Солнце в плену тёмных туч

6:15, на первый день после

Джисон хмурится, надеясь, что надоедливая мелодия звонка телефона ему всего лишь снится. Он чувствует, как его обнимают сильные руки, прижимая к обнажённой груди, которая по температуре напоминает печку, а в макушку врезается ровное горячее дыхание из приоткрытых губ. Когда Хан понимает, что мелодия даже не думает прекращаться, приходится разлепить глаза. Чонин тут же начинает ворочаться, крепче сжимая руки на спине старшего, поэтому приходиться пропустить те мгновения, когда можно полюбоваться очаровательным лицом и всё ещё красными и пухлыми от недавних поцелуев губами, и выпутаться из объятий. И это оказывается не то чтобы простым заданием. Телефон находится почти сразу в кармане скомканных и отброшенных к стене брюк, и Джисон, замечая, что Чонин начинает медленно перемещаться по кровати от беспокойства, скрывается в ванной. Его слегка потряхивает от холода, потому что рядом больше нет горячего во всех возможных и невозможных смыслах тела, но времени искать одежду нет. Будить Чонина не хочется. Он промаргивается, надеясь вернуть себе возможность видеть, и читает имя на экране смартфона. Джинён. Джинён? — Алло, — низко хрипит всё ещё не проснувшийся до конца Джисон, опускаясь на крышку унитаза и прижимая телефон к уху. — Привет, — резко и громко отвечает брат, из-за чего в ухе начинает звенеть. — Ты не охренел ли часом в такую рань звонить? — Прости, Джисон, но это очень важно. По взволнованному голосу Хан сразу понимает, что звонок в шесть утра действительно прилетает не просто так. Если Джинён звонит, да ещё и в такую рань в выходной день, значит случилось что-то действительно серьёзное. — Что стряслось? — прочищает горло и спрашивает Джисон. Ему всё ещё холодно, потому что он всё ещё голый, но он всё ещё старается не обращать на это внимание. — Только не ругайся, ладно? Я правда хотел сказать раньше, но… мама была против, не хотела, чтобы ты знал, так что я- — Ближе к делу, — отрезает Джисон. Его начинает раздражать этот бессмысленный лепет. — У мамы меланома. Джисон цепенеет. Замирает, в ужасе распахивая глаза и пялясь на своё же искажённое отражение в плитке на стене напротив. Пальцы на руках и ногах коченеют, как при обморожении, а дыхание замирает. Телефон выскальзывает из руки и с грохотом падает на кафель. По самому центру экрана ползёт огромная трещина, которая так же уродлива и ужасна, как медленно проникающее в голову осознание услышанного. Что? Что, блять? — Эй, Джисон! — слышится глухой голос брата из трубки, но Хан по-прежнему не может даже моргнуть осознанно. — Джисон, ты меня слышишь? Джисон резко вздрагивает. Его начинает колотить как при лихорадке, и ему едва удаётся схватить телефон и прижать его обратно к уху. — Что ты сказал? — У неё рак, Джисон. Твою ж нахуй… — Чего блять? Рак? У мамы? Как… когда… она в порядке? Джинён подозрительно долго молчит в трубку, и Джисон чувствует, как к нему начинает медленно подбираться паника. Паника. Самая настоящая паника. Потому что он только что узнал, что у его матери блядский рак! — Джинён? — Тебе нужно приехать, — просто говорит брат, звуча при этом очень устало. — Ответь на вопрос, — требует Хан, болезненно оттягивая собственные волосы на затылке. — Я всё расскажу, обещаю. Но не по телефону. — Ты издеваешься надо мной? — взрывается Джисон, подскакивая на ноги и пытаясь контролировать собственное дыхание. — Звонишь в шесть утра, говоришь, что у нашей матери рак, и просишь приехать, ничего не объясняя? Как это нахуй называется вообще? — Джисон, пожалуйста. Я знаю, что хреново сообщать такое по телефону, но… просто приезжай. Желательно поскорее, потому что… …ей осталось недолго. Не надо быть гением, чтобы догадаться, о чём Джинён тактично умалчивает. Джисон старается не думать о том, что, вероятнее всего, его мысли правдивы. Он молча вешает трубку, ничего не говоря и никак не отвечая на просьбу брата. Ледяная вода помогает прийти в себя и хотя бы временно успокоить мандраж в руках. Но в голове такой лютейший бардак, что невозможно выловить ни одну конкретную мысль. Всё, что происходит дальше, Джисон не может объяснить. Он выходит из ванной, молниеносно натягивая на себя свою одежду и направляясь к выходу из номера. За него действует чистый адреналин, потому что то, что он не сидит в углу и не переживает приступ паники, иначе объяснить никак нельзя. И перед глазами стоит только одна фраза: нужно ехать прямо сейчас. Но как только пальцы хватаются за ручку двери, он резко вспоминает о Чонине, который всё ещё спит в кровати, в которой они ночью вместе плакали, говорили о свиданиях и занимались сексом. Звучит, конечно… так себе, но Джисон не может проигнорировать это и просто свалить. Он оборачивается, смотрит на мирно спящего младшего, который успел свернуться в клубочек за время неприятного телефонного разговора, и идёт к нему. Чонин мило щурится во сне, причмокивая губами, и снова ёрзает под взглядом полным нежности. Джисону хочется заобнимать его такого сонного и очаровательного до смерти. Хочется остаться тут, с ним, проваляться в кровати до обеда, лениво целуясь и шепча друг другу всякие дурацкие шутки и нежности на ухо, но нельзя. Джисон чувствует, что, если позволит себе такую роскошь сейчас, в будущем будет жалеть. Потому что в глубине души он знает, понимает, почему Джинён просит приехать. Не верит, но понимает. — Прости, солнце, — тихо говорит Джисон, аккуратно убирая со лба светлые пряди. — Мне нужно уехать сейчас. Встретимся в Сеуле и сходим на свидание, обещаю. Джисон наклоняется и горячо целует Чонина в лоб, запечатлевая на нём все свои чувства и данное обещание. Уходить не хочется совсем. Но Джисон накидывает на обнажённое тело младшего одеяло, и уже через минуту номер вновь погружается в полную тишину.

