрального зала буквально влетает какое-то странное чёрное непонятство, спотыкаясь о собственные ноги и едва не падая вперёд носом. Ну, это хотя бы просто какой-то человек, а не полиция там, грабители или ещё что похуже. Чонин приглядывается, видит, как вслед за бедолагой влетает охранник, который тут же пытается схватить его за шиворот и выволочь из ресторана. — Ох, в самом деле! Что с этим местом не так, — вздыхает мужчина лет пятидесяти, что сидит за соседним столом. — Не говори, — поддакивает женщина, презрительно щурясь. — Охрана ни к чёрту. И вино какое-то… — Да пустите же вы! — брыкается нарушитель спокойствия. — Я… у меня встреча! — Молодой человек, если вы сейчас- — О! Вон он! — ещё громче выкрикивает, отнимая от себя руки охраны. — Чонин, скажи им! Чонин цепенеет. Чего? Он оглядывается, надеясь, что тут есть ещё какой-то Чонин, потому что он этого человека знать не знает, а значит и тот его знать не может, но все пялятся на него одного. Чёрт, какого хрена творится? Он сглатывает и снова смотрит на обращающегося к нему человека. Огромная чёрная толстовка, скрывающая под собой всё тело с макушки и до коленей, длинные джинсы, волочащиеся по полу, кепка, скрывающая за своей тенью лицо. Чонин не знает никого, кто мог бы так одеваться в жизни, а заявляться в таком виде в ресторан — и подавно. Голос. Хриплый, низкий, будто сорванный, но и его Чонин узнать не может. А ещё он стрессует из-за того, что все самым наглым образом пялятся на него! Как будто он действительно может с этим что-то сделать! — П-простите, — глупо моргает в ответ Чонин. — Я не… понятия не имею, кто этот человек. — А-а! Ты серьёзно? — взрывается любитель чёрного, после чего резко сдирает со своей головы капюшон. Чонин давится собственной слюной и резко хватается за край скатерти, комкая её пальцами. Он смотрит на человека в чёрном, который пялится на него в ответ, и не замечает, как ткань со стола медленно съезжает под действием той силы, с которой он тянет её. Вокруг них будто образуется вакуум. Всё вокруг замирает, движение останавливается, звуки затихают, и они только и могут, что смотреть друг на друга, не зная, что сказать или сделать. Трудно сказать, насколько долго Чонин пребывал в этом странном для него состоянии, однако жизнь вокруг снова закрутилась бешеным вихрем в тот момент, когда бутылка вина со стола рухнула на пол и разбилась в дребезги. Трудно было разобрать, кто кричал, кто плевался жалобами на то, что вино испортило чьё-то платье или костюм, кто просто сидел и ничего не понимал. Чонин сам не помнил, что делал в этот момент. Но когда он снова поднял взгляд на двери, там никого уже не было.

~~~

На улице ужасно душно. Может потому что воздух стал ещё более влажным, нежели обычно, может потому что Чонину пришлось учавствовать в бессмысленных скандалах, ведь он испортил дорогущее платье какой-то выскочки, а может потому, что Джисон исчез так же внезапно как появился. В любом случае. Душно. Чонин поднимает руку к накрахмаленному воротнику рубашки и путает пальцы в узле галстука, чтобы в следующее мгновение безжалостно оттянуть его. Нарядился в костюм, и что в итоге? Ни ужина тебе, ни объяснений, ещё и деньги содрали за химчистку и моральный ущерб. Не так он себе представлял этот вечер. Для полного счастья только ливня не хватает. И как по заказу в одно мгновение серое небо рассекает пугающих размеров молния, а за ней на землю обрушивается проливной дождь. Тот самый, что стеной встаёт перед глазами, лишая возможности увидеть подпрыгивающую от неожиданности сразу на четырёх лапах кошку в двух метрах. Чонин вздыхает тяжело и глотает холодные капли, что текут с волос по лицу, заливаясь в рот и в нос. Разве что не воет от досады. Теперь ему не просто душно, дышать вообще нечем. Он закашливается, как только воды во рту становится слишком много, и опускает голову, чувствуя на затылке и спине дождевую дробь. — Не заболеешь так под дождём стоять? — слышится голос за спиной. Чонин игнорирует его пару секунд, обтирая лицо ладонями, после чего оборачивается. Джисон стоит под козырьком какого-то магазина фирменной обуви в нескольких метрах от Чонина и смотрит прямо на него. Его волосы и одежда сухие, а лицо выглядит странно бледным и острым. Даже сквозь мутную стену из дождя он может видеть, насколько болезненным и уставшим тот выглядит. И ему от этого ни разу не легче. — Я опять всё испортил, — смущённо продолжает Джисон, комкая край своей огромной толстовки пальцами. — Прости. Только сейчас младший замечает, что тому приходится почти кричать, чтобы его было слышно. — Всё нормально, — отзывается он, поднимая ладонь вверх. — Иди сюда, а то простудишься, — манит рукой Хан. Чонин подходит ближе, позволяя козырьку магазина укрыть его от сплошного потока холодного ливня, и только тогда замечает, что его тело мелко подрагивает. Он совсем не чувствует ожидаемой неловкости, когда Джисон почти робко, с извинением улыбается ему. Как будто и не было минувших с их последней встречи двух недель. — Мне правда жаль- — Не парься, ладно? — прерывает его Чонин, у которого нет сил на разборки прямо сейчас. — Ты выглядишь настолько дерьмово, что у меня даже желания обижаться на тебя нет. — Эй! — возмущённо тянет Джисон. Какого чёрта уже второй человек говорит ему это? — Я пытаюсь извиниться! Не обязательно унижать меня. — Ты первый унизил меня, когда исчез, — справедливо подмечает Чонин, убирая волосы со лба назад. — Ну так за это я и пытаюсь попросить прощения! — хнычет Джисон, дуя нижнюю губу. — И за то, что опоздал. И за