А люди любят

В Ираке не отмечают Рождество. Нет красиво украшенных елей, нет гирлянд, никто не высовывается из своей берлоги за неделю до празднества, чтобы развесить сверкающие огни, поставить оленей и выебываться перед соседями. Газонов в Ираке — тоже нет. Их не надо стричь. Зато песка дохуя. Он всегда попадает под одежду, раздирает кожу в ботинках и неизменно скрипит на зубах во время завтрака, обеда и ужина. Иногда он — вся еда. На базе тихо: все празднуют, каждый в своем углу. Пьют, веселятся; новобранцы на задворках бушуют и, вероятно, завтра на головы посыпятся выговоры от оставшихся тут, пьяных в жопу, капитанов. Так, для отчетности. — Эй, Никки, — Джейсон подбегает к не успевшему войти в корпус другу, хватается за его плечо, — слушай, получилось привезти то, что я просил? — Ээ, а, ну… — сержант рассеяно смотрит в планшет с перечнем снаряги, ищет взглядом необходимый пункт и с хитрой усмешкой кивает, — да, удалось. Но я так и не понимаю, ты что, решил хвойную красавицу в жопу Кингу засунуть? Чтоб он кислой рожей сразу на всю базу светил? Джейсон не сдерживает короткого смешка, но качает головой. — Ага, и стал бы он нашей звездочкой. Чо, какой там номер присвоили? — панибратски прижавшись к Кею плечом, Колчек заглядывает в перечень и, быстро сориентировавшись, удовлетворенно кивает. — Заебись, Никки. Спасибо. — Ага, щас. Будешь должен. Капитан отвечает хитрым прищуром и толчком в плечо. Песок царапает ступни. Он царапал их весь день. В городе, в пустынях, в военной машине. С ветром попадал в лицо, скрежетал на веках, путаясь в ресницах, но всё это становится совершенно не важным, когда Джейсон видит темные провалы окон родного дома. Здесь, в чуждом его душе, его сердцу, всей его самости, Ираке, он нашёл его. Дом. Человека, с которым дом теперь — где угодно. Он пожимает руку водителю, выпрыгивает наружу, ударяясь пятками о иссушенную иракскую почву, с трудом вытаскивает несколько часов летящую в грузовом отсеке самолета ёлку. Ну и запах там, наверное, стоял. Колчек подхватывает ещё пару коробок, а пакет с напитками несет молодой капрал, всё поддакивая комментариям Джейсона. На пороге Колчек пожимает руку и ему, поздравляет коротко, а после — заходит внутрь. В песочных стенах не пахнет хвоей, в них пахнет жгучими специями, сухостью и немного пылью. — Ну, ничего. Щас мы всё исправим. Зеленые иголки впиваются в бледную кожу, стелются редким ковром по полу. Прячут под собой песок. *** В Ираке нет… Родного Ирака. Нет смеха детей на улицах, чувства безопасности и общности в мечетях, зато есть много смертей. Их так много, что Салим уже не считает, только воюет против своих же, старается не думать о том, как выглядят глаза у убитых. Если у них вообще остаются глаза. Его это не касается. Он пускает всё вдоль кожи, вдоль тела, не позволяет горечи и чувству вины завладеть душой. Чем он теперь от завоевателей отличается? В его доме нет жены, в его разуме не осталось веры, в его желаниях нет страсти помочь народу, быть полезным социуму, есть только одно — лечь спать в греховно изукрашенные татуировками бледные руки. Вся его жизнь теперь состоит из греха и, если бы не война, его бы казнили. За то, как он улыбается по утрам морпеху. За то, как прижимает его голову к своей груди, к сердцу, с какой страстью прислушивается к прерывистому дыханию. С ней же он должен был отстаивать их традиции, религию, строй, веру… Сигаретный дым не успокаивает. Вот лет в двадцать, когда кричал ребенок, он помогал; когда уставала жена и ворчала на него по вечерам, можно было выйти во двор под предлогом вечернего полива и, придерживая одной рукой шланг, второй прикладывать сигарету к губам. А потом слышать: «ты опять куришь? Дома ребенок! Ты хочешь, чтобы все пропахло дымом?» Осман сжимает фильтр пальцами, смотрит на проходящих туда-сюда людей. Иногда