01:27, на второй день после

В аэропорту несмотря на позднее время туча народу: кто-то толпится у стойки регистрации, кто-то уже прошёл все круги ада, чтобы следующие три часа монотонно ожидать свой рейс и пытаться не уснуть, а кто-то устало плетётся к выходу после долгого перелёта. К последним и относится Джисон, который подходит к ленте с багажом и едва не падает на неё, когда глаза начинают предательски закрываться от усталости. Благо, его чемодан появляется в поле зрения довольно скоро. Но, в любом случае, ура! Спустя долгие двадцать часов он наконец-то дома. Вообще все эти дела с перелётами очень выматывающая тема. Джисон никогда не был заядлым путешественником и любителем поколесить по миру, переживая очередной перелёт каждые несколько дней. Максимум, на который его хватало, ограничивался недолгими перелётами внутри Кореи и иногда — очень редко! — полётами в Малакку. Поэтому сейчас он чувствует себя самым настоящим овощем, который сначала безжалостно натёрли на тёрке, после чего выжали из него все соки, а затем заставили жариться на раскалённой сковороде. Так что он был бы рад вздремнуть даже на ближайшей к нему лавочке, чего уж говорить о кровати в отеле, где Кристофер заранее забронировал для него номер. — Джисон! — слышит он сразу как выходит из здания аэропорта. Джинён стоит возле своей старенькой Мазды, оперевшись на крышу со стороны водительского сиденья, и курит. На улице приятно прохладно и слегка шумно, но всё лучше, чем тринадцать часов вариться в самолёте без возможности уснуть или хотя бы нормально лечь. — Я сейчас вырублюсь, — говорит Джисон, подходя ближе и нагло забирая у старшего сигарету, чтобы затянуться, да посильнее. Это не то чтобы сильно помогает, но слегка расслабляет уж точно. — Фу, как ты куришь эту дрянь? — Это хотя бы не та детская хрень со всякими химозными запахами, которой балуешься ты, — усмехается Джинён, забирая у брата единственный чемодан и запихивая его в багажник. — Ничего это не хрень! — начинает возмущаться Джисон, но быстро замолкает, оказываясь в мягких объятиях Джинёна. — Ну, чего начинаешь? — недовольно хмыкает, но всё равно обнимает в ответ. Несколько хлопьев пепла со свисающей с губ сигареты безжалостно падают на белую футболку брата, оставляя на хлопке тёмные пятна. Никого это, кажется, не заботит. — Я скучал, — тихо говорит Джинён, похлопывая Хана по спине. — Ага, — отвечает Джисон, но где-то в глубине души счастлив, что хоть кто-то из семьи действительно рад его видеть. — Всё, хватит, поехали. Они загружаются в машину и отъезжают наконец от здания аэропорта. Джинён слишком настойчив, когда говорит, что они поедут к нему и что Джисон должен отменить бронь в отеле, потому что у его брата вообще-то есть квартира, где он без проблем может разместить и его тоже. У Джисона сил нет на препирания, поэтому он сдаётся довольно быстро. — Как дела? — спустя короткое молчание спрашивает Джинён. — Ну, ты ещё банальнее вопрос мог придумать? — фыркает Джисон. — Нормально всё. Был вот на свадьбе у знакомого на Чеджу. — Ты оттуда сразу сюда? — Ну, да. Будто у меня было время возвращаться в Сеул и оттуда всё разруливать, — смотря на ночной город за окном, отвечает Джисон. — Попросил Криса купить билет и забронировать отель, чтобы побыстрее. А ненужные вещи отправить домой Феликс предложил. Сказал у себя подержит до моего возвращения. — Понятно, — просто кивает Джинён. — Мы пого- — Да, только не сейчас, ладно? Приедем к нам, познакомишься с Эстер, отдохнёшь, а потом я всё тебе расскажу. — Эстер? Ты собаку завёл? — недоумевает Джисон, не припоминая, чтобы брат говорил о том, что хочет завести питомца. И имя странное. — Нет, — пожимает плечами Джинён, но не объясняет. — Подожди. Ты что… начал с кем-то встречаться? — Ага. — Ага? — восклицает Джисон, удивлённо смотря на осунувшийся профиль лица. — И как давно? — Полгода где-то. — Охуеть. — Джисон ударяет ладонями по своим бёдрам. — И когда ты собирался мне рассказать? — Ну… — Джинён тушуется под пристальным взглядом брата и неожиданным количеством вопросов. — Я не думал, что тебе интересно. — Почему? — Потому что я встречаюсь с… девушкой. Разве тебе такое может быть интересно? — Я тебя сейчас ударю, — обречённо вздыхает Джисон, устало откидываясь на спинку кресла. Он думал, что они уже пережили все эти разговоры о его ориентации и её влиянии на жизнь. — Что? За что? — За то, что ты просто самый натуральный идиот. Тот факт, что мне нравятся парни, не значит, что мне неинтересна твоя жизнь, придурок. — Оу, ладно. — Джинён стучит пальцами по рулю. — Прости? — Мне интересно, ясно? Потому что ты мой брат. Я гей, но это касается только моих личных предпочтений и не значит, что я не хотел бы знать и слушать о твоих отношениях с девушкой. — Прости. — Заканчивай извиняться и расскажи мне уже о своей Эстер. — Тогда я тоже могу спросить тебя? — боязливо интересуется Джинён, кидая мимолётный взгляд на Джисона. — Конечно. Если тебе интересно, то почему нет? В итоге Джинён так и не успевает ничего рассказать, потому что его квартира находится не так далеко от аэропорта и всю дорогу они тратят на очередное обсуждение вещей, которые Джисону кажутся просто дикими. Как Джинён вообще мог думать о том, что ему не интересна его личная жизнь натурала только потому, что его самого девушки не привлекают? Идиотизм. В квартире тепло и горит свет, когда они вваливаются в неё с чемоданом на руках и желанием завалиться спать прямо в коридоре. Джисон никогда прежде не был в гостях у брата, так что крутит головой во все стороны, осматривая не самый новенький ремонт и всякие безделушки на комоде и стенах. Квартира с порога кажется ему уютной, сразу чувствуется, что хозяева чистоплотные, но падкие на всякие побрякушки вроде интересных картин, на которых ничего конкретного разобрать нельзя, только глаза об них ломать, винтажных светильников и прочего. На встречу к ним никто не выходит. Джинён решает, что Эстер уже спит, что подтверждается, когда они проходят вглубь квартиры и находят девушку свернувшейся калачиком на диване в гостиной. Возле неё на журнальном столике лежит открытая книга, а рядом стоит кружка с остывшим зелёным чаем. — Ты голоден? Или, может, хочешь сходить в душ? — прикрывая витражную дверь, чтобы не мешать чужому сну, спрашивает Джинён. — Ты расскажешь мне всё сейчас. А душ и вся хрень потом, — упирая руки в бока, настойчиво говорит Джисон. — Уверен? Выглядишь уставшим. — Сейчас, Джинён, хватит кормить меня своими «завтраками». Проспаться я ещё успею, а узнать всё хочу сейчас. — Хорошо, — в этот раз принимая поражение, соглашается брат и предлагает пойти на кухню, чтобы спокойно обо всём поговорить и не мешать Эстер. Кухня оказывается совсем небольшой, но достаточно функциональной. Тут тебе и электроплита, и большая раковина, и холодильник с двойными дверьми, и кофе-машина, и посудомойка: всё и