сцену эту… — Хорошо, — уже более спокойно отвечает Чонин. — Только давай не сейчас, у меня в трусах воды больше, чем в детском бассейне. — Айщ! Ты же так яйца себе застудишь! Из Чонина вырывается хрип, образованный путём смешения кашля и внезапного смеха. Джисон хлопает его по спине. — Чего ты до моих яиц докопался? На улице жара, ничего с ними не станется. — А чего у тебя зубы стучат? Ты вон трясёшься весь, — тычет на его ладони пальцем старший. И действительно. Дрожь всё ещё мелко бьёт кончики пальцев на руках и ногах, а кожа на спине, ногах и животе мурашками идёт. Это всё грёбаный ветер. — Мы можем поехать ко мне, тут недалеко, — спустя несколько молчаливых минут, предлагает Джисон. — Ресторанный ужин не обещаю, но горячий душ и рамён предложить могу. Как бы Чонин ни хотел построить из себя обиженку, так, чисто для приличия поломаться, он не может заставить себя сделать это, тут же начиная смеяться над прозвучавшим предложением. Искренне, чисто, без капли обиды. Это так странно. Они не виделись две недели, не разговаривали, никак не связывались, Чонин думал, что его кинули, рыдал сутками напролёт, Джисон был занят своими делами, которые не требовали отлагательств, а сейчас… Сейчас они просто стоят под козырьком какого-то магазина, после того, как их обоих выперли из ресторана, в котором они договорились встретиться, и обсуждают детородные органы младшего. Джисон обескураженно смотрит на Чонина, не зная, что может значить такая реакция. А Чонин только смотрит на него в ответ и начинает смеяться ещё громче. Такой абсурд. Где тут время на злость или обиду вообще найти можно? — Ты платишь за такси, — разве что не хрюкая от приступа хохота, говорит младший. — И давай быстрее, а то и впрямь застужу себе всё между ног. Такси, что странно, приезжает довольно скоро, и всего через двадцать минут они уже выскакивают из машины и бегут к дому, где находится квартира старшего. Когда они заходят внутрь, течёт уже не только с Чонина, но и с Джисона, у которого аж зубы стучать начинают от холода. Комендант смеряет их осуждающим взглядом, но молчит насчёт оставленных в холле луж. Только оказавшись в лифте, Чонин подмечает, что комплекс предназначен далеко не для среднестатистических жителей столицы, даже учитывая то, что сам он снимает квартиру в приличном районе. Тут живут люди очевидно более состоятельные. Он не сразу вспоминает, что Джисон какой-то там популярный писатель, который вполне может позволить себе более чем приличное жильё, поэтому продолжает удивляться всю дорогу до квартиры. — Иди ты сначала, — скидывая на пол насквозь пропитанные водой кеды, говорит Джисон. — Первая дверь слева. Я принесу полотенца и сухую одежду. — А ты сам не заболеешь? — щурится Чонин, стаскивая с плеч отяжелевший пиджак и осматривая просторный коридор. — Мойся быстрее, и никто не заболеет, — подтрунивает его Хан, мелкими шажками продвигаясь вглубь квартиры. Огромной квартиры. Чонин чувствует себя немного неловко, когда заходит в ванную, которая по размерам сравнима с его спальней. Тут и душ с застеклёнными стенками, и ванна каких-то слишком уж гигантских размеров, и раковина с огромным зеркалом и десятками разных баночек на ней. Про качество ремонта и говорить нечего. Всё это так дорого, что Чонину думать страшно о точных цифрах. Он никогда в подобных ванных не бывал, в какие бы дорогие отели его не селили в командировках. — Ты там ещё не разделся? — слышится тихий голос Джисона из-за двери. Чонин не сразу понимает, что обращаются к нему. — А? Нет ещё, — отвечает он сразу, как находит в себе силы заговорить. — Отлично, — бубнит Джисон, явно взвинченный тем, что у него в доме гость. — Вот полотенца. Я не знал, сколько тебе нужно, так что принёс побольше, — спешно объясняет он и кладёт стопку идеально белых полотенец на тумбочку возле раковины. — Тут штаны и футболка, но если всё ещё будет холодно, то вот ещё толстовка. И бельё. Не волнуйся, оно новое, я бы не стал давать тебе поношенное, — нервно смеётся он, не решаясь поднять взгляд от собственных рук. Чонин закусывает губу, чтобы не улыбнуться тому, насколько очаровательно тот выглядит. — Пользуйся чем угодно. Всё в твоём распоряжении, — заканчивает он и разворачивается, чтобы уйти, но в последний момент останавливается. — Ты какой рамён ешь? Острый? С сыром? Добавить овощи? Или я мог бы быстро мясо- — Джисон, — прерывает его нервную тираду Чонин, привлекая к себе внимание. Джисон наконец поднимает на него усталый взгляд. — Всё нормально. Чего ты так нервничаешь? — по-доброму усмехается он. — Ну… не знаю, — тушуется Джисон. — Странно, что мы ведём себя так, будто ничего не было, — признаётся он, кусая губу. Чонин вздыхает, сильнее оттягивая галстук и снимая его через голову. Кто сказал, что ему тоже из-за этого не неловко? Всё это просто пиздец как странно и неправильно, но раз уж они уже здесь, в квартире Джисона, логичнее будет сначала переодеться, согреться, поесть, а уже потом поговорить. Так будет правильно. — Никто себя так не ведёт, — говорит Чонин, — мы просто приведём себя в порядок, а потом поговорим, ладно? Это нормально. — Хорошо, — кивает Джисон, поджимая губы. — Спасибо за полотенца и одежду. А рамён сделай такой же, какой сам будешь, — ободряюще улыбается младший, и Хан улыбается ему в ответ, после оставляя наконец его в душе одного. Стоять под струями горячей воды после того, как щеголял в мокрых трусах не меньше сорока минут, просто восхитительно. Чонин едва не засыпает прямо там, прикрыв глаза и расслабившись так, как не расслаблялся уже