Из-за тебя я поверил в дьявола [AGATBOOK]

      Маленький кудрявый мальчик помахал напоследок маме рукой и направился в сторону галдящей толпы. Эти люди пугали. Казалось, ещё чуть-чуть, и поток людей унесёт мальчишку далеко-далеко, и он никогда не найдёт дорогу домой. В руках тяжёлый букет белоснежных лилий, а за плечами тяжёлый рюкзак с школьными принадлежностями.       Антон выискивал глазами заветную табличку «1 В», но были видны только ноги старшеклассников. Все пихались, и мальчишка боялся, что его затопчут. Форменный пиджак сполз с плеча вместе с лямкой рюкзака, но Шастун не мог его поправить, боясь выпустить из рук букет.       — Как тебя зовут? — вдруг послышался чей-то голос, и Антон развернулся. Он увидел ровесника с ярко-голубыми глазами и обсидиановыми волосами.       — Антон, а тебя? — Шастун попытался взять себя в руки и сделать вид, что он ничего не боится, но сапфировые глаза уже знали правду. В будущем они всегда будут понимать даже то, от чего отказывается сам Шастун.       — Арсений. Ты из какого класса? — спросил мальчик, улыбаясь, рассматривая нелепо худощавого мальчишку, который постоянно бегал взглядом по толпе глазами цвета хвойного леса.       — Из первого «В», — ответил Шастун, пытаясь удобнее перехватить тяжёлый букет лилий.       — Я тоже, — обрадовался Арсений и тут же схватил за руку нового друга и потащил за собой.       Так Попов стал тем самым проводником в новый мир школы и её законов. Антон тогда не понимал, чем православная гимназия отличалась от обычной школы, но когда на линейке все начали молиться, то послушно последовал примеру Арсения и сложил ладошки в нужном жесте, пытаясь шептать странный текст.       Шастун с трудом понимал смысл утренних молитв перед занятиями, но усердно делал всё то, что делал его сосед по парте. Арсений знал все молитвы и пытался объяснить, зачем все это делают, но Антон лишь хлопал длинными ресницами, не понимая, зачем разговаривать с вымышленным героем из сказок, потому что, когда у Шастуна был воображаемый друг в детстве, мама почему-то не была в восторге. Антону пришлось смириться со странными правилами и законами школы, тем более, когда под локтём всегда сидел тот, кто ответит на любой животрепещущий вопрос.       Антон втянулся в учёбу и с радостью возвращался в сентябре во второй класс, разыскивая глазами закадычного друга. Он стоял спиной и был почему-то выше Антона, но мальчик сразу узнал любимого друга и, не боясь сломать букет из колючих роз, кинулся на спину друга. Оба упали и долго ещё катались по асфальту, за что были строго наказаны.       Шастун всё лето провёл на даче у бабушки вместе со старыми знакомыми и очень удивился, когда узнал, что никто из них не молился в школе перед занятиями, а в программе не стояло ни одного предмета, связанного с христианством. Вернувшись от бабушки, между мальчиком и мамой состоялся серьёзный разговор, насколько это было возможно в восемь лет. Оказывается, то была самая ближайшая школа к дому, а до остальных было слишком не удобно идти, поэтому выбора не оставалось. Шастун удовлетворился ответом и ещё долгое время даже не задумывался о выборе родительницы. Ведь не важно какая школа, важны лишь друзья, а если быть точнее, то один единственный, который стоит целого мира.       За время летних каникул Арсений начал ходить в художественную школу и уже недурно рисовал солнышко, дерево и домик, но кошечки у него всё же получались лучше всего. После школы друзья гуляли вместе, пока кого-то не позовут идти домой. Чаще первым всё-таки уходил Арсений, и Антон обычно провожал его до дома.       — Смотри, какой он необычный, — Антон ошарашенно показал пальцем на парня, забитого татуировками. — Я хочу также, — решил Шастун.       — Зачем портить своё тело. Бог не для этого нам его дал, — удивился Арсений, рассматривая разрисованного парня, больше похожего на холст.       — Я не знаю, чего там хочет твой Бог, но я теперь точно знаю, чего хочу, — выпалил Антон, и идея фикс навсегда поселилась в его голове.       В третий класс Арсений пришёл с блокнотом, заполненным рисунками. По листам в клеточку бегали кошечки и собачки, летали бабочки и птички, светили луна и солнце. Антон привычно сел за парту рядом и выхватил из рук блокнот.       — Я хочу выбрать эскиз для будущей татуировки, — сказал Антон, листая блокнот друга с рисунками.       — А причём тут мой скетчбук? — удивился Арсений, но и Шастун тоже поднял изумлённые глаза.       — Скотч-что? — переспросил Антон.       — Скетчбук. Так называется место, где рисуют, — объяснил брюнет недалёкому другу.       — А, это какая-то твоя очередная школа рисования? — понял Антон.       — Нет, это блокнот. Вот сейчас у тебя в руках мой скетчбук, — Арсений попытался забрать блокнот, но Антон держал его слишком крепко, и Попов сдался.       — Вот этот, — сказал Антон и с шумом выдернул лист из скетчбука.       — Антон! Что ты наделал?! — начал ругаться Арсений. На крик тут же сбежались одноклассники и рассматривали уже плачущего Попова и ничего не понимающего Антона с рисунком радуги на листе.       Классная руководительница протиснулась сквозь толпу детей и успокоила Арсения. Она хотела вернуть рисунок владельцу, но Антон, быстро поняв, что у него хотят отнять спешно сложил лист и сунул себе в штаны. Попов ещё несколько дней не разговаривал с другом, пока Антон на сэкономленные деньги с обедов не принёс новенький альбом для рисования и пачку цветных карандашей.       — Куда ты дел мой рисунок? — спросил Попов, рисуя уже в новом альбоме новыми карандашами.       — Я положил его в коробку под диван. Моя первая татуировка будет обязательно по твоему рисунку. Вот увидишь, — заверил Антон, на что Арсений незаметно улыбнулся.       В четвёртый класс Попов пришёл в очках. Он постоянно опускал голову, боясь показаться в новом странном обличье, но Антон быстро заверил мальчишку, что тому они безумно идут. С тех пор Арсений с гордостью единственный носил очки и чувствовал себя уникальным, потому что так сказал Антон. Однако кроме уникальности во внешнем виде его уникально пересадили за первую парту, а Шастуна так и оставили сидеть за третьей.       Антон, как верная собачка, каждую перемену проводил рядом с Арсением, стараясь поддержать друга, которого так далеко отсадили. Казалось, что у этой дружбы конец не наступит никогда.       Шастун все летние каникулы провёл на даче у бабушки, вытянулся, загорел и сполна пообщался со старыми приятелями, которые научили материться, хитро обманывать и избегать наказаний за собственные проступки.       Арсений увидел Шастуна, стоящего с гордо поднятой головой, потому что практически каждый подошёл и сказал, что он вырос. И, действительно, парень выделялся своим высоким ростом, и Арсений хотел всегда вот так рассматривать счастливое лицо друга. Наконец зелёные глаза посмотрели на Попова, и Антон побежал к другу, расталкивая одноклассников и повис на парне, уступавшем ему в росте, но Арсений крепко подхватил худое тело и прижал к себе.       — Пидоры, — донеслось откуда-то сверху. Арсений отпустил Антона и посмотрел в сторону голоса. Широкая спина одиннадцатиклассника удалялась, а смех вокруг оглушал. Шастун протянул руку для рукопожатия, и Попову пришлось довольствоваться только этим прикосновением.       