даже больше. В углу стоит небольшой столик с резными ножками и два стула подстать ему. Джинён заваривает им обоим кофе, потому что от чая Джисон отказывается. Кофе ему сейчас нужен как никогда. И они удобно устраиваются за столом, сидя напротив друг друга под тусклым светом двух настенных светильником. — Итак, у мамы меланома, — начинает Джисон, не понимая, как эти слова слетают с его губ с такой лёгкостью. Джинён обводит указательным пальцем ободок своей кружки и тихо вздыхает, собираясь с мыслями, чтобы продолжить. Впрочем, много времени ему на это не требуется. Вот что-что, а говорить о тяжёлых вещах старший брат умеет как никто другой. — Пять месяцев назад мама начала жаловаться на ужасный зуд в районе лопаток. Сначала мы думали, что это обычная аллергия, так что не придали особого значения. Она перестала есть всё, что могло бы вызвать аллергию, но зуд не прекращался, так что я предложил сходить к врачу. Нам не сказали ничего конкретного, но предложили сдать анализы, которые тоже ничего не показали. Вскоре это прекратилось, и мы как-то забыли. — Джинён говорит спокойно, ровным голосом и, кажется, совсем не нервничает. — Прошёл ещё месяц, я заехал к ним в гости и совершенно случайно узнал, что мама начала расчёсывать кожу на спине до крови. Ясен хрен, меня это напрягло, и я снова отвёз её в больницу. Нам предложили сделать биопсию, так, чисто для подстраховки, и… в общем, ничего хорошего. Поставили меланому. Проверили лимфоузлы и другие органы, но выяснилось, что метастазы уже пошли, причём довольно давно. Джисон сидел и слушал, не перебивая и не притрагиваясь к своему кофе. Его тошнило. Он ничего не ел с самого утра, но хотелось склониться над унитазом и выблевать в него все органы, чтобы стало хоть немного легче. Мать в последние годы не то что не была важным человеком для него, её вообще не было рядом. Она отказалась от него как от сына. Но это не отменяло всех тех лет, что она любила Джисона и была ему лучшей матерью. Он всё ещё любил её. — Меланома та ещё тварь, её можно не замечать до того момента, пока она тебя не убьёт, — продолжает Джинён, отпивая немного кофе из кружки. — Короче, нам предложили химиотерапию и всю эту бурду, чтобы хотя бы попытаться уйти в ремиссию, но прогнозы изначально были крайне ужасными. И в общем-то правдивыми. Ей с каждым днём становилось всё хуже и хуже. Месяц назад её положили в больницу, потому что находиться дома она уже не могла. Сил ни на что не было из-за химии. Мы с Джисоком работаем, отец тоже, так что с ней некому было сидеть. А вчера… — Брат сжал переносицу пальцами. Ему тоже было тяжело, и Джисон это прекрасно понимал, потому терпеливо ждал. — Две недели, — тихо бормочет себе под нос Джинён. Его голос вот-вот сорвётся. — Максимум две недели, Джисон. — Боже, — прикрывает глаза Джисон, откидывая голову назад. Теперь он точно знает, что его предположения были правдивы. Но от этого совсем не легче. — Прости, что не рассказал раньше, я просто… — шумно втягивая воздух и задирая голову вверх в попытке сдержать эмоции, говорит Джинён. — Она сказала, что не хочет, чтобы ты узнал и приезжал навещать её. Сказала, что ей это не нужно. Что ты ей не нужен. Но я не мог и дальше- — Эй, всё нормально, — замечая, как по щеке брата стекает одинокая слеза, перебивает его Джисон и сразу тянется к чужой ладони, держащейся за кружку. — Я понимаю. Ты правильно сделал, что позвонил мне. Спасибо. — Ты не злишься, что я не сказал раньше? — Нет, — всё же обхватывая своей ладонью чужую, уверенно отвечает Джисон. И он действительно совсем не злится. По крайней мере не на Джинёна. — Я понимаю, почему ты так поступил. Всё нормально, правда. — Джисон на секунду запинается. — Как она сейчас себя чувствует? — Да плохо, как ещё? Спит всё время, почти не ест и не разговаривает, — уже спокойнее отвечает Джинён. — Я думаю, что две недели, которые нам пообещали, слишком много для неё. Она не выдержит. Поэтому я попросил приехать побыстрее. Джисон понимающе кивает, старается держаться, но выходит из рук вон плохо. В горле ком размером с камень, что тащил в гору Сизиф, руки слегка дрожат и плакать хочется так, будто организм больше не может держать в себе ни грамма жидкости. Больно слышать о том, что человека, который выносил, родил и вырастил тебя, совсем скоро не станет. И сколько бы Джисон ни обижался на мать, сколько бы лет ни ненавидел её за то, как она поступила, сколько бы ни клялся себе в том, что она ему никто, сейчас он страдает точно так же, как страдал бы, если бы всё не случилось так, как случилось. Они молчат какое-то время, потому что обоим это нужно. После чего Джинён всё же уговаривает Джисона поесть, разогревает им оставшийся со вчера ужин и делает новый кофе. Спать хочется ужасно, но они едят, хоть и через силу, потому что кусок в горло не лезет от слова совсем, и обсуждают, во сколько поедут к матери в больницу, когда проснутся. Джисон делится своими опасениями насчёт того, что мать просто выгонит его и они так и не смогут нормально поговорить, но Джинён успокаивает его и говорит, что в любом случае будет рядом. Когда стрелка на часах минует отметку в половину пятого утра, дверь в гостиную тихо открывается, и в кухню, передвигаясь мелкими шажками, входит Эстер. Она выглядит очень сонной, трёт глаза и протяжно зевает. Но Джисон находит её крайне привлекательной и очаровательной даже в таком виде. Домашнем и сонном. — Вы ещё не спите? — низким ото сна голосом спрашивает девушка и подходит к Джинёну со спины, обнимая того за плечи и утыкаясь носом в его волосы. — Время видели? — Чёрт и правда. Почти пять, — с ужасом замечает Джисон, проверяя время на своём телефоне. — Оставим знакомство на утро, ты не против, Джисон? — спрашивает Эстер, открывая глаза и смотря на Джисона. Её слегка пухловатые щёки невольно напоминают Джисону всё их семейство Хан. — После тяжёлых разговоров необходим хороший сон. — Без проблем, — устало улыбается в ответ Джисон. — Так даже лучше. — Иди в кровать, малыш, я постелю Джисону на диване и приду, хорошо? — обращается к девушке Джинён, на что та кивает, взъерошивая его волосы, и желает Джисону спокойной ночи. Джинён выглядит слегка смущённым, когда дверь в спальню закрывается за Эстер, и он поворачивается обратно к брату. Тот на это лишь тихо посмеивается. Пожалуй, он не сможет припомнить ни одного момента, когда Джинён был настолько смущён в его присутствии. — Она уже мне нравится, — спешит сказать Джисон, потирая затёкшую шею ладонью. — Заткнись, — закатывает глаза старший. — Посмотрим на тебя, когда тебе придётся рассказывать мне про своего хахаля. — Ничего он не хахаль! — Ну, теперь я знаю, что он точно есть, так что отмазаться чем-то типа «мне сейчас никто не нравится» не выйдет. — Заткнись, — точно так же смущается Джисон и спешит скрыться в ванной, чтобы подготовиться к долгожданному и очень нужному ему сну.