давно, но быстро вспоминает, что он не дома. Джисон ждёт его, это во-первых, а во-вторых, тот сам всё ещё подвержен риску простыть. Чонин быстро моет голову и тело, затем нехотя выключает воду и уже через пять минут стоит весь чистенький, помытый и пахнущий каким-то свежим цветочно-древесным ароматом в коридоре. Он крутит головой, пытаясь понять, куда ему идти, но справа от него входная дверь, поэтому он поворачивает налево и не промахивается. Квартира хоть и большая, мудрёным расположением комнат похвастаться не может. Да и незачем в принципе. Кухня, кстати, оказывается довольно скромной. Навороченной, со всеми существующими и несуществующими приблудами, но по размеру — обычная кухня. Уютная, с цветами на подоконнике и тёплыми светильниками на стенах и над столешницей, с по-цеплячьи жёлтыми ковриками для еды на столе. Последний атрибут Чонина немного смущает, потому что коврики никак не подходят под интерьер, а с самим Джисоном так вообще не вяжутся от слова совсем. — Эм, Джисон, — кашляет для привлечения внимания Чонин. — Ай, чёрт! Чего пугаешь? — подскакивает на месте старший, едва не роняя палочки на пол. — Садись, я почти закончил. Джисон машет свободной рукой в сторону стола со стеклянной столешницей и теми самыми жёлтыми ковриками, а сам возвращается к приготовлению еды. Пахнет просто восхитительно. Точно так же, как двенадцать лет назад пахло в комнате Чонина, где они с Хёнджином втайне от госпожи Ян ели наспех залитый кипятком рамён из ближайшего к дому магазина. Матушка злилась, когда Чонин ел всякую «дрянь», как она выражалась, поэтому приходилось шифроваться. Потом, конечно, их всё равно спалили, потому что они даже не удосужились проветрить комнату от едкого запаха и выкинуть картонные чашки, но зато вкус острой лапши, причитания матери и смех лучшего друга навсегда отпечатались на подкорке мозга Чонина. И то ли поэтому, то ли ещё почему-то, сейчас Чонин чувствовал себя так хорошо, так спокойно. Запах ресторанных рёбрышек и тыквенного пюре казался ему чем-то неважным, совсем незапоминающимся, хотя был действительно прекрасен. В моменте. А запах обычного рамёна, смешанного с древесным запахом геля для душа и холодным влажным воздухом, поддувающим из открытого окна, грозился стать чем-то ещё более важным и восхитительным. — Иди ты, а я пока доделаю, — проигнорировав предложение присесть, говорит Чонин и подходит ближе к плите. Только сейчас он замечает, что Джисон уже переодет в толстовку и спортивные шорты, его волосы всё ещё влажные, но с них хотя бы не текут водопады холодной воды. На ногах у него тёплые светлые носки и кучерявые тапочки. — Да всё нормально. Я почти закончил, — пялясь в кастрюлю, машет головой Джисон. — Иди в душ, тебе говорят, — более настойчиво произносит Чонин, отвоёвывая себе место у плиты и палочки для помешивания уже почти готового рамёна. — Если пойду в душ, то лапша размякнет и превратится в кашу, — отстреливается Джисон, пытаясь сдвинуть младшего с места толчком своих бёдер. — А я не хочу кашей давиться. — Вытри хотя бы волосы нормально, — просит Чонин, понимая, что тот, в общем-то, очень даже прав. Джисон исчезает из поля зрения буквально на мгновение, после чего возвращается уже с полотенцем на голове. Он достаёт из ящика над кухонным гарнитуром две глубокие суповые миски серого цвета и ставит их рядом с младшим, чтобы он наполнил их ужином. Оба голодны настолько, что едва не заливают слюнями пол на кухне, однако, когда тарелки с ароматной лапшой ставятся на стол, никто не спешит притронуться к еде. Джисон вяло массирует свою голову, заставляя полотенце впитать в себя холодную дождевую воду по максимуму. Чонин крутит в руках красивые, явно не дешёвые палочки с ручной росписью и не знает, что ему лучше сделать или сказать. Фраза типа «приятного аппетита» не кажется уместной в их ситуации, а вопрос «где ты был чёртовы две недели» кажется слишком… просто слишком. — А где Ппама? — спрашивает он и тут же ловит себя на желании разбить голову об стол, чтобы не смела больше подкидывать таких идиотских и совершенно неуместных вопросов. — А, он у моего друга, Феликса, — удивлённо вскидывает брови Джисон, но всё же отвечает. — Меня вроде как почти месяц дома не было, так что… Ну, да, месяц… — Я сразу из аэропорта поехал в ресторан, даже вон переодеться не успел, — продолжает Джисон, откладывая полотенце за ненадобностью и начиная ковыряться в лапше. — И всё равно вовремя не пришёл. — Он замолкает на мгновение, а затем произносит тихо-тихо: — Извини. — Я не злюсь, — спокойно качает головой Чонин, поворачивая голову налево, чтобы выглянуть в окно. — Может обижен немного- — Чёрт, прости, мне так жаль, — резко вскидывая голову и кривя лицо, перебивает Хан. — Знаю, как это выглядит, но когда Джинён позвонил мне тем утром, я даже… мне было так страшно, что я не успею, что мама… Чонин никак не мог ожидать тихого всхлипа, что разбивается о стены кухни и его ушные раковины, когда Джисон прячет лицо в ладонях и почти сгибается пополам в попытке скрыть забившиеся в уголки глаз слёзы. Точно как не мог ожидать, что этот звук заставит всё его существо болезненно заныть. Но вместо того, чтобы что-то сделать или сказать, он просто опускает руки под стол и сжимает их в кулаки до вмятин от коротких ногтей на ладонях. Это тяжело. Он не понимает, насколько нормально, что он чувствует боль от слёз человека, который бросил его, причём дважды. Он не понимает, что в его ситуации чувствовать правильно, а что совсем нет. Всё это так сложно, особенно для человека, которому