проходят американцы в их светлой песочной форме, иногда гражданские, желающие поскорее покинуть город. Вчера здесь взорвали мечеть. Вчера тут, у границы, лежали укрытые простынями и тряпками изуродованные тела. Теперь же только насмешливые черные отметины высохшей крови. — Эй, Осман, свободен. Сменщики прибыли. — голос у капитана уставший, интонации получаются не тягучими, а лающими и жесткими. Салим кидает окурок в насмешливое черное пятно. Давит его носком сапога. — Так точно. Он покидает пост и, только подписав журнал и отдав полномочия следующим хранителям порядка, может расслабить плечи. Немного согнуться в спине и, достав из кармана ещё одну сигарету, пойти к автобусной остановке. Солнце уже зашло и с пустыни тянется холодный ветер. Зыбучий песок охлаждается мгновенно, всё, что в тени — холодное. Наверное, вне стен дома его душа тоже в тени. Под жарким иракским солнцем, у горящих трупов, неподалеку от свирепствующего пожара. И только бледные руки с мозолистыми пальцами дарят… Дарят веру в то, что он, Осман, жив не зря. В окнах горит свет, а значит, у Колчека выходной. Салим улыбается. Той самой улыбкой, которая приведет его в Ад. Они не виделись больше недели, если точнее: целых десять дней, и всё, о чем Осман может сейчас думать это о том, как пахнет у Джейсона кожа, насколько хриплый и бархатный у него голос. О, Аллах, если бы был конкурс по количеству матерных слов в секунду, Джейсон Колчек был бы неоспоримым победителем. Улыбка так и не сходит с губ. Салим даже не замечает, как странно горит свет: вместо ровного свечение он переливается, подмигивает ему из квадратных окон. Дверь открыта и пахнет… Странно. Незнакомо. А вот мат из гостиной доносится вполне знакомый. — Я дома, — в голосе сквозит улыбка, радость, ждущая своего часа и в час этот сверкающая, как млечный путь на чистом небе, — чем так пахнет? Джейсон вываливается из комнаты лохматый, в светло-зеленой футболке, форменных штанах и берцах. Кажется, он толком не переоделся после рабочего дня. — О, Аллах, сколько раз я просил тебя не заходить обутым? Ему говорили, что американцы не знают сострадания, любви, ничего кроме ненависти и жестокости. Но рассеянная улыбка на веснушчатом лице из раза в раз доказывает ему обратное. — Я нихуя не понял, но у меня встал. Джейсон гулко сглатывает, смотрит со знакомым голодом. Забывает, что хотел сказать. Осман смеется. — Я сказал, что устал просить тебя не ходить дома в уличной обуви. — А, бля… — Колчек тут же начинает разуваться, матерится сквозь зубы, пытаясь управиться со шнуровкой, а Осман ловит необходимую передышку. Потому что хочется морпеха прижать к стене. Стянуть футболку, спустить штаны и встать перед ним на колени, как перед Аллахом. С губ срывается шумный выдох, а греховные мысли отгоняются с трудом. Вот что Джейсон с ним делает? Они не виделись всего десять дней, а хочется сказать целых десять дней. Его личное проклятие, его бесценный дар в обмен на вечную жизнь. Закончив со своими сапогами, Осман шагает вперед, сразу в раскрытые руки и прижимает некогда вражеского солдата покрепче к груди. Колчек обнимает ещё крепче, сжимает пальцы на куртке, тычется носом в висок. Так и стоят. Салим готов простоять так всю ночь, но он чувствует, как Джейсон нервничает. Переступает с ноги на ногу, дышит часто, а сердце у него в груди бешено колотится. — Ты так и не ответил, — Осман отстраняется, смотрит в ореховые глаза. Пальцами скользит по мягким волосам, поправляя челку, — чем так пахнет? — Давай я лучше покажу. Ты мне веришь? — невозможный и улыбается он невозможно. Как же Осман любит его улыбку. Игривую, хитрую и одновременно невыносимо нежную. На неё нельзя не ответить; она смывает собой черные пятна на песке, после неё не хочется тянутся к сигарете, а хочется — к губам. Салим и тянется. Целует медленно, неторопливо, чувствует, как