А люди любят

Гирлянда так и остается спутанной между веток. Кажется, это никого не напрягает, но Джейсон, сидя на ворохе подушек, без устали на неё смотрит. На завиток, на ком, который он не потрудился распутать, а бросил кое-как, и игрушки вон невпопад развесил да остался этим совершенно доволен. Горд. То, что в ночи казалось завораживающе красивым, поутру выглядит уродливым. Солнце исключает тени, оно беспощадно заливает комнату светом, ничего не прячет, не скрывает, а подсвечивает суть вещей и ему совершенно плевать, насколько эта суть омерзительна. Колчек думает, что он по утрам — такой же. Свернулся колючим, безобразным, дефектным комом среди пушистых ветвей салимовой жизни. Свернулся, падла такая, и сидит. Ждет, когда найдут и распутают то чудовищное, патологическое, ублюдочное, что он скрывает под блеском огней в глазах и, убедившись в его деформированности, выбросят. Ёлки тоже потом выбрасывают. Срывают огни, убирают драгоценные побрякушки по коробкам, а изуродованную основу выставляют за дверь. Она отслужила своё, ей давно пора на покой. Ему была пора на покой ещё в пещерах. Почему-то выбрался. Почему-то выжил. Почему-то сидит в ворохе подушек и смотрит на сверкающий разноцветный ком. Тараканы они ведь тоже — живучие. Вот и он сжался, где надо, пролез, где, казалось, невозможно и, перебирая шестью лапками, посеменил вперед, в счастливую, блять, семейную жизнь. Они вообще — семья? Или будни Салима настолько невыносимы, что он выбирает его? Может выбирает, потому что выбирать-то не из чего. Что у Османа осталось? Разрушенная страна, разрушенный город, сын, уехавший в Лондон и долг, ежедневно давящий на плечи. При таком раскладе бледнокожий, молодой и пылкий американец — глоток свежего воздуха. А что там под гирляндами, игрушками и мишурой — не важно. До сути не дойдет. Придет пора и можно будет выставить за дверь. Джейсон сидит и смотрит на светящийся ком. Он не моргает. Не двигается. Только пальцы, сжатые на коленях в кулаки, бледнее, чем вся его кожа. Но ногти, впивающиеся в кожу — не больнее, чем вся его жизнь. Салим стоит в коридоре, только-только выйдя из спальни, и уже минут десять разглядывает идеально ровную спину, пустой взгляд ореховых глаз и сжатые руки. Ему это знакомо. Но Джейсон в этом ему не знаком. И что делать? Войти в комнату и отвлечь? Остаться в спальне и переждать, как плохую погоду? Колчек — не плохая погода, решает Осман, а ещё — взрослый самостоятельный человек. Он сам, вообще-то, тоже. — Доброе утро, — побольше мягких интонаций, — будешь завтракать? Джейсон моргает и через неподъёмное усилие разжимает ладони. Дергает головой вниз, намереваясь прикрыть лицо отсутствующим козырьком. Может они не так хорошо друг друга знают, — не притерлись, не привыкли, — но жест этот Осман понимает мгновенно. Опять надумал ерунду, дурак, и пытается замести следы, как подросток заметает мусор под ковер. Отчаянно, глупо, самонадеянно. — Ээ, да. Кхм. Доброе. Салим уже воспитал одного такого, поэтому в ответ улыбается, подходит ближе и, игнорируя очевидное напряжение в позе Колчека, целует его в макушку. — Вот и славно. Ты хоть оденься, хабиби. — Как? — Джейсон пропускает мимо ушей вразумительную рекомендацию, — Как ты меня назвал? — Хабиби, — бесстрастно повторяет Осман, уже развернувшись в сторону кухни, — значение посмотришь в словаре сам. Увернуться от кинутой в спину подушки не получается, зато в ореховых глазах, теснящих его к плите, больше нет узнаваемой пустоты, только огонь и азарт. Салим всё портит одним вопросом: — О чём ты думал? Бледные ладони замирают у него на талии, пальцы медленно вжимаются в кожу до синяков. Джейсон смотрит потерянно, удивленно, открывает рот, но не может вымолвить и слова. Его обезоружили, взяли в плен и сдернули гирлянды, мишуру и игрушки. А он не заметил. Они молчат. Осман не торопит, как в пещерах, не требует ответов сию же секунду, лишь поглаживает смуглыми пальцами каменные плечи, пересчитывает взглядом рассыпавшиеся на них веснушки. Кожа под пальцами бархатная, но там, где встречаются шрамы, становится липко-гладкой. Пальцы стопорятся, заедают, но Салим не отдергивает их, наоборот, поглаживает с повышенным интересом. Откуда этот, длинный и узкий на плече? Шальная пуля или вражеский нож? Вот этот, над грудью, свежий совсем, он помнит, а это что? На левом боку россыпь мелких и круглых шрамов. Они старые и уже совсем сливаются с кожей. Ладонь соскальзывает на них, и Колчек тут же вздрагивает всем телом, но вздрагивает не так, как вчера, когда похожим жестом Осман соскользнул к нему в штаны. — Я… У него в глотке сотни тысяч стен. Каждая буква врезается в них на бешеной скорости, прямо лбом, какие-то пробиваются, какие-то падают в бесконечную темноту, так и остаются невысказанными, оседают в трахее вяжущим прахом. Как он мог забыть, что в Ираке не украшают ёлки? Не прячут их скучные коричнево-зеленые