всю жизнь приходилось держать все эмоции при себе, а значит — никогда не обсуждать их с другими. Даже с самим собой он это обсудить не мог, так что как от него вообще можно ожидать хоть какой-то нормальной реакции на всё увиденное? Это как умение читать или писать — если никогда этим не занимался, то с первого раза ни за что не выйдет. И хрен пойми, злиться ему, обижаться, жалеть Джисона, тоже плакать? Что ему делать? Что ему чувствовать?! Почему никто не научил его быть нормальным человеком? — Джисон… — делает попытку заговорить Чонин, но звучит это так пусто и бессмысленно, что его самого передёргивает. А Джисон его даже не слышит, трёт и без того красные щёки, заляпанные уродливыми кляксами горьких слёз, и всё сильнее сжимается. Совсем не так он представлял себе этот разговор. Совсем не ожидал он, что так легко сдастся и разревётся, как маленький мальчишка, разодравший колени при падении с велосипеда. Совсем не думал, что будет так тяжело говорить обо всём, что произошло. Но это оказалось выше всех его сил. И всё же, он должен рассказать, должен дать понять, что вся эта ситуация, что сложилась между ними, просто никем не контролируемые обстоятельства, которые привели их туда, где они есть сейчас. Джисон должен. Если и не Чонину, если и не себе, то маме… Он пообещал, что будет счастлив. С Чонином. Пообещал однажды познакомить их. Пообещал… — У меня… моя мама… умерла, — давясь собственными рваными всхлипами, наконец выдавливает из себя старший. — Ох… чёрт возьми, — совсем неслышно шепчет Чонин, прикрывая рот рукой и неестественно сильно выпучивая глаза от шока. А Джисон к этому моменту как-то умудряется собрать в одно целое свои мысли и себя, утереть сопли со слезами и продолжает, пока совсем всё худо не стало: — Я даже не знал, что она… что рак убивал её последние месяцы. Всё было так хорошо, ну, у нас с тобой, и я просто… не ожидал узнать об этом так внезапно, — говорит он тихо, но достаточно внятно, чтобы его можно было понять. — Я ни о чём другом думать не мог, когда собрал свои вещи и помчался в аэропорт, понимаешь? Клянусь, — ещё более уверенным голосом говорит Джисон и делает жалкую попытку потянуться к руке Чонина, но тут же одёргивает себя, — если бы можно было вернуться назад, я бы оставил записку или попросил бы кого-нибудь передать тебе, что мне пришлось срочно уехать, или… разбудил бы тебя, чёрт возьми, не знаю. Просто… — Хей, Джисон-а, тише, — перебивает его Чонин. Потому что слишком тяжело смотреть на то, как старшего жрёт заживо немая истерика, пока он пытается оправдаться за свои действия, которые уже после первых слов о том, что случилось с его матерью, не то чтобы были неуместны, просто… не требовали всего последующего. По крайней мере не сейчас. — Тише, ладно? Всё нормально. Джисон замолкает, поднимая на него свои заплаканные глаза, которые делают его и без того серый вид ещё более болезненным. Будто художник, нарисовавший его простым карандашом на странице альбома, совсем не пытался сделать контуры его острого осунувшегося лица, его угловатого маленького тела мягче, чтобы он походил на реального человека, а не на смесь беспорядочных резких штрихов. Как-то так выглядел Джисон прямо сейчас. Как что-то неправильное, как что-то, что не должно выглядеть именно так. Джисону больше идут мягкие, как воздушные рисовые пирожки, щёки. Ему идёт широкая искренняя улыбка, которая временами напоминает детский рисунок сердца по своей форме. Ему идёт блеск в глазах, румянец на щеках и кончике носа, дурацкие пошлые шутки и громкий, звучащий слегка резко смех. Джисону так подходит всё из этого и, Чонин уверен, много чего из того, что ему ещё не посчастливилось увидеть и услышать. Но жизнь порой бывает таким дерьмовым художником, что совсем не старается над своими рисунками. Как она сделала это с Джисоном сейчас. И, пожалуй, это первый раз за те двадцать семь лет, что прожил Чонин, когда ему хочется самому стать для кого-то художником. Взять и нарисовать на прекрасном лице улыбку, сгладить все резкие углы в скулах и плечах, раскрасить нездорово белую кожу насыщенной бронзой и обязательно добавить ярко-алых пятен на щёки. Хочется сделать так, чтобы человек перед ним выглядел любимым и счастливым, а не разбитым на тысячи осколков. И ещё совсем немного хочется, чтобы в чёрных омутах его глаз яркими искрами пританцовывала ответная любовь, которую карандашами и красками не нарисуешь. — Хочешь обняться? — спрашивает Чонин, почти видя со стороны, как жалко выглядит в этот момент. Но Джисон, кажется, совсем этого не замечает, потому что в это же мгновение начинает яростно кивать головой, подрываясь со стула. — Иди сюда. Не проходит и десятка секунд после того, как Чонин приглашающе стучит ладонями по своим коленям, и Хан беспрепятственно забирается на них, обвиваясь руками и ногами вокруг его тела. Чонин обнимает его в ответ: кладёт одну раскрытую ладонь на влажный затылок и вжимает носом в сгиб своей шеи, которая тут же глушит чужие всхлипы, а второй сжимает подрагивающую спину, мягко поглаживая выпирающие позвонки поверх толстовки. Выходит так, что иногда даже самые простые объятия кричат намного громче слов, срывающих связки. Им не нужны долгие нервные разговоры и объяснения, потому что Джисон так красноречиво вжимается в него всем телом, так красноречиво шепчет в кожу на ключице о том, как он скучал и боялся, что больше никогда не сможет вот так обнять. — Я тоже скучал, — прикрывая глаза и утыкаясь носом в пахнущую дождём макушку, бубнит Чонин. И больше ему ничего сейчас не нужно.