Антона пересадили на последнюю парту из-за роста, а Арсений так и продолжал сидеть за первой, рисуя на уроках в очередном скетчбуке. Теперь на страницах красовались портреты и руки. Попов любил рисовать руки, потому что только он знал, кому принадлежит та или иная кисть: тонкая, изящная с короткими ноготками — соседки Иры, пухлая и со шрамом на костяшке, — нового приятеля Димки. Но была особенная рука, которая оставалась практически на каждом листе: длинные пальцы, созданные для музыкальных инструментов, и та самая одинокая родинка у основания кисти. Тело Арсения было всё покрыто родинками, будто неуклюжий художник разбрызгал краску, но родинки на теле Антона были редкостью, от чего брюнет с удовольствием вырисовывал каждую, потому что она была особенной.       Шастун почему-то стал реже подсаживаться к Арсению во время перемен и всё больше общался с новыми приятелями. А Попов всё чаще и чаще рисовал сложенные руки Антона в молитве, отвлекаясь от собственной. Он знал, что Шастун не молится. Он знал, что Шастун не верующий и носит крестик просто потому что так надо. Он знал, но всё равно чувствовал, что что-то большое и значимое вырвали из его жизни, когда их общение практически свелось к нулю.       Арсений стоял на линейке и ждал лишь единственного человека. Он надеялся, что, хотя бы первого сентября заслужит дружелюбный взгляд в свою сторону и рукопожатие. Антон пришёл, но, даже не взглянув на Арсения, сразу пошёл к новой компании, в которой он обменялся крепкими рукопожатиями. Попову оставалось только смотреть на то, как он стал никем для своего лучшего друга.       Весь шестой класс для Арсения прошёл в молитвах, учёбе и рисунках. В жизни Шастуна не осталось ни одной свободной секунды, которую он был бы готов уделить старому другу.       Это началось, когда один из друзей Шастуна прошёл мимо и случайно задел скетчбук. Блокнот раскрылся, и на Серёгу уставился нарисованный Шастун. Арсений тут же вскочил из-за парты, пытаясь схватить свой скетчбук как можно быстрее, но Матвиенко опередил его и поднял руку в самый верх, привлекая внимание одноклассников.       — Смотрите, наш святоша пидор. Влюбился в Шастуна, да? — спросил Серёжа и глупо загоготал. Арсений попытался выхватить блокнот, но Матвиенко увернулся, продолжая размахивать рисунком. — Так, что же у нас ещё? — начал Серёга, перелистывая страницы. Попов пытался забрать блокнот, но у него ничего не получалось. Он обессиленно посмотрел на Шастуна. В зелёных глазах было сожаление, но Антон отвернулся, не желая ничем помогать бывшему другу.       Арсений хотел ударить Матвиенко, но тот дал бы сдачи в ответ. Хотел ударить парту, но этим сделал лишь больно себе. Хотел ударить Антона, но ему было жалко его красивое лицо. Попов по-детски расплакался и выбежал из класса.       Он вернулся в кабинет со звонком. За столом уже сидела учительница, а мятый блокнот лежал на парте. Арсений сел за стол и быстро пролистал мятые листы. Вместо портрета Шастуна был лишь след от вырванного листа. Попов убрал скетчбук в рюкзак и больше не доставал его.       Когда Антон понял, в чём разница между христианской гимназии от обычной, Арсений понял, чем похожи две такие разные школы. Хулиганы есть везде, и его хулиганом стал Шастун. Сначала издевался только Серёга, кидая обидное «пидр» и «святоша», но к измывательствам резко пристрастился весь класс, и Арсений стал козлом отпущения.       Каждую ночь, когда Арсений закрывал глаза, в темноте вырисовывался знакомый силуэт, только там Антон улыбался ему, а не со злобой в глазах опрокидывал обед или обливал остывшим чаем.       