Хранитель небес

      Дым повсюду.       Черный дым застилает глаза, едко бьет в нос и проникает в легкие, заставляя заходиться надрывным кашлем от удушья: никогда не было так тяжело дышать и горько на языке от запаха гари и токсичных испарений. По вискам стекают капли пота от жара, воздух сухой и горячий, царапает раздраженную от рвущегося из груди надсадного «карканья» носоглотку и иссушает все во рту. Хочется сглотнуть – сглатывать нечем, и остается давиться судорожными короткими вдохами через влажный кусок тряпья. Толку от смоченной тряпки не так много, но лучше, чем сидеть и ждать, когда больше не удастся вдохнуть. Жжет.       Легкие словно сгорают изнутри вместе с охваченным огнем домом, жжет кожу до расцветающих алых пятен по всему телу, и в особенности пылают щеки и глаза. Ло зажмуривается и шумно хватает ртом отравленный густым дымом воздух.       Наивно хочется очнуться от ночного кошмара, пробудиться утром, собрать вещи, съесть свой завтрак и отправиться на учебу. Хочется оказаться не здесь и не сейчас и почувствовать хоть капельку надежды. Хочется, чтобы родители и Лами оказались в порядке – в это верить остается до последнего, исступленно и отчаянно, желая родным спасения из огня. Погибнуть самому чертовски страшно тоже, но страшнее – за семью.       «Кто-нибудь обязательно тебе протянет руку помощи в трудную минуту, Ло, главное верить».       В тяжелую секунду охваченное пожаром здание трещит, гремит, скрипит, и то и дело обваливаются от пламени конструкции и рушится все, что казалось безопасным, дорогим. Родным. Сгорают вещи, отпечаток воспоминаний на себе несущие, не представляющие больше былой ценности: о материальном и не столь значительном, как оказалось, не особо думается, бешеный стук сердца отдается в ушах, отражается от грудной клетки и ребер, и к горлу подкатывает ком. Слез не осталось – их с самого начала было мало, на первые моменты неверия и мрачного осознания. Остался страх умереть вот так, утопая в отсветах и сумрачном вонючем тумане, так и не будучи кем-то найденным среди этажей и обуглившихся стен, не узнав, что стало с родными. Безопасно спуститься ниже и выбраться из горящих развалов не представляется возможности, и слишком высоко для прыжка из окна, чтобы в целости и с наименьшим числом возможных травм от падения пережить нежеланный полет. Он сбился со счета, но уверен, что убежал уже выше девятого этажа.       – Отец, мама… Лами… Что с вами, где вы? – шепот звучит на грани слышимости, свистом срывается с сухих губ в общей какофонии звуков и шумов. Ло знает, что ответить некому, и ответа от пустоты, освещаемой рыже-алыми всполохами света, не ждет. Немногое ждать приходится, постепенно смирение на смену ожиданию приходит. Снаружи доносятся кажущийся далеким вой сирен, не дарящий веры в лучший исход, чужие отстраненные голоса, выкрикивающие что-то неразборчивое, как ни прислушивайся – лишь полуобрывки фраз и слов. Наверное, всех жителей дома уже нашли и эвакуировали, наверное, среди них и родители с сестрой беспокоятся, что его до сих пор не вывели наружу. Понятие времени и его ход размылись, стерлись, сколько часов уже прошло со взрыва – слабо верится, что счет идет на минуты: у Ло чувство, будто пожар длится уже невообразимо долго и не утихает ни на миг.       – И не найдут.       Видимость ниже с каждой новой искрой, с каждым приближающимся языком пламени: огонь распространяется быстро, плотный черный смог стремительно заполняет пролеты этажей и квартиры с распахнутыми дверьми, становится гуще, непрогляднее и горше. Пользы от тряпки на лице никакой. В воцарившейся темноте угадываются лишь очертания обгоревших стен и все еще виден под ногами пол. С потолка то и дело сыпятся крупные обломки отделочных материалов, и грозится обвалиться следом сам потолок. Иного выбора, кроме как подниматься выше в гонке с огнем, нет, Ло не думает о бессмысленности попыток оттянуть неизбежное еще на какой-то срок и категорической опасности взбираться по неверно трещащему и сгорающему: тело движется само, ноги заставляют идти, пробираться до следующего этажа, пока бьет по ушам обреченная мысль: «не найдут, не придут, не найдут, не придут…». Горит. Все горит, и сгорит он сам.       Он бежит против осознания и понимания: там выше не безопаснее, но все еще немного проще дышать, и что-то простое и низменное в нем требует шанса с самой низкопроцентной вероятностью, просит невозможного, пока еще есть остаток сил преодолевать лестничные пролеты сквозь густые клубы дыма, спотыкаясь и поднимаясь, спотыкаясь и поднимаясь, все действия на автоматизме повторяются в некоем порочном цикле стремления выжить вопреки. За тонким раскаленным стеклом окна в пролете светло.       За окном царит день, обещавший начаться так же, как и раньше, все должно было быть обыденно. Ло взбирается на пока уцелевший подоконник и смотрит вниз, на толпу собравшихся людей, снующих и мельтешащих туда-сюда пожарных, стараясь среди них увидеть знакомые родные лица: убедиться, что они там, выбрались, уцелели. Большего не надо, большего не требуется.       