~~~

— …вчера были похороны, — заканчивает Джисон, продолжая завязывать узелки на длинных шнурках своей толстовки, которую надел младший. Они сидят на диване в просторной гостиной, пока Хан, всеми силами стараясь сдерживать рвущиеся наружу рыдания, рассказывает Чонину всё, что ему пришлось пережить за последние недели. Точнее как сказать… на диване сидит Чонин, а Джисон очень даже удобно восседает на его коленях. Просто Чонину так удобнее прижимать к себе старшего в особенно тяжёлые моменты рассказа, вроде первого и такого откровенного разговора с матерью спустя многие годы или самого последнего, слишком болезненного для ранимого сердца Джисона. А Хан в свою очередь может тут же упасть в раскрытые для него объятия и почувствовать то тепло, которого ему так не хватало все эти тянущиеся долгую вечность дни. — Мне жаль, что всё так вышло. — Чонин поджимает губы, продолжая наблюдать за тем, как слегка подрагивающие пальцы Джисона неспешно сплетают тонкие шнурки в нестандартной формы узелки. — И мне, — бездумно бубнит Джисон. — Это никак меня не оправдывает, но- — Брось, Джисон, — перебивает его Чонин, поднимая взгляд на прищуренные глаза Хана. — Я простил тебя в тот момент, когда ты написал мне вчера вечером. Серьёзно. Может это и странно, но я, блин, сам не понимаю, как мне себя вести. Просто чувствую, что не злюсь, не обижаюсь, не хочу высасывать очередную ссору из пальца, когда мы уже всё выяснили, вот и всё. Я… — Он глубоко вздыхает, стискивая пальцами края толстовки Джисона. — Не знаю. Наверное я веду себя как наивный придурок, который готов простить любую хрень в свою сторону, хотя всё, что случилось с твоей мамой, совсем не хрень, но мне всего лишь хочется вести себя так, как… хочется? — Ну что ты такое говоришь? — хмурится Джисон, видя, как Чонин поверженно вешает нос, и заставляет того снова поднять голову, хватаясь за его подбородок пальцами. — Это совсем не странно. Помнишь, что я говорил? — Чонин вопросительно вскидывает брови. Джисон растягивает губы в мягкой улыбке и поясняет: — Все вольны жить так, как им вздумается. И если ты не хочешь разводить драму, то… признаюсь, я немного смущён, потому что ожидал именно этого, но я ни разу не считаю твоё поведение странным, наивным или ещё каким. — Разве я не выгляжу дураком, у которого нет чувства собственного достоинства? — неуверенно спрашивает младший и невесомо обвивает руками талию Хана. — Ты выглядишь как человек, который будучи безответно влюблённым многие годы не мог говорить о своих чувствах открыто, а когда встретил взаимность, на подсознательном уровне говорит всё прямо, чтобы избежать уже пережитого ранее чувства недосказанности и невозможности открыто признать свои желания и мысли. Так что никакой ты не наивный идиот без чувства собственного достоинства, ясно? Чонин задушено стонет, роняя голову в сгиб шеи Хана и прижимая его ещё ближе к себе. Ему ещё только предстоит разобраться в себе и принятии своих чувств, которые всё ещё кажутся чем-то странным и неразгаданным. А ведь ему уже под тридцать. И это немного пугает. Ощущение, что он буквально просрал половину своей жизни, не имея возможности понять и принять самого себя. Тихий смешок срывается с губ Джисона в тот момент, когда он ответно обнимает младшего за шею, исключая любое свободное пространство между их телами и позволяя себе наконец расслабиться. Он мягко поглаживает Чонина по затылку, в очередной раз убеждаясь, что в теле этого взрослого мужчины, который так правильно держит его в своих руках, живёт обычный подросток, который ещё ничего не знает об отношениях между людьми. Ну, по крайней мере у Джисона вроде как есть возможность показать и рассказать ему об этом. — Это называется здоровые отношения, слышал о таком? — шутит он, постепенно отпуская все негативные мысли и воспоминания о том, что случилось. — Сомневаюсь, — шелестит в ответ Чонин, глубоко вдыхая в лёгкие приглушённый запах кожи и пота Джисона. — Но я ещё поговорю об этом со своим психотерапевтом. — Расскажешь мне об этом позже, хорошо? — спрашивает Джисон, всё ещё не уверенный в том, что у них есть это «позже». Поговорить-то поговорили, и Чонин ясно дал понять, что не злится на то, что всё так случилось, но… — Конечно, я расскажу своему прекрасному парню о том, что Чанбин записал меня к отличному психотерапевту, который, очень надеюсь, поможет мне разобраться в себе и избавиться от всех этих дурацких чувств к лучшему другу, которые испоганили жизнь мне и всё ещё могут сделать больно тебе, — говорит Чонин, поднимая голову и глядя в стремительно окрашивающееся в алый цвет лицо перед собой. — Парню? — переспрашивает Джисон, неосознанно пощипывая младшего за кожу на загривке. Его вспыхнувшее лицо вытягивается в изумлении. — Нет? — хмурится Чонин, слегка отстраняясь от Хана, и вопросительно склоняет голову. — Слишком рано называть тебя так? Секунду Джисон тратит на то, что недоумённо моргает, смотря на то, как Чонин смотрит на него точно так же в ответ, и не знает, что сказать. Вроде младший и прав, они ещё слишком плохо знают друг друга, чтобы быть уверенными в том, что между ними происходит, а вроде и нет, потому