14:30, на второй день после

Джисону дают отоспаться до самого обеда, чем он без зазрения совести пользуется, нежась в одеялах на мягком диване. Но, как говорится, счастье не счастье, если длится вечно. Поэтому Джинён будит его, поднося будильник к самому уху. Сказать, что Джисон таким раскладом недоволен, это как не сказать ровным счётом ничего. Но подняться всё же приходится. Когда Джисон наконец доползает до кухни, там уже вовсю ведётся приготовление завтрака, хотя скорее уж обеда. Блинчики, подпрыгивающие на скворчащем в сковороде масле, пахнут просто изумительно, и от этого запаха во рту невольно собирается слюна. На столе расставлены всевозможные добавки к ним вроде джема, шоколадной и ореховой пасты и других, которые Джисон определить не может. — А где Эстер? — спрашивает Джисон, плюхаясь на тот стул, что стоит ближе к приоткрытому окну. — На работе, — переворачивая очередной блинчик, отвечает старший. — Это я сегодня прогуливаю, а она не может. — Кем она работает? — Учителем физики в старшей школе. — Ого, — удивляется Джисон, прекращая тереть глаза. — Она физик? — Ну, вообще да. Она окончила факультет экспериментальной и теоретической физики, пошла в магистратуру по тому же направлению, а потом поняла, что хочет преподавать, поэтому окончила второе высшее в педагогическом по ускоренной программе, — объяснил Джинён, а Джисону оставалось только держать свою челюсть, чтобы соседям снизу дыру в потолке не организовать посреди дня. — Это… нихуя себе. Как она вообще на такого раздолбая как ты клюнула? — непонимающе выгибает бровь Джисон, за что получает кухонным полотенцем по лбу. Что ж, заслужено. — У тебя спросить забыла, на кого клевать, да? — отбивается Джинён, выключая плиту и ставя на центр стола тарелку с горой дымящихся блинчиков. — Не, ну реально, — хватая выпечку и тут же засовывая её в рот, продолжает Джисон. — Ты ж- — Замолчи и жуй. Нам надо успеть в больницу до окончания часов посещения. Они заканчивают зав… обедать и собираются. Джисона слегка потряхивает от волнения, потому что он не виделся и не говорил с матерью уже очень давно. А если учесть ещё и обстоятельства их нескорой встречи, то становится совсем уж не по себе. Что ему сказать? Чего говорить не стоит? Как им вообще общаться? Как матери с сыном или нет? Что делать, если она его выгонит? Столько вопросов и нет даже намёка на ответ хотя бы на один из них.

~~~

К четырём часам они уже заезжают на подземную парковку больницы. У Джисона пропадает всякая уверенность в том, что ему стоит тут быть, которую он всё это время пытался держать при себе. Джинён ведёт себя расслаблено, делает всё так, будто бывает тут каждый день. Хотя это вполне себе может быть правдой. Джисона эта мысль бьёт по голове битой с гвоздями. Девушка в регистратуре проверяет документы только у Джисона, который тут впервые светит своим лицом, записывает их имена в журнал для посетителей, и молча отпускает, не давая никаких инструкций. Джисон от волнения забывает о том, что Джинён, должно быть, и так знает, куда нужно идти, поэтому спрашивает о номере палаты у девушки. Брат хватает его за локоть и оттаскивает от стойки, извиняясь перед девушкой. — Ты чего? Я и так знаю. — Да. Прости. Я немного нервничаю. Джинён снисходительно улыбается ему, отпуская и кивая, чтобы младший шёл следом. — Я понимаю. Всё нормально, — говорит он, поворачивая направо по коридору. Мимо снуют медсёстры и медбратья, врачи, пациенты в больничных рубашках, такие же посетители. Джисон от этого начинает нервничать ещё сильнее. Ему никогда не нравились больницы, так что вся эта обстановка его крайне напрягает. Угнетает. Хочется развернуться и убежать отсюда, да подальше. Он чувствует каждый удар сердца в груди, странный кислый привкус на языке, который вызывает неконтролируемый приступ тошноты. Хан мысленно велит блинчикам оставаться на месте и не рваться наружу так отчаянно. Это даже немного помогает. Лифт везёт их на шестой этаж, где на выходе им сразу встречается огромная вывеска под потолком: «Онкологическое отделение». Вот и полетели к чертям все попытки Джисона держать себя в руках. Парень у не такой большой стойки регистрации, как, например, на первом этаже, повторно проверяет документы Джисона и кивает Джинёну в знак приветствия. — Она ела сегодня? — спрашивает Джинён, расписываясь возле своего имени в журнале и передавая ручку Джисону. — Опять отказалась. Даже поднос перевернула на пол, когда Мия попыталась покормить её, — отвечает санитар, табличка на груди которого гласит «Тадеуш». — Я поставил ей капельницу пять часов назад. Должна была уже проснуться. — Ясно, — мгновенно тухнет Джинён. У Джисона сердце разрывается от его понурого вида. — Спасибо, Тэ. Мы пойдём проверим, как она. — Конечно, — кивает парень. — Если что-то понадобится, кнопка вызова там же, где обычно. — Спасибо, — вяло улыбается старший, после чего отходит от стойки и направляется дальше по коридору.