Шестой, как и седьмой класс слились в единый комок стресса для Арсения. Единственное успокоение он находил дома за бумагой, рисуя длинные пальцы, прижатые друг к другу в молитве.       Антон стал постоянным гостем во снах Попова. Шастун мог повторять самые ужасные сценарии, которые позволял себе в школе, а мог обнимать как на линейке в пятом классе.       Первое сентября восьмого класса было промозглым и пасмурным, но всё равно нельзя было накинуть сверху форменных пиджаков ветровки. Первое сентября — один из главных праздников, в который все должны выглядеть идеально. Антон опоздал на линейку. Он протискивался сквозь толпу. Он ещё вырос, и новая форма смотрелась на нём слишком хорошо. Антон проскользил взглядом по Арсению, и сердце брюнета пропустило удар. Пшеничные волосы выгорели от солнца практически до золотых, бронзовая кожа от загара светилась здоровьем, а в хвойных глазах почему-то проскользнул страх. Шастун быстро отвернулся, и Арсению оставалось только любоваться короткостриженым затылком бывшего лучшего друга.       Издевательства перешли на новый уровень. Подростки почувствовали силу в новых телах, и её нужно было куда-то выплёскивать. Только вот на чём или на ком? На парне, которого и так постоянно гнобят.       Матвиенко подошёл, когда закончились уроки, и Арсений вздрогнул, когда увидел перед собой коренастого парня.       — Помоги после уроков. Я жду тебя за школой возле помойки, — просипел Серёга.       — Зачем? — недоумевая, спросил Арсений. К нему никогда не обращались за помощью.              — Голубь мёртвый лежит. Надо похоронить его. Я рассчитываю на тебя, — лишь сказал Матвиенко и скрылся вместе с друзьями. Арсений смотрел вслед компании и всё-таки перехватил взгляд Антона. Тот был чем-то встревожен. Антон задержал свой взгляд дольше положенного, но в конце концов отвернулся, быстро сказал что-то друзьям и пошёл в противоположном направлении от компании.       Арсений накинул осеннюю куртку и вышел в школьный двор. Листва уже опала, и ветер поднимал её вверх особо сильными порывами. Попов направился к указанному месту. Возле помойки его ждал не только Серёга, но и Шаст с ещё двумя друзьями. Сердце сделало кульбит, предчувствуя беду, но отступать уже было поздно.       — Привет, ребят, — успел сказать Арсений, как кулак Серёги со всего размаха впечатался в нос, и Попов тут же потерял равновесие, падая на вонючую землю, пропитавшуюся гнилым запахом отходов от помойки.       — Ты думал, что мы будем водиться с таким пидором, как ты, — носок ботинка больно впечатался в рёбра. Удар за ударом наносились на худое тело парня. Он кричал. Он плакал. Он звал на помощь, но никто его не спасал. Арсений сжался, прикрыв руками голову, но открыв бока. Жёсткие удары всё не хотели прекращаться.       — Хватит, — выдохнул знакомый голос. — Если он не сможет ходить в школу, всё всплывёт.       Пинки стали реже, и последний жёсткий удар отдался под рёбрами жгучей болью.       — Пидор, — фыркнул Матвиенко и плюнул, попав в волосы Арсения.       Время замерло. Казалось, что болит каждый миллиметр тела. Вдруг рядом засуетились люди. Был слышен голос классного руководителя. Попов не понял, что оказался дома и уже лежал, а мама аккуратно гладила по спутанным волосам.       — Арсюш, кто это сделал? — тихим голосом спросила мама, рассматривая ужасные ссадины и синяки.       — Я его не видел, — ответил Арсений и спрятал лицо в подушку. Было противно и мерзко от себя, потому что поверил, от мамы, потому что жалела, как ребёнка, от Антона, потому что он позволил тому произойти.       Попов не вышел в школу ни на следующий день, ни через день.       