что именно сейчас, в компании Чонина Джисон впервые с того момента, как вылетел из больницы весь в слезах в тот злополучный день, смог почувствовать себя настолько спокойно, как-то даже умиротворённо. В какую сторону клонит чаша весов, он и сам не знает. — А ты хочешь? — задаёт очередной вопрос он, и его сердце начинает стучать громче при мыслях обо всех возможных вариантах ответа. Чонин запинается, не зная, что именно хочет услышать от него всё ещё обнимающий его за шею Джисон. Но затем думает о том, что имеет право ответить так, как ему хочется прямо сейчас, не задумываясь о том, поменяется ли это решение в будущем или нет. Даже если его желания изменятся, даже если всё будет совсем не так, как он мечтает в данную секунду, нет смысла думать об этом. Задумываться о будущем порой хорошо и очень даже полезно, но если опираться на подобную логику, то, как и говорил ему несколько недель назад Джисон, жизнь пройдёт мимо. Каждый человек рано или поздно умрёт. От этого не сбежишь, таков уж закон жизни. Однако у каждого есть выбор: лежать всю жизнь на диване, ничем не занимаясь и ожидая неизбежного конца, или делать то, что хочется вот в эту самую секунду. Никто не обещает, что будет легко, что они никогда не будут ссориться, что чувства Чонина к Хёнджину по щелчку пальцев испарятся, будто их никогда и не было, что они никогда не сделают друг другу больно, не разобьют сердце. Но какая нахрен разница, если сейчас Чонину хочется только обнять Джисона покрепче, зацеловать каждый миллиметр его прекрасного лица и тела и назвать его наконец своим парнем? К чёрту всё это параноидальное дерьмо! — Очень хочу, — наконец выдыхает Чонин, машинально облизывая покрывшиеся сухой корочкой губы. — Ты будешь моим парнем, Джисон? Хан резко зажмуривает глаза и мычит сквозь плотно сомкнутые губы, наваливаясь на Чонина сверху и утыкаясь взмокшим лбом в его грудь. Ему грудную клетку на части рвёт и от внезапной нехватки воздуха, и от того, что сердце лупит по рёбрам, словно буйный заключённый по прутьям камеры. Мычание медленно превращается в тихий визг, который заставляет мужчину под ним нервно дёрнуться, и Джисон понимает, что ему срочно нужно кое-что сделать. Он снова отрывается от груди младшего, зарываясь пальцами в его волосы и убирая белые пряди с его лба. — Знаешь, кажется, я могу задохнуться, если ты не поцелуешь меня сейчас же, — медленно, но уверенно шепчет он, слегка приподнимая брови и впиваясь взглядом в губы напротив. Что ж, Чонин склонен думать, что это может случится и с ним, поэтому без промедлений перемещает правую руку с талии старшего на его шею и резко притягивает к себе. Ему кажется, что Джисон начинает дышать только тогда, когда их губы встречаются друг с другом в отчаянном поцелуе, хотя, казалось бы, всё должно быть с точность да наоборот. Они целуются так жадно и чувственно, что уже спустя тридцать секунд должны бы начать задыхаться к чёртовой матери, однако, оба тонут в ощущении того, что поцелуй — единственное, что может поддерживать их жизни в данный момент. И эта необходимость в столь интимном прикосновении ощущается почти на клеточном уровне. Джисон ластится, словно кот, подсаживаясь ещё ближе, упираясь своим пахом в пах младшего, прижимаясь грудью к груди, мнёт ледяными пальцами основание его шеи, выискивая максимальный контакт с тёплой бархатной кожей. Да и Чонин не сказать что сильно сдерживается, когда сжимает ладонями щёки Хана, удерживая его лицо максимально близко, и толкает в его влажный горячий рот свой язык, очевидно, намереваясь прописать его там на долгое время. Со стороны это, должно быть, выглядит отчаянно и жадно, как попытка угнаться за удовольствием исключительно физическим, но Чонину кажется, что это самый откровенный, самый честный и самый чувственный поцелуй в его жизни. Он даже может назвать его нежным, потому как тепло, растекающееся сладкой патокой по всему телу, исключает любой намёк на чистую похоть. Вокруг них, внутри них, между ними только чувства. — Это типа да? — спрашивает Чонин, когда Хан всё же отстраняется с тихим причмокиванием от его распухших губ. Сколько бы они ни думали, что надышатся только лишь друг другом, полыхающие жжением лёгкие с таким исходом событий явно согласны не были. Джисон смотрит в эти сияющие надеждой глаза и, готов поклясться, видит, как вся тьма, что сдерживала их ослепляющий блеск по сей день, начинает рассеиваться. Вот то, о чём он говорил или просто сам себе думал — кто уж там вспомнит — но это не важно. Важно лишь то, а точнее тот, кого он видит перед собой: уверенно и стремительно высвобождающееся из плена тёмных, гадких, липких до омерзения туч солнце. Его персональное солнце, лучи которого, как он и предполагал, греют кожу его лица и ладоней лучше, чем самая тёплая в мире одежда. Рад ли он наблюдать сие чудо своими глазами, чувствовать своей кожей, губами и сердцем? Не просто рад, а по-настоящему счастлив. — Не типа, а да, — утыкаясь носом в яркую ямочку на щеке младшего, через которую, ему кажется, вот-вот прорвётся настоящий солнечный луч, шепчет Джисон. — Я буду твоим парнем, солнце. Чонин лыбится во все зубы так ярко, что аж