«Палата №317»

Боже, неужели Джисону действительно нужно проходить через всё это? — Подожди немного, ладно? Ей может стать плохо, если ты сразу войдёшь. Ладно, если кому тут действительно плохо, так это его матери. Хотя бы поэтому он должен собрать всё своё спокойствие и уверенность и быть сильным перед лицом самой смерти. Только та не над ним косой машет, а над женщиной, которая его родила и вырастила. Всё нормально, Джисон, — мысленно твердит он сам себе. — Вы просто поговорите, ты спросишь её о самочувствии и о погоде за окном и всё будет хорошо. Палата, в которой он оказывается, трёхместная. Воздух внутри пропитан мерзким запахом медикаментов и серой тоски. Все три койки стоят у стены напротив двух небольших окон и все три заняты. На той, что ближе к двери, сидит пожилая женщина с капельницей в одной руке и повязкой на другой и читает книгу. Джисон кланяется ей, когда их взгляды пересекаются. На той койке, что стоит посередине, лежит совсем молодая девушка, её глаза закрыты, а грудь мерно, но нечасто вздымается. Она спит. А на той, что стоит ближе всех к дальней стене, он видит свою мать. Она выглядит совсем не так, как в последнюю их встречу. Заметно поседевшие волосы на голове совсем коротко острижены, в некоторых местах на виске и макушке виднеются небольшие проплешины. На ней больничная рубашка в горошек, но Джисон и так может сказать, что она сильно исхудала. Критически сильно, настолько, что ключицы и костяшки на маленьких, аккуратно сложенных на животе ладонях нездорово выпирают, намереваясь прорвать тонкую серую кожу. Его мать похожа на самого настоящего призрака, но никак не на здоровую сорокапятилетнюю женщину с длинными чёрными волосами, розовато-золотистой кожей и мягкими щеками, какой он её помнил. Болезнь не оставила ей ничего из этого. Она забрала её природную красоту, здоровье, а в скором времени намеревалась забрать и жизнь. Потухший, почти мёртвый взгляд пилит стену напротив, не обращая внимание на вошедшего Джисона, а сухие бледные губы сжаты в тонкую полоску. — Привет, мам, — тихо говорит Джисон, на ватных ногах подходя ближе и сухо сглатывая. Никакой реакции на его слова не следует. Лицо всё такое же серое, угловатое от слишком сильно выпирающих костей черепа и мёртвое. Только веки иногда смыкаются и размыкаются вновь. Джисон подходит ближе и садится на стоящий справа от кровати стул. Сводит колени, чтобы не выдать дрожь в ногах, и сжимает их пальцами поверх штанов. — Я знаю, что ты не хотела, чтобы я приходил, но… — Джисон слышит, как жалобно звучит его голос, поэтому прочищает горло, надеясь звучать хоть немного увереннее. — Столько лет прошло, и я так много раз представлял, как мы снова встретимся, что скажем друг другу и всё в этом духе, а в итоге… мы встречается тут, и я совершенно не знаю, что сказать. Просто дикость, скажи? — он невесело усмехается, поднимая взгляд на мать. — Хотел бы я, чтобы всё это не было жестокой правдой. Женщина глубоко и рвано вздыхает, вслепую поправляя сползшее с ног одеяло, но по-прежнему молчит, сверля взглядом до противного белую стену. Джисон тоже тяжело вздыхает, стискивая пальцами собственные колени, из-за чего те начинают гореть. Он не знает, что говорить и что чувствовать. Не знает, как себя вести. — Вообще-то, знаешь, я должен кое-что… точнее, хочу кое-то сказать, прежде чем ты велишь мне убираться, — продолжает говорить Джисон, переводя взгляд к плотно закрытому жалюзи окну. — Я не держу на тебя зла. Ни за что. Не буду говорить, что мне не жаль, что всё так вышло между нами, что я не хотел бы, чтобы мы продолжали быть друг другу семьёй, но… вот так уж получилось. Всякое в жизни бывает, и не всегда приятное. Мне обидно, что всё так, но я не злюсь. Вообще-то, никогда не злился. Он постепенно расслабляется, привыкая к мерзкому запаху, который теперь вовсе не ощущается как что-то, от чего воротит, к монотонно белым стенам и полной тишине, нарушаемой лишь шелестом перелистываемых пожилой женщиной страниц книги. В какой-то степени тут даже спокойно. В приятном смысле. — Иногда думаю, что будь я чуть понастойчивее, мы встретились бы намного раньше. Может обсудили бы всё и пришли к какому-то решению. Как с Джинёном. Мы с ним помирились уже давно, пару лет как, если ты не знала, — продолжает говорить Джисон, теперь как и мать смотря в одну точку. — Но я… в какой-то момент сдался, перестал вам звонить и пытаться объясниться. Хотя это до сих пор кажется мне таким глупым, объясняться за то, чего я не выбирал. Люди же не выбирают, с каким носом или цветом глаз им родиться, так и с ориентацией, мам. То же самое. Я это не выбирал. Но я ведь всё ещё человек и… твой сын. Мне не нужно твоё признание или типа того, я просто хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя, несмотря ни на что. Может это неправильно, и я должен злиться, обижаться, ненавидеть тебя, но я не могу. Я люблю тебя, но если ты меня нет, то всё нормально, мам, правда. Джисон снова смотрит на мать. Её лицо выглядит абсолютно так же, как когда он только пришёл. Ни единый мускул не дрогнул, ни одна морщинка не стала глубже, не изменилось совершенно ничего, будто она восковая скульптура, обречённая навечно застыть в одной позе, что подобрал для неё скульптор. — Рад, что нам наконец удалось поговорить, — кивает сам себе Джисон и встаёт со стула. — Я приду завтра, если ты не против, хорошо? — Он нерешительно наклоняется и сухо целует холодную щёку женщины. — Пока, мам. Отдыхай. Дверь за ним тихо закрывается в тот момент, когда по щеке сидящей на третьей, самой дальней от выхода и ближней к пустой стене койке женщины стекает одинокая, но самая горькая на всём белом свете слеза. В палате всё ещё стоит мертвенная тишина, которую изредка нарушают шелестящие страницы книги и тихие, почти беззвучные всхлипы.

