Порознь

Когда он в темноте на ощупь свой телефон ищет, ей проще делать вид, что она спит. Он лежит к ней спиной, но ей даже открывать глаза не нужно, чтобы почти беззвучную азбуку Морзе касаний его пальцев по экрану распознать. Ей очень хочется не угадывать ночного адресата, но почему-то именно в такие моменты ревность к каждой отправленной не ей букве особенно отравляет. Она на другой бок отворачивается и торжествующий взгляд на детской кроватке останавливает. Вот аргумент, дающий ей серьёзное преимущество. Пожалуй, главное преимущество. «А Саня….», «А мы с Саней…», «А у Саши там…» — количество упоминаний этого имени за утро уже превысило все допустимые пределы. Хоть бы её при рождении Сашей назвали, а не Алёной. Правда, может, тогда ещё бы хуже было. Ему каждый раз уточнять приходилось бы, какая именно Саша, и в её голове болезненно звучит уверенное «моя Саша», обращённое не к ней. Она знает, что он не специально. Знает, что просто только закончился сезон, и первые несколько дней отпуска всегда сложно к новому режиму привыкнуть. Знает, что он её любит. Только иногда знать недостаточно. Хочется чувствовать. Непрерывно. Она давно уже не устраивает скандалов, когда он неприлично поздно с тренировки возвращается, не названивает каждую минуту, когда он на соревнования или сборы уезжает, собственную иллюзию контроля над ситуацией поддерживая. Однажды после очередной её сцены он просто ушёл из дома. Молча, не взяв даже куртку. Хлопать дверью не в его характере, да и вообще надо очень постараться, чтобы он терпение потерял. Но в тот вечер ей хватило глупости вывезти его из себя. Прошло всего несколько дней после получения письма о недопуске его на Олимпийские игры, и в момент, когда она его главной поддержкой должна была стать, она волю накопившимся личным обидам дала. И она до сих пор ненавидит себя за тот срыв, за собственный эгоизм, за преступную невнимательность к близкому человеку. Потом оба, конечно, отошли, через два дня он вернулся, но этот случай важным уроком для неё стал. Она поняла, что в одночасье может потерять всё. Он был и остаётся её всем. С рождением сына жизнь их, кажется, ровнее стала. Она выдохнула, наконец, женский долг свой выполнив, — мысль, которая долгое время ей покоя не давала и с каждым годом всё ощутимее на виски давила. Он же теперь счастлив больше, чем когда-либо с момента их знакомства, и наблюдать за тем, с каким трепетом он новые открытия в жизни их малыша встречает, оказалось для неё ценнее всяких штампов. И всё, вроде бы, наладилось, только ей эмоционально неожиданно тяжелее стало. Безусловная радость материнства без трудностей не обошлась, она себя к этому, конечно, готовила, но не ожидала, что новый этап по-настоящему семейной жизни такую проверку на прочность её нервам устроит. Уставшая после бессонных ночей она злилась на него, когда он ей энергично «доброе утро» из Новогорска желал. Злилась, когда он возвращался домой, и Артём, до этого рыдать прекращающий только на короткие промежутки сна и кормления, оказавшись у него на руках, успокаивался и даже изображал своими крошечными губами что-то наподобие улыбки. Злилась на цветущую, тоненькую статуэточку-Сашу, которая так очевидно выделялась на фоне её испорченной родами фигуры, волос, после беременности ставших сухими и ломкими, появившихся на лице морщин. Злилась на себя за то, что это так много для неё значило. Немалую роль в этом сыграл негатив, с которым она на протяжении почти десяти лет со стороны поклонников пары Вани и Саши в социальных сетях сталкивалась. Слепой не увидит, что они действительно идеально смотрятся вместе, и даже она про себя готова это признать, как бы больно это не было. Да, химия между ними — это часть образа их пары, которая цепляет зрителей, заставляя в их отношения не только на льду, но и за его пределами верить. Более того, как хореограф она сама активно эту тему в постановках эксплуатирует, и тот факт, что получается действительно убедительно, — однозначный профессиональный комплимент. Но… Ей приходиться делать вид, что она не замечает, как вспыхивают его глаза, когда он на Сашу смотрит, как он использует каждую возможность коснуться её и не отпускает из объятий так бессовестно долго. Она убеждает себя, что нет ничего страшного в том, что они один номер на соревнованиях делят несмотря на общее существующее правило, что девочки и мальчики должны раздельно жить. Им можно, они же вместе с детства. И как беспощадно режут изнутри воспоминания о том времени, когда она ещё даже не знала его, а они уже были "не разлей вода". Вместе из его дома в Малаховке, где теперь живёт и она сама с их сыном, ездили на тренировки, в транспорте за руки держась, чтобы в огромной толпе спешащих на работу или ещё куда-то людей не потеряться. Вместе тренировались и коротали свободное время между первым и вторым льдом. Потом вместе возвращались с катка, ужинали за одним большим столом, вместе играли или смотрели фильмы. Брат и сестра. Всё-таки здорово они придумали. Правдоподобно. А главное, легко оправдываться. Иногда она ловит себя на мысли, что хотела бы, чтобы Саши вообще никогда не было в его жизни. В их жизни. Да, никто не заставляет её любить, так же как никто не может запретить её ненавидеть, но ради него она не имеет права этого показывать. Потому что знает, что ему важно. Знает, что всей его семье важно. Особенно открыто это во время каких-нибудь семейных торжеств чувствуется, которые для неё до сих пор испытанием нешуточным остаются. Что делать, если даже его родители хотели, чтобы на её месте была ОНА? Надо видеть, с каким оживлением и трепетом они готовятся к приезду их «любимой Сашеньки», которая, разумеется, на каждый праздник безапелляционно приглашена, но, к счастью, далеко не на каждом присутствовать может, и как по-родственному тепло заключают её в объятия, стоит ей только за калиткой показаться. В такие моменты лучше оказаться занятой какими-то срочными делами, чтобы свидетельницей сей трогательной сцены воссоединения не стать. Просто спуститься потом к столу, бросить короткое «здравствуй» и гордо положенное рядом с ним место занять. В какой-то момент она смирилось, что их всегда будет трое. И как бы она не притупляла в себе это невыносимое чувство вторичности, с каждым разом в его «Я только тебя люблю» всё больше фальши слышится. Может, она просто себя накручивает.