глаз не видно, а в уголках собираются мелкие морщинки, и хочет что-то сказать, даже рот открывает, но не успевает. Их прерывает кажущийся оглушительно громким в тишине квартиры звонок телефона. Они оба удивляются, кажется совсем забывая за своими разговорами и поцелуями, что существуют в этом бренном мире не одни. — Извини, я сейчас, — всё же говорит Ян, собираясь аккуратно спихнуть с себя Джисона и ответить на звонок. — Не-а, — хмурится Хан, намертво прилипая к нему всем телом. Даже ногами обвивает спину, скрещивая те на чужой пояснице. — Джисон, — укоризненно произносит младший, заводя руки за спину и пытаясь отцепить от себя эту липучку. — Мне надо ответить. Вдруг это по работе? — Кто, блять, звонит по работе в первом часу ночи? — Моё начальство! — Ну вот если так надо, то иди и подними трубку, — бурчит Джисон и обнимает ещё крепче, давая понять, что вставать не собирается. — Это мне теперь тебя ещё и на руках носить? — стонет Чонин и сдувает густые волосы Хана с его лба, чтобы открыть бесстыжие глаза. — Ты сам это выбрал, — подмигивает ему старший и невинно клюёт губами куда-то в подбородок. — Айда вперёд, капитан! Чонин тихо смеётся, встаёт, удобно обхватывая ладонями мягкую задницу, чтобы Джисон не сполз с него, но всё равно делано недовольно причитает: — Я тебе сейчас дам «капитан». Впрочем, слова эти брошены чисто из вредности, потому что Джисон счастливо болтает ногами, иногда чмокая младшего в разные части его лица, пока тот послушно тащит его на себе. Так они минуют половину гостиной, коридор и оказываются в ванной, где Чонин оставил свои мокрые вещи. Джисон дразнит его и хохочет, когда оказывается, что телефон, всё это время лежавший в кармане пиджака, тоже весь в воде, но на удивление работает. Звонят, что странно, вовсе не с работы. Чонин уже настроился на очередной нудный монолог господина Чхве о том, что он будет нужен завтра на срочном внеплановом собрании или ещё о чём похуже. Но, благо, Чанбин не господин Чхве, а значит, настроение не испортит. Наверное. — Алло! — кричит Чанбин сразу, как только Ян принимает звонок. По счёту уже третий кстати, потому что первые два были пропущены за препираниями с Джисоном. — Тебя где, мать твою, носит? Я уже полчаса тебе в дверь трезвоню! — Чего? — хмурится Чонин, поднимая колено и слегка подталкивая им Джисона, которого было довольно трудно удерживать на себе одной рукой. — Ты что у меня дома забыл? — Ну ты и дебил, — тянет явно расстроенный Чанбин. — Мы же договорились сегодня ночью у тебя посмотреть все части «Первого мстителя»! Ты обещал мне, Чонин-а. И правда, кажется, договаривались. Помнил ли об этом Чонин? Да фиг там, пусть ему все скажут спасибо, что после вчерашнего сообщения от Джисона он имя своё не забыл! Чего уж про какие-то ночёвки с Чанбином и супергеройские фильмы говорить? — О, чёрт, прости. Я совсем замотался и забыл, — жмурится Чонин, мысленно ругая себя за это. — Да фиг с ним, — вздыхает Со, шурша чем-то на фоне. — Ты где хоть сейчас? Поздно уже для гулянок. И для работы тоже, — с нажимом говорит он, на что Джисон посмеивается в плечо младшего. — Клянусь, если ты раб- — Не работаю я, успокойся, — перебивает Чонин, снова помогая Джисону забраться повыше. И ладно бы тот держался нормально, так нет! Висит, как мешок с картошкой и гасится с их диалога куда-то в шею Чонина. — Всё нормально. Поезжай домой. Обещаю, мы посмотрим этого твоего мстителя в другой раз. — Чего ты там кряхтишь так, будто ебёшься с кем-то? — А? — вырывается у Чонина, и Джисон тут же срывается на теперь уже никак не сдерживаемый хохот, звонкими искрами отлетающий от плитки на стенах ванной. — Чёрт. Блять, Джисон! — испуганно выкрикивает младший, когда Хан валится на пол. Как и телефон. Как и сам Чонин. — Прости, — улыбается Джисон, приподнимаясь на ушибленных локтях, но затем тут же стирает с лица улыбку. Чонин хмурится, протягивая руку к его макушке и слегка поглаживает, проверяя, не расшиб ли голову, потому что точно видел, как тот треснулся ей о кафель. — Дурак, а если бы убился? — ругается Ян, но всё равно звучит взволнованно. — Извини, солнце, я случайно, — дует губы Джисон и тянется за объятиями. — Всё хорошо, правда, я не ударился. Звучало падение так, будто ударился он нехило, всеми частями тела сразу. Вот какой идиот сначала отпускает руки и только после того, как начинает лететь вниз, разжимает ноги? Так и без мозгов остаться недолго. Хотя Джисон, кажется, уже и так без мозгов. — Не делай так больше, — облегчённо вздыхает Чонин, позволяя коротко поцеловать себя в губы. — Уговорил, — шепчет Джисон ему в губы, после чего кивает взглядом на телефон, который валяется в метре от них, как бы намекая на то, что разговор не был закончен. Чонин готов поклясться, что начнёт верить в Бога, если Чанбин не устроит ему допрос с пристрастиями о том, что слышал. Лучше бы вообще оказалось, что он не слышал ничего. Потому что в данную секунду Чонину совершенно не хочется ни перед кем ни за что оправдываться и уж тем более объяснять, как он оказался у Джисона — ой, извиняйте — своего парня в квартире после того, как ныл Чанбину в плечо о нём две недели без