Арсению пришлось купить новые очки, потому что те разбились, но от новой покупки настроение не поднялось. Попов жил с навязчивой мыслью, что его избил Шастун. Обидчики какое-то время не возникали, но, осознав, что никто их сдавать не собирается, устроили ещё одну побойку.       Арсений валялся в снегу, но в этот раз к нему на помощь никто не пришёл. Попов молился, но результат оставался прежним. Подросток встал и сам дошёл домой, хромая. Он не знал, что Шастун, отделившись от компании, остался следить за состоянием одноклассника из-за угла ближайшего здания и невидимкой проводил его до подъезда. Теперь вечным издевательствам в школе присоединились ежемесячные избиения за её территорией.       Арсений перестал просить о помощи.       Арсений перестал плакать.       Арсений перестал верить в Бога.       Его единственным покровителем стал кудрявый демон, который вовремя успокаивал друзей, не доводя Попова до предобморочного состояния. Который, зная о планах, предупреждал учителей, и те маячили возле запланированного места. Который каждый день невидимкой провожал Арсения до дома.       Попов не знал об этом. Он злился на Шастуна, потому что он вместе со всеми бил его. Вместе со всеми вытряхивал содержимое его рюкзака в помойку. Вместе со всеми называл его пидором. Он злился, но каждый раз во снах он с удовольствием впивался в чужие пухлые губы, зарывался пальцами в отросшие кудри и наслаждался нежными объятиями.       Арсений, действительно, был пидором, только боялся признаться в этом даже самому себе.       Девятый класс должен был быть решающим. Арсений стоял на линейке и даже ни разу не взглянул на Шастуна. Было слишком больно, слишком обидно. Пришло время всеобщей молитвы, и Арсений сложил руки вместе со всеми, но не закрыл глаза. Он не отрываясь смотрел на загорелый после летних каникул профиль Антона.       — Господи, чтобы я снова поверил, что ты существуешь — вырви из моей груди это опустошающее чувство. Тогда я снова смогу быть верен тебе. Если же нет — ты никогда больше не услышишь моей молитвы.       Арсений отвернулся и вместе со всеми прикрыл глаза, одними губами повторяя Отче наш.       — Я сделал тату, — гордо, практически на весь класс заявил Шастун, пока преподавателей не было рядом. Арсений тоже обернулся и увидел расстёгнутую рубашку на три пуговицы и клинок на ключице.       — Вау, больно было?       — Где тебе сделали?       — Это твоя первая? — вопросы доносились от одноклассников, даже те, кто не общался с шайкой хулиганов. Арсений снова вспомнил вырванный лист из блокнота и глупое обещание. Разве мог он надеяться, что глупый детский рисунок окажется первым на его теле?       Попов отвернулся, и теперь все его листы пестрили клинками разных размеров.       — Ребят, прекращайте, нам уже по 16. Нас уже могут на учёт поставить, — пытался отговорить Антон.       — А ты что, струсил? — усмехнулся Матвиенко. — Хочешь мы тебя, вместо него. А, ребят? Он странный в последнее время. Может, влюбился в пидора? Заразно?       — Я с вами, — твёрдо сказал Шастун, но внутри всё естество вопило о спасении. Это было слишком. Это уже переходило все рамки.       — Вот тогда сам и проведи его до нужного места, — приказал Серёга.       — Что? Почему я? — удивился Антон.       — Докажи свою преданность. Давай. Вон он идёт, — Шастуна толкнули в спину, и Антон практически врезался в Попова.       — Привет, — неловко поздоровался Шастун, стараясь идти в ногу с Поповым. Тот подозрительно смотрел на него, а затем на компанию, остающуюся позади.       — Чего тебе? — буркнул Арсений, а у самого сердце застучало слишком часто.       — Продолжай делать вид, что ненавидишь меня. Отпросись сегодня с уроков на минут пятнадцать пораньше. Они хотят опять, — тихо сказал Антон, хотя ребята уже не могли его слышать.       — Они ведь не за этим послали тебя, — грубо сказал Арсений, но в душе он ликовал, что Шастун подошёл и даже предупредил его.       — Да. Они хотят, чтобы я тебя снова привёл к помойке. Но то, что они собираются сделать, уже грозит тюрьмой.       — Ты только из-за этого подошёл, — обречённо выдохнул Арсений. Антон хотел сам уже вмазать по этой тупой голове. — Я приду.       — Ты меня, блять, слушал или нет? Не смей приходить, — Антон остановил Арсения за плечо.       — Мне не нужна твоя жалость. Какая разница, сегодня или завтра? Хватит ходить за мной, — Арсений удобнее перехватил рюкзак и спустился вниз по лестнице. Антон остался стоять на месте, пока компания сама не подошла к нему.       Арсений шёл к помойке и проклинал сам себя. Зачем он это делает? Его предупредили, а он всё равно идёт навстречу боли и унижениям. На что он надеялся? Его никто не спасёт, как и всегда.       За горло схватила крепкая рука и тут же поволокла за собой. Попов знал, что это Серёга. Он уже запомнил его прикосновения. Голова ударилась о шифер задней части помойки и в скулу прилетел кулак. Во рту тут же появился металлический привкус, и Арсений почувствовал кровь на языке.       — Неужели ты опять повёлся? Какой же ты тупой, — хмыкнул Матвиенко и сильнее сжал горло.       — Тупой здесь только ты, — хрипло сказал Попов и сплюнул кровь, скопившуюся во рту.       — Ух ты, оказывается наш святоша умеет ругаться. Где же твой Бог сейчас? Почему он тебя не спасает.       — Я давно уже живу под крылом дьявола, иначе я бы тут не стоял, — прохрипел Арсений, и Матвиенко лишь сильнее перехватил горло.       — Ну, посмотрим, на что способен твой дьявол. Давай зажигалку, — Серёга протянул свободную руку, а Попов наконец поднял взгляд на Шастуна. Тот стоял позади всех и делал вид, что копается в карманах.       — Я забыл её сегодня, — соврал Шастун.       — На тебе свет клином не сошёлся, — Матвиенко оставил тяжёлый удар в живот, и Арсений согнулся и упал на колени. Серёга стал рыться в карманах и нашёл зажигалку.       — Держите его, — приказал Серёга. — А ты, — он посмотрел на Шастуна и кинул зажигалку ему в руки. — Приступай.       Двое схватили за запястья Арсения, а Серёга отошёл, рассматривая картину. Антон держал в руках зажигалку, и она подпрыгивала от тремора. Попов поднял взгляд и встретился с взором Шастуна. У парня сердце ухнуло вниз, и зажигалка выпала из рук в жухлую траву.       — Значит это сделаю я, — Матвиенко быстро взял зажигалку и чиркнул колёсиком. Огонь вспыхнул, и Серёга стал медленно подходить к Арсению и взял его лицо в руку, поднося зажигалку ближе.       — Ну что, святоша, поиграем? Дьяволы же не боятся огня, а раз ты под его взором, то он тебе не должен навредить, — Матвиенко улыбнулся, а Арсений в последний раз поднял взгляд на Антона и улыбнулся ему.       — Я люблю тебя, мой демон, — сказал Попов, смотря прямо в глаза цвета хвойного леса и перед глазами тут же появился блеск огня. Арсений зажмурился, ожидая обжигающего пламени, но раздался глухой удар, и тепло приближающегося огня тут же пропало. Кисти почему-то отпустили, и Попов упал на руки, наконец открыв глаза. Перед ним без сознания лежал побледневший Матвиенко. Повернув голову, он увидел двух убегающих одноклассников, а рядом стоял Шастун с разбитыми костяшками.       — Антон? — удивился Арсений, но ему никто не ответил. Шастун подхватил Попова под руки и поднял с земли.       — Пошли провожу. Идти можешь? — спросил Антон, кладя чужую руку себе на плечо.       — Добирался сам и в худшем состоянии, — хмыкнул Арсений.       — Я знаю, — прошептал Антон, уводя от тела без сознания.       Они тяжело ввалились в квартиру к Попову. Арсений облокачивался практически всем весом на Антона, пока они шли. Прохожие сворачивали головы, но никто не удосужился предложить помощи.       Шастун помог снять обувь с друга и, быстро разувшись, сам повёл в санузел Арсения и усадил его на край ванной.       — Что болит, где аптечка? — спросил Антон, обессиленно опускаясь на колени в ноги Попову.       — Только тут, — Арсений указал на место в области груди.       — Арс, прости меня. Я был таким трусом. Я ведь мог бы давно это прекратить, но я боялся. Какой же я идиот, — Антон уткнулся во внутреннюю часть бедра Попова и заплакал.       — Я думал, демоны не плачут, — тихо сказал Арсений, гладя по кудрям друга, которого он так часто целовал в собственных мечтах. Антон поднял заплаканный взгляд.       — Значит тогда? — Шастун не смог закончить фразы. Арсений наклонился, обхватив ладонями лицо Антона.       — Да, я люблю тебя, — Попов преодолел последние миллиметры, разделяющие их, и нежно обхватил чужие губы. Антон тут же подался вперёд, углубляя долгожданный поцелуй, сминая чужие сладкие губы.       — Ты реально… — Антон задумался. — Гей?       — Неа, — ухмыльнулся Арсений. — Я пидор, — и вновь припал к любимым губам, вставая сам и поднимая с колен Антона. Он подтолкнул его в грудь, и Шастун попятился, не разрывая поцелуя. Они дошли до спальни, и брюнет толкнул парня на постель.       — Чего ты хочешь? — испуганно спросил Антон.       — Тебя, — ответил Арсений. Внутри всё сжималось от страха, но он понимал, что если не сделает того сейчас, то завтра шанса уже не будет. Даже если Шастун снова станет делать вид, что они никто друг другу, в его памяти навсегда останется их первый секс.       — И ты меня ещё демоном называл, — ухмыльнулся Шастун, но уже выправил чужую рубашку из брюк и провёл широкими ладонями по прессу, уводя руки в стороны на тонкую талию.       — Да, ты мой змей-искуситель, — первый поцелуй опустился на нежную кожу шеи. — Люцифер в человеческом обличье, — Арсений одним рывком поднял вверх рубашку Шастуна до подмышек и оставил горячий влажный поцелуй в ореол соска. — Ты тот, которого я любил всю сознательную жизнь, — Попов расстегнул пуговицу и ширинку на форменных штанах и стянул их вместе с бельём. Крупный член стоял и подрагивал от возбуждения. Арсений на миг замер, но всё-таки наклонился и быстро провёл языком по розовой головке. Из Антона вырвался первый стон, и Попов обхватил губами горячий пенис. Он старался и обводил языком выступающие венки, играл с уздечкой, пытался взять как можно глубже, задыхаясь. Шастун лишь вжался в постель и с силой сжал простынь. Брюнет отстранился и посмотрел на румяное лицо Антона.       — Трахнешь меня? — Арсений лёг на бок рядом с Шастуном и заглянул в зелёные глаза.       — Мне страшно, — шёпотом признался Антон.       — Я знаю, мне тоже. Но я хочу этого. Тебе не будет больно. Я бы никогда не обидел тебя. Пожалуйста, — Арсений начал медленно расстёгивать рубашку парня, начиная с нижних пуговиц. Он не хотел снова видеть кинжал на ключице, но осталась последняя пуговица, и Попов развёл полы рубашки в разные стороны. Он смотрел на клинок и боялся прикоснуться. Всё внутри снова свернулось от обиды.       — Что такое? — удивился Антон, заметив перемену настроения Арсения.       — Да глупости, — Попов провёл одним пальцем по клинку и поцеловал в ключицу, где было вытатуировано лезвие.       — Глупости — это немного другое. Смотри, — Антон засмущался, но приподнялся на локтях. Арсений сел удобнее на колени рядом. Шастун отвёл бедро и на его внутренней части показалась небольшая татуировка кривоватой радуги, нарисованной детской рукой. Попов не мог сказать ни слова и лишь рассматривал татуировку. — Это была моя первая татуировка. Кто же знал, что в детстве я сразу же выбрал себе знак ЛГБТ. Но я же обещал, а обещания надо выполнять, — улыбнулся Антон и наслаждался произведённым эффектом.       — Спасибо, — прошептал Арсений, но Шастун свёл ноги, пряча рисунок, и теперь сам опрокинул Попова на постель, раздевая его и себя полностью.       — Смазка есть? — тихо спросил Антон, оставляя невесомые поцелуи по всему телу, огибая языком каждую родинку. Арсений лишь отрицательно замотал головой. — Крем?       — Посмотри у мамы в комнате, — указал Арсений на коридор и Шастун, оставив последний поцелуй на острой тазовой косточке, ушёл в другую комнату.       — Нашёл, — Шастун вернулся и лёг рядом. — Как тебе будет удобнее? — заботливо спросил Антон, а Арсений сразу же принял коленно-локтевую. Шастун выдавил крем на пальцы и медленно стал вставлять первую фалангу. Попов зашипел и стиснул зубы.       — Прости-прости-прости, — начал извиняться Антон и вытащил палец.       — Продолжай, пожалуйста, — попросил Арсений, и Шастун после колебаний продолжил растягивать. Он медленно ввёл первый палец и, почувствовав, как расслабляется колечко мышц, ввёл второй, водя ими вверх-вниз. Попов болезненно стонал, а Антон пытался заглушить боль поцелуями в лопатки, спину и куда только мог дотянуться. Шастун развёл два пальца ножницами и аккуратно ввёл третий палец. Арсений снова зашипел, но Антон неловким движением задел простату, и Арсений выгнулся и простонал в голос.       — Тебе больно? — тут же спросил Антон, гладя свободной рукой по округлой ягодице.       — Нет, сделай так ещё раз, — попросил Арсений, и Шастун медленно вытащил и ввёл пальцы, снова задевая чувствительную железу.       — Да-а, — простонал Попов и сам начал медленно насаживаться пальцами, пытаясь поймать те же ощущения. Антон стал наращивать темп и уже трахал пальцами Арсения. Тот стонал каждый раз, когда длинные пальцы задевали простату.       — Хватит, — на выдохе сказал Арсений, и Антон вытащил пальцы. — Войди в меня.       Антон встал на колени сзади, но наклонился и лизнул растянутое колечко мышц. Арсений застонал и дёрнулся навстречу. Шастун развёл ягодицы и стал ввинчиваться языком, оглаживая чувствительные стенки. В последний раз проведя языком, Антон отстранился и приставил стоящий член ко входу.       — Да давай уже, — рыкнул Арсений, и Антон ввёл головку, задыхаясь от ощущений. Попов сам повёл бёдрами назад, и член вошёл на половину его размера. Шастун обхватил талию руками и вошёл полностью с пошлым звуком соприкосновения двух тел. Антон пытался делать всё медленно и аккуратно, но Арсений сам стал подмахивать бёдрами, ускоряя темп. Шастун теперь сам вбивался в ослабевшее тело от долгих ласк и вырывал хриплые стоны.       — Я скоро, — признался Шастун и с новой силой стал делать резкие толчки. Арсений обхватил член и стал надрачивать себе. Антон излился внутрь, оставляя внутри горячую сперму. Попов сделал ещё несколько движений по члену и кончил в кулак, падая на постель. Он чувствовал, как вязкое семя медленно вытекает из растраханной дырочки.       — Из-за тебя я поверил в дьявола, — выдохнул брюнет, устраиваясь поудобнее в объятия Шастуна.       — А я из-за тебя в Бога, — Антон прижал к себе самого дорогого человека и понял, что больше никогда не даст его в обиду, чего бы это ему ни стоило.