Желтеющие листья нашей любви

На его изящном лице и длинных ресницах блестели прозрачные капли воды. Выражение лица казалось ледяным, но взгляд пылал так, что нетрудно обжечься. Этим вечером Скарамучча успел совершить по отношению к Кадзухе бесчисленное множество таких вот игривых мелких движений и уже привык, что тот позволяет творить, что вздумается. Теперь, когда его неожиданно остановили, Странник не желал покориться. — Почему это? Ты же так долго позволял мне прикасаться к тебе, — недоумевая, спросил огорчëнный Скар. Кадзуха плотно сомкнул губы, не издав ни звука. Нельзя было сказать наверняка, сердится ли он. Скарамучча вдруг оробел и произнёс: — Ладно, я тебя не трогаю, давай сам, — с этими словами он бросил полотенце в воду и собрался отойти. К удивлению, блондин не только не позволил ему это сделать, но даже сильнее сжал его запястье и приказным тоном заявил: — Не уходи. Скарамучча попытался высвободиться, но ничего не вышло. Тогда он вновь почувствовал себя смелее и поинтересовался: — Кадзуха, вот тут ты не прав. Приказываешь помочь тебе умыться, но прикасаться к себе не разрешаешь. И уйти мне не дашь. Так чего же ты, в конце концов, от меня хочешь? — Скар улыбнулся, словно рыжий лис. «…» — В любом случае уходить запрещено, — спустя недолгое время молчания, голос Каэдэхары словно слегка охрип. Скарамучча зацепил пальцами воду и брызнул в сторону Кадзухи, будто дразнясь. — Полюбуйся на себя, какой деспотизм и неблагоразумие! Брызги коснулись лица Кадзухи, однако он и не думал уворачиваться, вместо этого повторил: — Сказано, без лишних движений, — похоже на предупреждение. Возможно, из-за слишком крепкого вина, самурай был немногословен и неузнаваемо груб. У Скара за это время поднялась температура, перед глазами плыло. То ли от температуры в источниках, то ли от выпитого спиртного. Скорее, оба факта были причастны. Уголок его рта изогнулся в усмешке. — А если я стану совершать лишние движения, что ты мне сделаешь? Кадзуха неотрывно уставился на него, во взгляде будто блеснули искры. Кажется, он рассердился. Это лицо, это выражение, этот взгляд, эта ситуация, этот человек... Странник сделал резкий глоток холодного воздуха. Где-то внутри будто загорелась искра соблазна, что мигом вспыхнула пожаром. Решив — была не была, Скарамучча запустил другую руку в воду, стремительно ухватился за неопределенную часть тела Кадзухи и, с трудом сдерживая участившееся дыхание, выпалил: — Кадзуха, только не говори, что тебе не нравится, когда я прикасаюсь к тебе вот так! Один за другим бесстыжие поступки и слова Скарамуччи окончательно рассердили Кадзуху. Его будто ужалила ядовитая змея — парень потянул руку на себя, и Сказитель, не в силах противиться внезапному рывку, невольно подался вперед. Капли воды разлетелись брызгами. Ситуация вышла из-под контроля. Неизвестно, кто начал первым, но, когда блондин немного пришел в себя, то уже сидел на коленях Скарамуччи. Именно в этой позе, заключив друг друга в объятия, они слились в долгом, непрерывном поцелуе. Они не могли друг от друга оторваться. Одежды Скарамуша промокли насквозь, но сейчас в сознании осталась лишь страсть, захватившая всё его существо, словно пламя огня. Ему удалось прийти в себя и продержаться лишь пару мгновений. За это время в голове промелькнул тихий голос, который попытался сказать, что Кадзуха пьян; что пока Скарамучча ещё не уверен в ответных чувствах, совершать подобное — верх неблагоразумия; что он не должен этого делать. И всё же этот голос моментально умолк, охваченный страстью жадного поцелуя, от которого становилось трудно дышать. Брюнет скрестил руки, обняв Кадзуху за шею. Мысли о прекращении поцелуя охватывали сердце тревогой, как и сам поцелуй. Он окончательно отпустил себя, думая лишь о наслаждении. Все прежние обещания, вроде: «Я задам только один вопрос», «Я лишь помогу ему умыться», «Больше ничего делать не буду», которые он множество раз давал самому себе, давным-давно улетучились. Сакарамуча вдруг вскрикнул: — Ай! Распахнул глаза, дотронулся до губ и стёр выступившую каплю крови. Затем недовольно выпалил: — Кадзуха! Чего ты кусаешься, как собака?! — возмущëнно крикнул юноша. От поцелуя его губы покраснели, поэтому выглядели особенно яркими, почти кроваво-красными. Недовольный детским вопросом, Кадзуха в ответ укусил снова. Скарамучча, то и дело хмурясь от боли укусов и посасываний, в качестве отмщения снова запустил руку под воду и сжал в том же самом месте, которого коснулся ранее. «Будто одного раза было недостаточно!» Возможно, именно поэтому его лицо внезапно сделалось суровым, а руки, обнимающие Скарамуччу, сжались крепче, оставляя отчётливые