продыху. Когда-нибудь может быть… да нет, лучше никогда. Можно просто пропустить все объяснения и всю эту прочую туфту с примирениями и перейти сразу к моменту, где Чанбин не хочет убить Чонина и не хочет убить Джисона? Мир, дружба, жвачка, так говорится? — Какого? Блять? Хуя?! Чонин весь леденеет от тона старшего, что режет лезвием по уху даже через трубку. — Чанбин-а. Хён, ты только- — Я вас обоих придушу нахрен, — чеканит Чанбин ледяным как айсберг голосом. И тон такой, будто он в гроб не ляжет, пока задуманное не исполнит. — Хён, — вздыхает Чонин. — Нет, серьёзно, какого хрена? — значительно громче продолжает Со. Чонин почти слышит, как он начинает пыхтеть от злости. — Ты тут страдал хрен пойми сколько, я уже не знал, как тебя одного оставлять, чтобы ты ничего не натворил, а тут оказывается, что вы уже опять очень даже мило лижетесь, да, солнце? — Чонин-а, — тихо зовёт его Джисон, цепляясь за капюшон толстовки младшего. — Всё нормально, Джисон. Он ничего тебе не сделает, обещаю, — так же тихо отвечает ему Ян. — Не сделает? — усмехается Чанбин, да так зло, что кажется яд сейчас из динамика телефона брызнет прямо на двоих его слушателей. — Да я этому белкообразному все зубы повыбиваю и сделаю так, что костей в теле в два раза больше станет! Мило, конечно, что Чанбин его так защищает, но… — Хрена с два ты ему что-нибудь сделаешь, — уже более твёрдым голосом отвечает Чонин. Он всё понимает, честно. Чанбин хороший друг, очень хороший, и Чонин его любит. Да что уж там, пусть он ему все кости в теле пересчитает, если так нужно, но Джисона Чонин в обиду не даст. Ни Чанбину, ни кому-либо другому. — Только на глаза мне попадись, чёрт рогатый! — кричит Чанбин в динамик так громко, что Джисон вздрагивает. — Я тебе твои рога и копыта повырываю и ещё не забуду хвост тебе в зад затолк- Чонин сбрасывает. Просто берёт и отключается, не желая выслушивать всё это дерьмо сейчас. Он уже обречён на то, чтобы выслушать все мысли Чанбина лично, при их следующей встрече. Но Джисону лучше этого не слышать. Ни сейчас, ни завтра, вообще никогда. Чонин не даст этому случиться. — Я думал, самым сложным будет помириться с тобой, — на выдохе выдаёт Джисон, всё ещё не разжимая ткани серой толстовки младшего и всё так же пялясь в уже погасший экран телефона. — Всё познаётся в сравнении. — Вот уж не говори, — согласно качает головой Джисон, расслабляясь и роняя голову на плечо Яна. — Надеюсь, мои драгоценные рога и хвост останутся при мне. Чонин прыскает, опуская взгляд на тёмную макушку и откладывая злосчастный телефон подальше. Это что выходит, Джисон ещё минуту назад трясся как осиновый лист, а теперь шутки шутит? Ладно. Будут ему шутки. — Ничего он тебе в задницу пихать не будет, не волнуйся, — нарочито мило произносит младший, легко целуя Джисона в волосы. — Это работка только для меня. — Айщ! Чертила поганый! — спустя долгие несколько секунд, что уходят на осознание, взрывается Хан и начинает пихаться. — Чёрта с два ты до неё доберёшься! Хохот Чонина эхом отлетает от стен ванной, заставляя Джисон краснеть. А Яну только это и нужно — начинает смеяться ещё громче. — Чего это? — задыхается он, не обращая внимание на довольно сильные удары под рёбра. — Не ты ли мне предлагал проверить, насколько она хороша, тогда, в беседке? — Знаешь что? Сходи-ка ты на хуй, — продолжает выть Джисон, подрываясь с места и отскакивая к двери. — Если свой предложишь, то ладно, — продолжает гаситься Чонин, уже в открытую катаясь по полу и сгибаясь в приступе хохота. Джисон стонет в отчаянии. — Ещё слово!.. — грозится он, выглядя при этом таким красным, будто вот-вот взорвётся. А Чонин смотрит на него, всё ещё улыбаясь как самый настоящий идиот, и не верит, что самый очаровательно краснеющий парень в мире теперь здесь, совсем рядом. Не в соседнем номере, не где-то в огромном Сеуле, не в другой стране. Джисон прямо здесь. Только руку протянуть — и сможет коснуться. Он даже и подумать не мог, что смущённый парень с кучей огромных сумок, который не мог открыть свой номер, перевернёт его жизнь почти с ног на голову за какие-то жалкие три недели. Чонин знать не знал, что так горячо влюбится в вечно смущающегося его слов и действий Джисона, который сам иногда выдавал такие шутки (и не только), что мог запросто превратить половину населения планеты в плантацию спелых томатов. И что в итоге? Сейчас он сидит на холодном кафеле в ванной комнате его квартиры, прокручивая в голове все те моменты, когда умилялся с пухлощёкого алого лица, и чувствуя, как кровь, текущая по его сосудам, превращается во что-то странное. Во что-то такое непривычно горячее, липкое и приторное. Во что-то ярко-розового цвета с кучей разноцветной посыпки. — Пойду закажу поесть, а то там от нашей лапши одно название осталось, — кидая как ему кажется злой взгляд на младшего, вздыхает Джисон. — А ты не подходи ко мне, пока не избавишься от своей озабоченности. — И уходит, оставляя Чонина наедине со своими мыслями. Мыслями о том, что текущая по артериям и венам сладкая субстанция — совсем не что-то странное. Это что-то очень приятное, тёплое и наконец-то правильное. Это самая настоящая любовь.