12:47, на восьмой день после

К концу недели Джисона знает уже весь персонал, что хоть как-то связан с лечением госпожи Хан. Девушка с регистратуры на первом этаже уже не спрашивает у него документы и дружелюбно улыбается при встрече, интересуясь, как у него дела. Тадеуш отбивает «пять» при встрече в двенадцать дня и при прощании в шесть вечера, охотно рассказывает, ела ли госпожа Хан, хорошее у неё настроение или не очень. Джисон никак не может понять, как тот это определяет, потому что у госпожи Хан всегда одно и то же лицо, одно и то же занятие на весь день, а именно разглядывание пустой стены, и один и тот же ответ на все слова — молчание. Помимо Тадеуша Джисон знакомится с лечащим врачом матери, доктором Лим, который оказывается очень строгим, но приятным человеком, и с Мией, которая является сменщицей уже знакомого ему санитара. Она оказывается очаровательной и до безумия стеснительной девушкой с по-детски милым лицом и большими чёрными глазами. Джисон никогда ни у кого не видел настолько тёмных глаз. С ней он тоже хорошо ладит. Они даже пару раз обсуждают русских классиков за обедом. Сегодня Джисон заявляется в больницу чуть позже чем обычно из-за того, что ему приходится везти машину Джинёна в автосервис, а затем добираться до больницы своим ходом. Впрочем, настроение у него всё равно хорошее настолько, насколько оно вообще может быть таковым в стенах больницы. Однако на его хорошем настроении всё и заканчивается. Мия встречает его нервным покусыванием губ и кончика большого пальца, а не привычной улыбкой. Она даже не замечает, когда он подходит к стойке и облокачивается на неё в ожидании. — Привет, — говорит он, когда понимает, что его прибытия никто не замечает. — Ох, — подскакивает на месте перепуганная Мия, хватаясь за бейджик на своей груди. — О, Джисон, ты пришёл! — тут же оживляется она, вскакивая на ноги и обходя стойку, чтобы оказаться ближе. — Идём скорее. — Что случилось? — настороженно хмурится Хан, поддаваясь девушке и следуя за ней по пятам. — С мамой всё нормально? — боязливо интересуется он. — Ну… не совсем, — тушуется Мия, останавливаясь около нужной палаты и начиная топтаться на месте. Джисон видит, как сильно она нервничает и трясётся, но решает, что ему не следует раньше времени поддаваться панике и делать поспешные выводы. Для начала нужно узнать, что её так встревожило. Он аккуратно кладет руки на плечи девушки, заставляя её поднять на него перепуганный олений взгляд, и говорит: — Успокойся, хорошо? Просто скажи, что случилось. Мия часто кивает в ответ, хватаясь своими ладошками за руки Джисона, и, кажется, немного успокаивается. Отлично. Прогресс на лицо. — Госпожа Хан сегодня очень странно себя ведёт. Раньше она просто молча отказывалась от еды и давала поставить капельницу, позволяла сменить повязки на спине и катетер для мочеиспускания, но сегодня… последний час она просто лежит, плачет, кричит на всех подряд и не позволяет никому к себе подойти, — объясняет Мия, часто моргая и иногда запинаясь. — Доктор Лим уже хотел вызывать санитаров для буйных пациентов, чтобы вколоть ей успокоительное. Хорошо, что ты пришёл раньше часа. — Так, понятно, — задумчиво тянет Джисон, переводя взгляд на дверь палаты. — Я схожу к ней, попробую узнать, что случилось, и успокоить, но если не выйдет… пусть доктор Лим делает то, что считает нужным. — Ага, — снова спешит кивнуть Мия и после того, как Джисон отпускает её плечи, убегает обратно к стойке. Заходя в палату, Джисон даже не надеется на то, что ему действительно удастся выяснить, в чём проблема, а помочь уж тем более. В палате кроме госпожи Хан никого нет. Девушку со второй койки выписали вчера и разрешили вернуться домой, потому что в анализах прослеживались улучшения. А пожилую женщину с первой, видимо, уже забрали на очередной сеанс химиотерапии. Женщина лежит на боку, повернувшись спиной к двери, и содрогается от дерущих грудь рыданий. Она выглядит такой крошечной и беззащитной, какой Джисон не видел её никогда. Но вот она, его мать, лежит в палате онкологического отделения, скрючившись поверх одеяла и обняв подушку, с последней стадией меланомы и неутешительным прогнозом на жизнь. По истине ужасающее зрелище, которое Джисон не пожелает лицезреть никому и никогда. Госпожа Хан замечает, что в палату кто-то вошёл только тогда, когда Джисон уже стоит посреди небольшого помещения. Она резко подрывается с места, выставляя костлявые руки перед собой и ударяясь спиной о стену позади. — Не подходи! — хрипло кричит она, и это первое, что Джисон слышит от неё за всё это время. Иронично то, что примерно то же она сказала ему семь лет назад, когда выгоняла из дома. — Мам, — зовёт он, останавливаясь на месте. — Это я, Джисон. Будто это поможет. Человек, которого она не считает своим сыном и презирает, говорит: «мам, я здесь, всё в порядке». Ха! Ну да, так это просто взяло и помогло. Мечтай, Хан Джисон! Однако, наперекор всем его мыслям, госпожа Хан резко замолкает и поджимает губы. На лице застывает чистый ужас, руки и ноги дрожат, будто её окатили ледяной водой, а взгляд впечатывается в замершего посреди палаты Джисона. Она впервые смотрит на него. Впервые… — Что-то случилось? У тебя что-то болит? — осторожно продолжает Джисон, но подойти ближе всё не решается. — Почему ты не даёшь никому помочь тебе? Вместо ответа Джисон видит, как лицо матери кривится в беззвучных рыданиях и как она опускает худые ноги на пол. Голые ступни касаются холодного пола, и она встаёт так уверенно, будто у неё действительно есть на это силы. Джисон сразу срывается с места и оказаться рядом к тому моменту, как колени женщины подкашиваются и она едва не падает на пол. — Ты что делаешь? — с ужасом в голосе вопрошает он, обнимая холодное тело поперёк спины и прижимая к себе, чтобы не дать рухнуть. Она такая лёгкая, будто совсем скоро превратится в ораву бабочек и разлетится во все стороны. — Тебе нельзя вставать, мам. Джисон замирает на месте, когда костлявые руки обвиваются вокруг тела в ответ, слабо прижимая к себе в неумелых объятиях. Он чувствует, как удивительно горячие на контрасте с ледяной кожей слёзы пропитывают его рубашку на груди, пальцы сжимают в тиски лёгкую льняную