Желтеющие листья нашей любви

Уже рассветало, когда Скар допивал оставшийся чай. Голова болела, но, пересиливая себя, он продолжал бодорствовать. Кадзуха тихо сидел за столом напротив, клюя носом что-то сладкое. Каэдэхаре очень хотелось спать. Он ужасно измотан. На него пустым взглядом смотрел Скарамучча. Шатаясь, они вдвоём дошли до комнаты уже ближе к утру. Сначала на кровать упал Скарамуш, а следом на него и сам Казу. Второй свернулся клубочком, уткнувшись в грудь соседа. Тот неосознанно обнял блондина, зарываясь носом в его волосы. К полудню что-то пошло не так, и младший проснулся несмотря на то, что мог спать сколько угодно в тёплых объятьях друга(?). Голова болела. В этих объятьях так уютно и спокойно, но в то же время хотелось вырваться из них и скорее бежать к туалетной комнате со всех ног. Всё же выбрав второе, он выбрался из чужой хватки, чем разбудил ещё спящего, и умчался в направлении к двери. Странник разлепил глаза. Стало холодно, ведь под боком больше не было чужого тела, что отдавало согревающее тепло, даря внутренний покой. Посмотрев в бок, парень увидел солнце за окном, а если точнее – не так давно наступивший день. Такой же проблемы, как у Казу, у него не было. Просто было откровенно хреново и ужасно хотелось пить. Наверное, это единственный плюс во всём остальном. Из-за двери, придерживаясь за стенку, вышел виновник пробуждения. Под глазами мешки, кожа бледная, на щеках не то румянец, не то последствия похмелья. Сам Скарамучча потянулся, протяжно и на негнущихся ногах подошёл к блондину. Пройдя пару шагов, схватил его за руку, сделал ещё пару в обратном направлении и упал, утянувши за собой несопротивляющееся тело. Поменяв их позициями, – оказался сверху, но сдвинулся чуть в бок, при этом переворачивая Каэдэхару на живот. Тот даже не понял, что произошло, уткнувшись в подушку со всё тем же запахом травы наку. Куникудзуси с нажимом провёл указательным и средним пальцами по позвоночнику, чем вызвал лёгкую дрожь. Затем положил вторую руку на плечо, а первую расположил ближе к горлу. Одновременно смяв мягкую кожу, вызвал приглушенный выдох и некий протест. — Что ты делаешь? — недоумевающе и довольно смущённо спросил юноша. — Прекрати! Мне... нравится, но я не хочу, поэтому прекрати! Или я могу ударить! — вспыльчиво произнёс Кадзуха, получая в ответ недовольное фырканье. — Больно надо, — с этими словами брюнет убрал руки с чужой спины. — Я в ванную... — дверь за блондином закрылась, а бывший Предвестник сидел в полном непонимании сложившийся ситуации. Лишь заперев дверь, юноша позволил себе раскраснеться, обняв себя руками. В местах, где его тела касался Скарамучча, кожа буквально горела. Вслух бы не позволила признаться гордость, но ему безумно понравился этот массаж, если его можно таковым назвать. Возможно, вместо того рваного выдоха должен был вырваться слабый стон, но этого, к счастью, не случилось. Быстро сходив в подобие душа, Казу накинул рубашку и вышел из комнаты. За это время Скар успел сменить пару постельных принадлежностей и после прихода юноши смотрел сквозь него пустым взглядом. Сакарамучча слез, и, когда Кадзуха только ушëл в душ, сразу принялся менять постельное бельё. Так стыдно ему ещë никогда не было. Самурай решил забыть об утреннем инциденте и провести Страннику экскурсию по Инадзуме. Позже он принялся рассказывать ему о своëм детстве и бывшем клане... — Знаешь, за всю свою жизнь я мало с кем общался, меня растили как наследника клана Каэдехара, ведь у меня не было ни братьев, ни систëр. О своей матери я ничего не знал, и никто мне ничего о ней не рассказывал. Я вырос с дедушкой и отцом, обучался искусству владения меча и ковки. Мой отец, – Каэдехара Хисамити, – был слабым человеком и не хотел наследовать честь клана. Поэтому наследником дела должен был стать я. Последнее, что я получил от дедушки перед смертью – это подлинный чертëж меча Иссин. Говорят, что кто-то заменил чертёжч и после этого мой прадед и весь клан Каэдэхара был уничтожен. Также мне достался от деда бонсай, в нëм я нашëл всю правду об исчезновении нашего клана. Мой клан уничтожил Куникудзуси. Он должен был уничтожить всех Каэдехара, но его планам не суждено было сбыться, хотя бы потому что я тут, живой и невредимый. Думаю, моя жизнь явно была не в его планах. — Ох, у тебя довольно печальная история... Не могу поверить, что он помнит даже мой псевдоним, который я назвал его деду. Сколько ему тогда было? Восемь лет? Хм, у него отличная память. Хотя, может, его дед писал обо мне в записках, что хранились в бонсае. А если он описывал меня? Даже если и так, то Кадзуха давно бы меня узнал. Юноша нашëл себе друга, кому сам же когда-то сломал жизнь и сделал таким, каким он сейчас является. Парни очень сдружились за то время, что провели вместе. Они уже практически читали друг друга, как открытые книги... или же им только так казалось?        ***       — Давай сходим на источники? — предложил Скар во время ужина. — Я не против, как раз хотелось расслабиться. По пути Скар прихватил два кувшина саке. Юноши взяли всë необходимое и отправились на источники. Сакарамучча и Кадзуха разделись и сели в тëплую воду. Едва окунувшись, парни взялись за принесëнное саке и выпили его в один присест. «Как бы оно не забродило», – задумался блондин. Брюнет протянул руку, чтобы закрыть второму глаза, но Кадзуха погрузил нижнюю часть лица в воду и принялся с бульканьем пускать пузыри. Сакарамучча рассмеялся и мягко ущипнул Кадзуху за щеку. — Хэй, сколько тебе лет? — запинаясь от смеха, спросил Скар. — Смешно, что ты только сейчас спросил! Тебя не смущает, что мы с тобой уже месяц общаемся, а ты даже такого не знаешь, — красноглазому было не смешно. Ему даже было немного неприятно от осознания того факта, что Скар либо не интересовался этим, либо забыл. — Мне скоро 22... — Понятно, — Скарамуш уловил какую-то неловкость или обиду, что висела в воздухе, и, чтобы разбавить обстановку, тот спросил: — Хочешь, я потру тебе спину? Кадзуха промолчал. Фиолетовласый взял коробок с мыльным корнем, мокрое полотенце и начал скользить по спине Каэдэхары, начиная с шеи и спускаясь всё ниже. Спустя пару движений Сакарамучча вдруг застыл. Когда Кадзуха поднялся и распустил волосы, они рассыпались белым ручьëм и частично закрыли его шею. Теперь же, когда Муш убрал влажные пряди в сторону, обнажились те самые шрамы от дисциплинарного кнута; более тридцати. Шрамы покрывали спину Кадзухи, заползая на плечи, руки, перекрещиваясь на белой гладкой коже. Эти страшные отметины зверски изуродовали тело парня, которое когда-то, несомненно, заслуживало называться совершенным. — ... — Скарамучча внезапно замолк, опустив голову, окунул полотенце в воду и принялся протирать шрамы. Он действовал чрезвычайно осторожно, невзирая на то, что раны давнишние, а, значит, болеть точно больше не должны. Даже будь это свежие рубцы, Кадзуха, со свойственным ему характером, не выказал бы и намёка на слабость, какую бы боль ни испытывал. Странник хотел бы сейчас задать множество вопросов. В клане Каэдэхара только Ëсинори и Хисамити обладали достаточно высоким статусом для того, чтобы наказывать младшего Каэдэхару дисциплинарным кнутом. Какую же страшную ошибку совершил маленький Кадзуха, что заставил отца, – самого близкого человека, или прадедушку, который растил его с малых лет и всегда гордился им, столь безжалостно пустить в ход дисциплинарный кнут? Был ещё один вопрос, который Сакарамучча никак не мог выбросить из головы, и который хотел бы задать больше всего. — Кадзуха, как ты относишься ко мне? — каждый раз, когда этот вопрос подступал к горлу, брюнет находил всевозможные причины, чтобы избежать необходимости его задавать. К примеру: сейчас ещё не время, сначала наиграюсь с ним, потом спрошу; нельзя действовать столь небрежно, нужен более торжественный момент; возможно, во хмелю он не скажет мне правды… Однако Скарамучча прекрасно понимал истинную причину, по которой придумывал различные отговорки и всё откладывал этот вопрос на потом. Наверное, просто потому что он трусил. Ужасно боялся услышать ответ, отличный от своих ожиданий. Внезапно блондин развернулся и посмотрел на него с некой укоризной. Тогда Скар заметил, что пока протирал спину, в мыслях улетел куда-то далеко, и потому оставил на коже Кадзухи красный след от полотенца, который выглядел словно отпечаток удара. Скарамучча подумал, что Кадзуха, должно быть, наградил его таким взглядом, потому что остался недоволен «обслуживанием». Он тут же убрал руку с полотенцем и произнёс: — Прости, прости. Больно? Кадзуха, однако, ничего не ответил, лишь покачал головой. Глядя на него, столь спокойно сидящего перед ним, Сказитель ощутил угрызения совести. Манящим движением пальцев брюнет дотронулся до его подбородка, тем самым желая утешить, но этого ему показалось мало. Парень не мог побороть искушение дотронуться ещё и до торса. Но на половине пути Кадзуха внезапно схватил его запястье и с тяжёлыми нотками в голосе крикнул: — Не трогай!