Theory of Tragedy

Существуют много ужасов в жизни: паранойи, фобии... разные виды страха, которые мучают день за днем. Но а что, если вся твоя жизнь превратится в один из этих ужасов? Если ты будешь вынужден проходить через конфронтацию с почти паталогической боязнью темноты? Вот это сейчас случалось с Людвигом. Он находился в совершенной темноте, которая постепенно превращалась в сильную и невыносимую клаустрофобию. Людвига похитили, отняли свободу у его сознания, он стал пленником собственного тела. Однажды, в какой-то четверг, в сентябре, его привезли в эту больницу. Медсестры и доктора бежали рядом с кроватью, на которой везли его окровавленное тело, или, вернее говоря, то, что от него осталось. Людвиг являлся солдатом и, как каждый солдат во время войны, всегда рисковал своей жизнью. И на этот раз судьба решила ему напомнить об этом крайне жестоким способом: бомбой, которая взорвалась почти прямо у его лица. И вот так он получил ожоги, потерял с большой вероятностью минимум одну конечность и погрузился в это бессознательное состояние. Весьма неясно он услышал, как все кричали приказы, быстрые шаги в сумасшедшем беспорядке, царившим в военной больнице, крики от боли вдалеке, плач и напряжение вместе с этим беспокойством, которое чувствовалось в воздухе. Им удалось спасти его сердце, которое продолжало стучать... но не его самого. Он никак не мог проснуться, и чем больше дней проходило, тем сильнее он погружался в этот сон... но возможно, эта часть его тела, которая все еще находилась при сознании, всеми силами цеплялась за жизнь, несмотря на страх, вызванном этой темнотой, которая поглощала все. Его глаза не открывались, его конечности не двигались, его горло не создавало ни малейшего звука, и он являлся пленником этого сна, пленником самого себя. — Я здесь! Вытащите меня отсюда! Умоляю! Кричал он, находясь в своей внутренной тюрьме, но не получал ответа, поскольку те, которые смотрели на него снаружи, видели всего лишь бедного незнакомого солдата в коме. Они не слышали, как он просил о помощи, о помощи от этой темноты, которая преследовала его и грозила полностью проглотить. — Пожалуйста... кто-нибудь... заметьте меня. Но его голубые глаза так и не открывались, так же, как его губы, закрытые, будто от недобровольного обета молчания. А слабый свет сознания продолжал бороться день за днем с временем, которое превращало его тело в очередной предмет мебели в больнице. — Вытащите меня отсюда... разбудите меня. Не оставляйте меня здесь, не оставляйте меня здесь! Он неслышным голосом умолял, когда прошли уже несколько месяцев, и эта клетка, состоявшая из его закрытых век и неподвижных атрофированных мышц, казалась все более и более уменьшаться и становиться все темнее... невыносимо. Медсестры, приходившие, чтобы измерить его температуру или проверить его признаки жизни, уже даже не считали его пациентом, а очередной кроватью, к которой нужно было подойти, быстро что-то записать и пойти дальше вместе с медицинскими студентами, которые приходили большими группами. Они никак не замечали, что в нем находился еще остаток жизни, кусок сознания, пытавшийся всеми силами пробить эту стену, называвшей себя комой. Но напрасно. Его голос превратился в жалкое эхо, которое повторялось, долетало до стен в его голове и возвращалось. Ответов никогда не было. Людвиг прямо тонул в страхе от исчезновения, будто тот превратился в черную смолу, откуда он не мог вылезти. Он терялся в этой коматозной части своего мозга, постепенно проигрывая битву. — Почему они не замечают? Почему ничего не замечают?! Откройте мои глаза, я же здесь, черт возьми... я до сих пор здесь... еще не исчез. Но тишина, появлявшаяся после каждого эхо, поглощала его слова, эта ледяная тишина, которую ничего не могло остановить. Если существовало что-то еще ужаснее, чем клаустрофобия или боязнь темноты, даже ужаснее чем тишина, то это, возможно, забвение. Со временем все лица, которых он знал, расплавлялись, все обещания, которых он давал, превратились в непонятный шепот, любимые люди медленно стали беглым теплом в его груди, и ему начали сниться куски смутных картин. Все, ради чего он однажды жил, погрузилось в ту часть его мозга, которая уже опустилась в черноту. — Нет... не хочу исчезать. Не давайте мне исчезнуть. Не хочу! Не хочу! Не хочу! Пожалуйста... спасите меня... помогите мне, не покидайте меня... не оставляйте меня... Я ЖИВ! Его голос превратился в шепот, заглушенный звуком шагов в коридоре, стонами тяжело больных и плачем вдов, а потом в пустоту. В полностью беззвучный крик. На мужчину, лежавшему в кровати с обезображенным и покрытым ожогами лицом и вытянутыми на одеяле руками, словно в ожидании, что кто-нибудь возьмет их и поможет ему встать, глядел малыш, который на первый взгляд казался девочкой. Его огромные глаза миндального цвета любовались мужчиной, выглядившим, будто был заколдованным злой ведьмой. Детское любопытство заставило его положить свою ручку на одного из пальцев солдата, почувствовав тепло пострадавшей кожи и ожидая, что от этого прикосновения тот начнет снова дышать и вернется к жизни. Напрасно. — Фели, тебе сюда нельзя. Пошли, — позвала женщина, оказывается, мать малыша, и оттянула его от кровати, к которой подходили врачи и медсестры. Со шприцом в руке и вздыхая от обреченности и вины. Глаза миндального цвета не отрывались от солдата до самого конца. * * * Как только Германия проснулся, он заметил возле себя растрепанные коричневые волосы и эту завитушку, торчавшую вверх, словно противореча всем законам физики. Он вздохнул, ведь понятия не имел, когда успел привыкнуть к тому, что Италия залезал к нему в кровать. Утро было прохладным, поэтому немец поднял одеяло и хорошо накрыл итальянца. Тот во сне устроился поудобнее между подушкой и рукой Германии, и на его губах появилась улыбка. — Спи рядом со мной, Священная Римская империя... — пробормотал он. Германия внезапно почувствовал такую боль, что повалился обратно на кровать и несколько секунд не мог дышать. Затем сделал глубокий вдох, погладил спящего рядом Италию по голове и начал любоваться им, будто тот являлся частью, вытащенной из этой страшной темноты, из которой Германия несколько столетий назад вернулся.