ткань в области лопаток, а спина крошечной по сравнению с ним самим женщины рвано дёргается при каждом вздохе. Мать обнимает его, и от этого на душе так тепло и тоскливо одновременно, что Джисон сам еле сдерживает стремительно подступающие слёзы. — Прости, — едва различимо шепчет она сквозь рыдания и отчаянный вой, что рвётся из горла. Слышать это просто невыносимо. — Прости меня. Ладно, оказывается, Джисон тоже далеко не железный, потому что пару слезинок всё же разбивается о коротко остриженные волосы матери после услышанного. Он позволяет себе обнять её в ответ чуть крепче, но осторожно, чтобы не сломать ненароком хрупкие рёбра и не сделать больно. А он знает, что ей очень больно. Ему не хватает сил, чтобы ответить хоть что-то, поэтому он молча подхватывает воздушное тело на руки и укладывает обратно на кровать. Но когда он собирается убрать руки, отпустить, чтобы заботливо укрыть трясущееся тело матери одеялом, она цепляется за его рубашку мёртвой хваткой, не отпуская ни на миллиметр дальше от себя. — Нет, сы… сынок, не уходи… п-прошу. Блять… — Всё хорошо, мам. Я никуда не уйду, — шепчет он, прижимаясь долгим поцелуем к её влажному от пота виску и нежно поглаживая по выпирающим позвонкам. — Обещаю. — Не уходи. — Я здесь, — заверяет её Джисон, после чего всё же укладывает её на подушки и укрывает одеялом чуть ли не до самого подбородка. Следующие несколько минут никто из них ничего не говорит. Джисон двигает стул так, чтобы тот стоял практически вплотную к койке, и садится на него, позволяя матери найти свою ладонь и схватиться за неё как за спасательный круг. Его пальцы мягко, почти невесомо поглаживают белые костяшки чужой ладони, а глаза разглядывают сине-зелёную паутину из тонких вен под кожей. — Джисон, — осипшим голосом начинает госпожа Хан, что заставляет Джисона оторвать взгляд от руки и посмотреть на бледное лицо напротив. — Я скучала. Очевидно, она имеет в виду совсем не те восемнадцать часов, которые миновали с того момента, как Джисон ушёл вчера в шесть вечера. — Так испугалась, что ты больше не придёшь, — продолжает она, кусая и без того истерзанные до крови губы. — У меня были дела, так что пришлось немного задержаться. Госпожа Хан понятливо кивает, вытирая остатки слёз со впалых щёк. — Я хочу извиниться, — уже более уверенно говорит она, но по-прежнему звучит невероятно устало. — Насколько нужно было быть дурой, чтобы отказаться от сына из-за того, что… кто ему нравится. Прости, сынок. Хочется ответить что-то вроде «всё в порядке» или «не нужно извиняться», но Джисон понимает, что это будет не то. У его матери остаётся максимум несколько дней в запасе, поэтому он не находит ничего важнее и правильнее, чем сказать простое: — Хорошо, я прощаю тебя, мама. — Знаю, что простых извинений недостаточно, но я не хочу уходить с мыслью о том, что не извинилась, — едва уловимо улыбается она. У Джисона все внутренности скручиваются в узел. — Мне жаль, Джисонни, жаль, что я уже не могу ничего исправить. Но хотя бы извиниться я всё ещё в силах. — Я услышал тебя, — улыбается в ответ Джисон. — И простил, слышишь? Всё в порядке. Женщина коротко кивает. — Спасибо, — тихо добавляет она. — Я люблю тебя, сынок. Никогда не переставала любить. У Джисона начинают дрожать губы, поэтому он спешит спрятать это в коротком поцелуе, что оставляет на ледяной ладони, всё ещё держащей его собственную. Он в одном шаге от срыва, но всё ещё умудряется как-то держаться. Теперь у него на плечах хотя бы не висит булыжник вины и сожаления за то, что он так и не попробовал приехать и поговорить раньше. Так что всё в относительном порядке. — У тебя есть любимый человек? — внезапно спрашивает женщина, заглядывая Джисону в глаза. Джисон явно не ожидает этого вопроса, нервно промаргивается и вздыхает. И вот что ему отвечать? Вдруг опять скажет что-то не так? Вдруг они опять рассорятся, а времени на перемирие уже не будет? Что, если ей на самом деле это совсем не интересно? — Ну, не то чтобы, — тушуется он, снова чувствуя себя подростком, у которого родители спрашивают, гуляет ли он с девочками. — Но мне кое-кто очень нравится. — Он хороший? — тепло улыбается мама, и её лицо впервые за последнюю неделю не кажется Джисону безжизненным. — Да. Очень. Самый светлый и прекрасный человек, которого я когда-либо встречал, — вспоминая о Чонине, улыбается Джисон, а затем с ужасом осознаёт, что со всеми этими заботами о больной матери, он совсем забыл сообщить Чонину, куда пропал. Он ведь не знает… — Я позову Мию, ладно? Ей нужно сменить тебе капельницу и повязки. — Женщина сильнее сжимает его руку, не желая отпускать. — Я вернусь, как она закончит, и можешь дальше спрашивать меня о чём угодно, хорошо? И даже записки никакой не оставил. Ну, что за кретин! — думает Джисон, нажимает на кнопку вызова возле кровати и оставляет мать на мгновенно прибежавшую Мию. Ему совсем не хочется думать о том, что Чонин мог себе навыдумывать, когда проснулся в своём номере совсем один, не имея ни единого намёка на то, куда так внезапно подевался Хан. А Джисон ещё и не сказал никому ничего на стрессе. Взял и исчез. Просто пиздец… Джисон падает на диванчик в зоне ожидания и набирает номер Сынмина, надеясь, что у того есть хоть какие-то контакты младшего. Сынмин негодует, когда получает очередную просьбу дать номер, причитая о том, как все его задолбали, но всё же где-то находит нужный контакт и скидывает. Джисон звонит, но трубку никто не поднимает. Тогда он решает оставить хотя бы сообщение, но и это не выходит. Раздражающее «сообщение не отправлено» выскакивает раз за разом. Видимо, что-то не так с его оператором связи. Джисон натурально бесится из-за этого. Он пробует звонить снова, но в ответ не получает ничего, кроме нудных гудков. Сука! Как же раздражает! Так и не добившись ничего от своего бесполезного телефона, Джисон возвращается в палату и решает, что провести с мамой оставшееся время будет правильнее, чем насиловать свой мобильный и мозги друзей, которые хоть как-то могут помочь. Он займётся этим, но вечером. А пока ему предстоит выложить краткий пересказ последних семи лет своей жизни и, конечно, ответить на все вопросы о том парне, что ему так нравится.