Он не замечает, как человек в кислородной маске и каске внизу останавливается и в упор вглядывается в его силуэт несколько секунд, прежде чем рвануть к пожарной машине, выкрикивая что-то коллегам и локтями распихивая всех вокруг себя, расчищая путь – тоже вопреки предостережениям и напоминаниям о должном исполнении обязанностей согласно уставу, – чтобы менее чем за минуту оказаться на выдвижной лестнице, срывающимся голосом обозначая нужный этаж.       Извне происходящее слилось в единое пестрое пятно, размылось от мутящих ясность взгляда слез – испарения едко сушат слизистые и будто оседают маслянисто на задней стенке глотки, языке, в носу и на поверхности глаз. «Они все точно там» – самоубеждение недостаточно весомо, в настойчиво повторяемое про себя с трудом верится, но сил на большее нет; мальчишка спрыгивает на пол, едва держа равновесие и давясь очередным приступом кашля, на плохо гнущихся ногах заходит в распахнутую дверь брошенной квартиры и запирается изнутри, не имея на свой счет ни надежд, ни ожиданий. Чужой голос кажется далеким и звучит словно сквозь непроницаемый слой ваты или вакуум, похож больше на плод собственного отчаявшегося воображения:       – Эй, мальчик!       – Мальчик, где ты, я видел тебя в окне!       – Есть здесь кто-нибудь!       – Никого нет, и я больше никто, – кажется, что он сам с собой говорит, сидя в углу незнакомой прихожей и поплывшим взглядом смотря на затворенную входную дверь, на стелящийся из-под нее дым, медленно, но верно заполняющий тесное пространство. В сказанное поверить проще, чем во что-либо еще; веки тянет сомкнуть и принять уготованное и неизбежное, как там говорят: лицом к лицу судьбе своей или в этом роде – у Ло не осталось сухих усмешек тоже. Прощальное общество не отличается разнообразием: платяной шкаф, створки наспех распахнуты, на полу валяются какие-то вещи – желания всматриваться в разбросанное нет, – коврик для ног на пороге, мутное зеркало.       – Черт бы это побрал! – по стенам расходится вибрация от удара снаружи квартиры, он вздрагивает и отвлекается от созерцания своего отражения. Воспринимается происходящее как бред утопающего, с лица слетает почти высохшая тряпка, и горло раздирает от желания вдохнуть не горькое и мерзкое, а свежий воздух.       – Ты здесь! Нашел тебя! – в проеме распахнутой двери высится фигура пожарного, всматривающегося вглубь из-под форменной каски и кислородной маски. – У нас мало времени, малец! Огонь скоро доберется, можешь встать?       Веры не осталось. Выдержки не осталось.       – Уходите! – возглас звучит хрипло и яростно, – Мне уже не спастись! – влага соленая и горячая в глазах стоит не из-за прогорклого воздуха и стекает по болезненному румянцу щек, тело сотрясает мелкая дрожь. Ло не в силах пошевелиться, хочется лишь зло рыдать и чтобы человек этот, неясно зачем до него добравшийся и зовущий подняться, ушел так же, как и пришел. Поздно. – Да что ты такое говоришь, я ведь здесь! – пожарный заносит ногу для шага и резко падает навзничь, чуть ли не выкатываясь из квартиры. Увиденная картина столь противоестественна и нереалистична, что готовые сорваться с языка слова повисают в дыме не озвученными, Ло замирает с открытым ртом, ошеломленно наблюдая тело на полу.       Безнадежно.       – Да что с вами такое, вы даже на ногах устоять не можете! – раздражение во фразе звучит искренне и остро, и только крепнет желание: чтобы убрался горе-пожарный восвояси, и гори все алым пламенем. Дотла и последнего вздоха.       – Хорош орать, мелкий! Ну-ка иди сюда: я тебя спасу, хочешь ты того или нет, – мужчина не выглядит удивленным или застанным врасплох: ни детской истерией, ни своим незапланированным падением, на ноги поднимается уверенно и решительно делает разделяющие их пару шагов, чтобы спасаемого сгрести в охапку. Ло в этот момент замечает, насколько спаситель высок и громаден по сравнению с ним, понимание разницы в габаритах однако не останавливает от тщетных попыток извернуться в хватке сильных рук.       – Оставьте! Дом сгорел, все сгорело! Я не знаю, что с моей семьей, я ничего больше не знаю! Зачем мне теперь жить?! Я все равно умру!       – Верь в меня и мои силы, малец!       Верить все же хотелось. Последнее, во что ему захотелось поверить, что даже теперь все обойдется и будет в порядке. Ло перестал брыкаться и поднял взгляд на скрытое под маской лицо, стараясь в глазах пожарного рассмотреть, насколько он сам уверен в своем обещании. Кажется, эти глаза ему улыбались, открывая новое и раннее неизведанное одним легким прищуром в уголках век и мелкими обрамляющими их морщинами.       – Обещаю, все будет в порядке: ты сейчас выберешься, спустишься вниз и проживешь еще долгую жизнь. Как тебя зовут?       – Ло.       «Кто-нибудь обязательно тебе протянет руку помощи в трудную минуту, Ло, главное верить».       Ло поверил.