отметины пальцев на коже. Странник рассмеялся, переводя дыхание, и прошептал тому на ухо: — Ну что, злишься теперь? Кадзуха, известно ли тебе, что мне больше всего нравится, когда ты так сердит… Кожа блондина горела, будто он весь вот-вот воспламенится. Одна рука крепко сжала Скарамуччу за талию. Они направились в свою комнату в сумерках. Однако для двоих это совершенно не имело значения. Кадзуха по приходу в комнату сразу бросил Скарамуша на кровать. Он одним движением отбросил промокшие насквозь верхние одеяния в сторону. Едва брюнет попытался приподняться, его немедленно придавили сверху. Грубые, яростные движения совершенно не походили на благовоспитанного и нежного Кадзуху. При ударе о кровать Скарамучча вскрикнул от боли, и блондин на мгновение застыл. Однако Сакарамуча снова прошептал ему на ухо: — А ведь сразу и не скажешь, что ты столь яростен в постели, — Скар был очень напуган таким быстрым сменением настроя Каэдэхары. Белая, словно яшма, мочка уха оказалась совсем рядом с губами, и Скарамучча, не в силах бороться с искушением, аккуратно ее прикусил, ощутив мягкость и прохладу, а потом захватил губами и осторожно втянул ртом. Пальцы Кадзухи на его плечах сжались крепче. Силы в этих руках было немеренно, ведь блондин не хотел, чтобы Скарамучча выбрался. Брюнет от такого обращения с шипением вздохнул, после повернулся посмотреть на своё плечо и, увидев пять красных следов от пальцев, просунул колено между ног Кадзухи и подтянул наверх, притворяясь, будто угрожает. — Не будь таким жестоким. Осторожнее, не то я… Рука Кадзухи внезапно скользнула к поясу на его штанах в попытке развязать. Скарамучча, намеренно дразня, шлёпнул его по руке и насмешливо поинтересовался: — Кадзуха, ты настолько нетерпелив? Возможно, Страннику лишь показалось, но глаза блондина будто заполнились кровавыми прожилками и слегка покраснели. Он вновь протянул руку, но Скарамучча быстро увернулся и сказал: — Я же не сказал, что ты снимешь. Позволь я сам. Произнося это, он действительно, ни капли не стесняясь, стянул с себя нижнюю часть одежд и, совершенно голый, вновь прижался к Кадзухе. Обнажённые, чувствуя лишь трение кожи друг друга, они слились в глубоком поцелуе. Скарамучча, то и дело поворачивая шею, прижимал к себе Кадзуху, положив ладонь ему на затылок, не позволяя отдалиться ни на секунду. Терзая его губы, правой рукой он скользил по изящным линиям позвоночника Кадзухи, осторожно и нежно касаясь кончиками пальцев неровностей шрамов, оставленных дисциплинарным кнутом. Он от него не отставал — пара изящных бледных рук с отчётливыми суставами пальцев некоторое время блуждали по телу Сказителя, прежде чем остановиться на талии и ягодицах, сжимая нежную кожу у основания бёдер. Скарамучча словно превратился в лист, из которого руки поэта извлекали строки. Вот только от читающего его человека сейчас не исходило ни капли прежней утонченности и прохлады, с которой он обычно сочинял поэзию на письменном столе. А звуки, издаваемые Скарамуччей, менее всего походили на возвышенное пение строк. Те были, скорее, совершенно разнузданные стоны удовольствия. И всё же Каэдэхара вкладывал слишком много силы в пальцы, при этом более всего ему нравилось сжимать самые чувствительные места. И, если вначале Скарамучча наслаждался процессом, спустя какое-то время кожа саднила и немела от прикосновений. Издав прерывистый вздох, он отнял от Кадзухи опухшие до красноты, горящие, словно после красного перца, губы. Его грудь резко поднималась и опускалась, когда он говорил: — Кадзуха… Почему, оставшись без одежд, ты вдруг так изменился? За какие места ты меня хватаешь? Разве это достойное поведение благородного мужчины? Он притворился, что пытается отстранить столь бесцеремонную руку Кадзухи, но тот ответил низким рыком, что прозвучал весьма угрожающе. Скарамучча добавил: — Ну, не начинай! Давай, конечно, сжимай, я не против, и вот здесь тоже... С этими словами он вернул руку Кадзухи обратно, тихонько усмехнулся и пробормотал: — Делай что хочешь, можешь стиснуть меня и посильнее, —испытывая пьянящую радость, Странник ощущал себя полнейшим самоучкой в подобного рода непристойностях. Скарамучча проживал одну очень долгую и мучительную жизнь, полную придательств, и кроме него самого, больше никто никогда не смел прикасаться к столь интимным местам. Когда прохладная ладонь Кадзухи обхватила его член, Скарамучча невольно ощутил лёгкую дрожь по всему телу и слегка съежился, поджав ноги. Однако ритмичные ласки ладонью оказались слишком приятными. Брюнет неосознанно расправил конечности и сам вцепился руками в плечи и спину Кадзухи, активно двигая бёдрами в ритм с его ладонью.