стволы за бесконечной чередой ярких и сияющих огней. С поражающей легкостью Салиму уже во второй раз удается раздвинуть в стороны блестящие шоры, добраться до нарывающего и зудящего внутри одним вопросом, а там — одной просьбой. Что ответить? Вывалить всё уродство? Исторгнуть одним бесформенным комом слез, сбивчивых рассказов и истерик? Нет, для истерик он слишком трезв. — Думал о том, с какого хуя тебе вообще сдался. Ну там… Блять. Салим не торопит. Слушает, прямо смотря в чужие глаза, а пальцами там, на боку, считает круглые выпуклости. Один, два, пять… Судорожный вздох. Снова попытка прикрыть лицо кепкой и, в сведенных бровях — раздражение, что не удалось. Они не знакомы, они не притерлись, они — люди разных наций. Почему так легко? Легко провести носом по теплой щеке, поймать с губ прерывистый вдох и поцеловать всё невысказанное, принять, пропустить в себя и прижать покрепче. Джейсон стонет ему в губы болезненно, придавливает к столешнице и на уровне инстинктов понимает, что его не отвлекают, что его не попытались заткнуть, нет, наоборот — своеобразно выслушали. Выслушали без слов. Потому что словами и вслух — слишком для него, сука, сложно. Когда в движениях появляется пылкость, Осман твердо кладет ладонь на чужую грудь. Надавливает слабо, но из объятий не выпускает. — Тише-тише, — в голосе улыбка, — дай отдышаться. А то никакого… — К черту завтрак. — Ох, Джейсон… Капитан морской пехоты хитрый. Капитан морской, мать его, пехоты, использует выведанные вчера приемы и, впившись поцелуем, бесцеремонно забирается ладонью под ткань трусов. Салим дергается, прикусывает ему губу, хватает за запястье, не в силах решить: поддаться или остановить. Зато Джейсон в силах. И решить, и увести его с кухни, и уронить на так и не заправленную, измятую и испачканную кровать. — Демон. Искуситель. Ты воплощение всех грехов, Джейсон, — с губ срывается беспорядочный шепот, пока Колчек ловко управляется с жалкими остатками одежды, прижимает собой к матрасу, скидывает раздраженно пестрые подушки на пол и, как страждущий, жадно кусает в шею. В плечо. Неразборчиво рычит ругательства на своем варварском языке, пока Салим снова и снова гладит изукрашенную шрамами в пополам с веснушками кожу. Лихорадочный жар курсирует между ними замкнутым потоком. Колчек давит ладонью; Салим кусает ему предплечье. Джейсон толкается во влажный рот языком; Осман — обхватывает пальцами его член. Никто не обращает внимания, когда они меняются местами, в какой момент бледные ноги сцепляются на смуглой пояснице в замок, а в ореховых глазах вспыхивает огонь. — Ну хули ты ждешь? Вчера ты был активнее. Провоцирует, ерзает, царапает плечи, чтобы довести, чтобы в ответ на агрессию — агрессия; болезненная, уничтожающая, наркотиком помогающая забыться. Салим сжимает зубы, хмурится, пытаясь сдержаться, входит медленно и вместо ответного рычания опускается на локти и целует. Самозабвенно целует, не позволяя войне оказаться между ними. Джейсон захлебывается в любви. Сипит что-то сквозь зубы, впивается пальцами в спину, пытается вжаться в чужой пах сильнее, подстегнуть двигаться жестче, но на все провокации у терпеливого Османа неизменный ответ. Колчек чувствует себя пойманным в клетку. Её прутья состоят из жара, их не согнуть, не проломить, ничего не сделать с беспорядочно нежными поцелуями, с точными, размеренными толчками, за которыми идет не боль, а наслаждение. Джейсон стонет в чужой рот, прогибается в спине, хрипит на грани страдания, когда всё то, что сворачивалось, пряталось и сжималось, как злополучный ком из лампочек, распутывается и прорывается. Салим не пугается появившихся слез, только не позволяет Джейсону спрятать лицо за запястьем. Перехватывает ладонь своей, врезается в горячее нутро резче, глубже, быстрее. Пальцы — переплетает. Снова целует в щеки, в скулы, шепчет по-арабски глупости, чувствуя на языке соль. Колчек на грани. Дергается, ноги разводит в стороны, не готовый и дальше держать их так высоко, упирается пятками в съезжающую простынь и, была бы его воля — завыл бы. Ронять стены, оказывается, больно. Осман не перестает двигаться ни на секунду, не позволяет ему слишком глубоко упасть искрящийся током болезненный ком, ладонью скользит по бедру, сжимает пальцы, вколачиваясь быстрее. Прижавшись губами к нежной коже — целует и кусает, кусает сильно, вслушивается в гортанный стон и делает последние размашистые толчки в сокращающееся от оргазма нутро. Джейсон дрожит. Всхлипывает носом, ртом, сжимает в кулак сползшее одеяло, лежит с закрытыми глазами. Салим не просит их открыть. Салим крепко обнимает, сползает на бок и бережно прижимает к себе. Гладит спутанные волосы, позволяя Колчеку рыдать ему в плечо, кусаться, вдавливаться лбом в косточку ключицы. Только тянется за одеялом, чтобы укрыть похолодевшие плечи. Солнечный свет заливает спальню. Но Осману не хочется отворачиваться.