16:46, на десятый день после

Вчера вечером госпоже Хан резко стало хуже. Настолько хуже, что доктор Лим сочувствующе посмотрел на Джисона и сказал, чтобы он позвонил всем, кто хотел бы прийти и попрощаться. Джисон ревел в трубку как маленький ребёнок, когда звонил Джинёну и просил забрать его из больницы. А когда вернулся домой, ревел в ванной, на кухне, на диване либо в подушку, либо в плечо Эстер. Он знал, что конец неизбежен. Он это знал. Но знать не значит принимать. Джинён в отличие от него не выплёскивал эмоции всю ночь. Он молчал, ходил по квартире, словно призрак, и вообще выглядел как робот, у которого чисто в программе заложены такие базовые команды как поесть, сходить в туалет, поспать, не более. Джисону было жаль его, но он не лез. Отцу и Джисоку старший позвонил только утром, передал всё, что сказал ему доктор Лим по телефону, и сказал, что самое время приехать и навестить. Джисон совсем не переживал о том, что встретится с ними впервые за многие годы, совсем как с мамой чуть больше недели назад. Он и так чувствовал себя крайне паршиво, а если начал бы загоняться ещё и из-за этого, то был бы ему путь проложен только в одно место — могила. Так что торжественное воссоединение всего семейства Хан не вызывало в нём никаких эмоций, а вот осознание того, что ему предстояло попрощаться с матерью перед тем, как она уйдёт навсегда, — рвало его на части. В больницу они всей своей троицей — Джисон, Джинён и Эстер — заявились чуть ли не в восемь утра. Тадеуш встретил их тучной миной, на которую никто даже внимание не обратил. Сказал, что у них есть время до вечера. До вечера, блять! Что вообще можно успеть до грёбаного вечера?

~~~

Джисон сидит рядом с кроватью, на которой лежит и корчится от неумолимой боли его мать, и читает ей свой роман. Она сама попросила его, сказала, что хотела бы услышать, насколько талантливым писателем был Джисон. А ещё она успокоила его, когда заметила, как сильно у него дрожат руки и голос. Сейчас Джисон чувствовал себя не намного, но всё же лучше. — Джисонни, — тихо зовёт его госпожа Хан, пока он пытается отбиться от выскочившего на весь экран уведомления, и приступить к следующей главе. — Сынок, послушай меня. Джисон отвлекается от телефона и внимательно смотрит на маму, которой даже губами шевелить удаётся с трудом. Слушает. — Хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал, — продолжает говорить она. — Конечно, что угодно. — Помирись с отцом и братом, — просит она, продолжая расчёсывать до красноты кожу на сгибе шеи. — Если ты не держишь на них зла и хочешь наладить общение, то попробуй сделать это. Не хочу, чтобы у вас всё закончилось так же, как у нас с тобой. Джисон сглатывает вставший поперёк горла ком и кивает. — Я попробую, обещаю. — Хорошо, — прикрывая глаза, беззвучно говорит она. — И ещё кое-что, Джисонни. — Он смотрит на её слабо и редко вздымающуюся грудь и ожидает того, что уже через секунду разорвёт его душу в клочья. — Я горжусь тем, что ты мой сын. Джисон не сдерживает надрывного всхлипа и опускает голову вниз, чтобы спрятать от её и без того закрытых глаз редкие слёзы, что градом начинают сыпаться с ресниц. Как же он всё это ненавидит. Больницы, врачей, запах медикаментов, ёбаный рак, свою слабость… себя. — Я люблю тебя, мам, — глотая слёзы, бубнит Джисон и склоняется к её лицу, чтобы невесомо расцеловать мертвенно-бледные щёки и лоб. — Очень сильно люблю. — И улыбается. — Если бы не этот грёбаный рак… — Ну, не ворчи, — пытается усмехнуться госпожа Хан, но на деле только болезненно хрипит. — Если бы не он, то я бы многое так и не осознала, и мы, может, не помирились бы вовсе. Думаю, всё случилось так, как должно было случиться. — Мгм, — согласно мычит в ответ и борется с желанием разбить стену кулаком. Стирает слёзы с чужих щёк. — Расскажи мне потом, как у тебя с тем парнем… как его? — Чонин, мам. Его зовут Чонин, — улыбается Джисон в попытке справиться с кромсающей на части все внутренности болью. — Расскажи мне, как у вас всё сложится. Я буду ждать. Джисон готов свалиться в обморок. Он не был готов услышать что-то подобное. По крайней мере не при таких обстоятельствах. Госпожа Хан тратит все силы на то, чтобы поднять руки, обхватить лицо своего младшего сына ладонями и притянуть к себе. Джисон навсегда запоминает то чувство, что испытывает, когда по коже на лбу расползается тепло материнской любви. Оно сравнимо с тем, что испытывают люди, прощаясь на долгое время. Запирают в груди прощальные улыбки и объятия, которые хранят там до следующей встречи. Только Джисон с мамой расстаётся навсегда. И теперь он обречён хранить этот короткий материнский поцелуй в своей груди до тех пор, пока сам не заляжет в землю. — Люблю тебя, сынок. Я была рада провести свои последние дни с тобой. В ушах стоит серый шум, в голове царит полный хаос, когда Джисон выходит из палаты, в которую никогда больше не вернётся. Из глаз брызжут слёзы, которые он больше не в силах сдерживать в себе, жгут щёки, оставляя после себя неизгладимые невидимые шрамы. Он игнорирует отца, игнорирует Джисока, которые сидят на одном из диванчиков в зоне ожидания. Игнорирует Джинёна, который порывается пойти следом за ним, когда видит его состояние, и которого так кстати останавливает Эстер. Игнорирует Тадеуша, кричащего что-то ему вслед, когда он проносится мимо, чтобы скрыться от лишних ушей и глаз. Сейчас ему хочется услышать одного единственного человека. Не слова утешения или что-то вроде того, просто голос. Красивый нежный голос, в котором появляется лёгкая хрипотца при смехе, тот самый голос, которым были озвучены многочисленные «Сони» и «малыш». Просто услышать. Он не помнит, как выходит из больницы, как безвольно валится на ближайшую скамейку, как достаёт телефон и набирает нужный номер. Время на телефоне показывает половину шестого вечера. В Корее уже половина седьмого, так что он уже должен быть свободен от работы. Джисона трясёт до стучащих зубов, будто на улице не стоит жара под тридцать градусов. Он тонет в собственных слезах и сожалениях, но не помнит этого. Ничего не помнит. Единственное, что навсегда отпечатывается на подкорке его мозга, это мучительно долгие писклявые гудки возле правого уха, за которыми так и не следует ответ. Набирая номер в пятый раз, Джисон получает мгновенный сброс вызова и сдаётся. Его заблокировали. Через два часа его находит Джинён и сообщает, что всё кончилось. Ну почему судьба всегда оказывается такой бесчувственной сволочью?