сильно впиваются в плечи чужие пальцы. Кажется, Джейсон тоже соскучился. — Ох, ебучий случай, — Колчек отстраняется первым, дышит тяжело. Его глаза становятся черными. — Ты так не делай… пока. Закрой глаза. Без задней мысли Осман слушается. Ему остаются только запахи, шорохи и неразборчивое бормотание Джейсона. Его ладони опускаются на плечи и уверенно давят, направляют в гостиную; Салим слушается, не переставая улыбаться. — Ты решил разнообразить наш… — Нет, — Колчек отвечает шепотом, сглатывает нервно и останавливается, — смотри. Осман открывает глаза, моргает непонимающе пару раз, а потом натыкается взглядом на… это. Посреди комнаты стоит ёлка. Высокая, под потолок. Вся в маленьких огнях гирлянды, даже несколько игрушек есть, странных, дурацких, смешных. Она стоит, расправив примятые хвойные лапы, величаво возвышается среди подушек, засыпанных иголками и словно бы гордится своим нахождением тут. Наверное, единственная ель в Бадре. Осману больно на неё смотреть, больно до слез, потому что… — О, Джейсон. Ну зачем… …потому что никто не делал для него такого. Где он взял в Ираке елку? Как привез? Как притащил в дом, и ведь, наверное, украшал её весь вечер. Гирлянда местами запуталась в ветках, игрушки висят беспорядочно, но она — самая прекрасная рождественская ель в мире. Даже в мире, где рождество не отмечают. — Э… Извини, если это слишком, я всё сниму. И вынесу ёлку, ты т… — Нет. Нет, я просто… Шайтан, Джейсон Колчек, откуда ты такой вообще взялся? С похабной улыбкой Колчек норовит ответить, но — не успевает. Его губы накрывают смуглые, такие желанные, горячие и влажные; они целуют с жадностью, с не присущей Салиму торопливостью. Сухие ладони с шершавыми от песка пальцами забираются под футболку, сжимают кожу, беспардонно проходятся по соскам. — Блять. Джейсон не успевает дышать, капитулирует перед восточным напором, врезается спиной в стену и гортанно стонет, когда губами Осман соскальзывает на шею, прикусывает коротко кожу и дергает ремень штанов. Черные брови хмурятся, пока ловкие пальцы расстегивают ширинку. Салим прикусывает нижнюю губу, бездумно скользит взглядом по уже краснеющей коже, по приглашающе приоткрытым губам и, упуская сквозь пальцы, как песок, контроль, снова целует. Ему стонут в губы, стоит забраться ладонью под резинку трусов и сжать пальцами напряженный член. Осман знает: сейчас Колчеку много не нужно, хватит пары движений, и он покажет весь свой пылкий нрав. Молодой, горячий, нетерпеливый. Любимый. Одним взглядом он заполучил в свои бледные руки душу, сердце, мысли, всего Салима. Со всей его верой, с убеждениями, захватил его куском мягкого пластилина и волен лепить, что вздумается. Но Джейсон не лепил, только поддерживал и изредка — огрызался. Сейчас его пальцы болезненно сжимают черные волосы. Дергаются, когда губы накрывают головку и тут же извиняются поглаживанием. Колчек давит стоны, дрожит всем телом, держится вертикально только благодаря стене. И, стоит Осману заглотить глубже, провести языком под уздечкой, в самом чувствительном месте, кончает. Толкается непроизвольно, но Салим вовремя придерживает его за бедра, поглаживает живот. Смотрит на морского пехотинца и сам не знает, какие чувства плещутся в глазах. Раскрасневшийся, родной, сползающий медленно вниз и такой, о, прости Аллах, желанный, что сводит сердце. Впрочем, пах — тоже. — Как же мне тебя не хватало, — Джейсон гладит его по щеке, смотрит в глаза счастливый и уставший. Прислоняется ближе и целует. — Идем в спальню. Тут… Слишком много иголок. — И завтра ты их все подметешь, Джейсон Колчек. — Так точно, лейтенант. В Ираке не отмечают Рождество. Но в небольшом доме, с растущими у входной двери рыжими тыквами, горит на ёлке гирлянда, пахнет хвоей. И звучит тихое, запыхавшееся: — С Рождеством. — И тебя, хаяти. И тебя с Рождеством.