Тварь

      «Всё в этом мире имеет своё начало и конец. Бесконечная цикличность. Круговорот дерьма. Обречённые, малозначимые человечки. Глупые, с раздутым самомнением ангелочки. Слабые, безвольные демоны. Всех их объединяет бессмысленное начало и безызвестный конец. Они крутятся, как белочки в колесе. Перебирают лапками и ищут смысл, добро, славу, на худой конец — просто трахаются себе в радость в погоне за мимолётным выбросом эндорфина и плодят новых и новых зверей, не знающих ни цели ни смысла».       — Сестричка, — Голод перекатилась на живот и придвинулась ближе. Закинула тощую лодыжку мне на бедро и крепко прижалась, шутливо кусая за мочку уха. От неё пахло сыром и пылью. По каменному полу были разбросаны тарелки с закусками. Сыр, мясо, овощи — безвкусная дрянь, которой Шепфа наказал нам питаться. И ни грамма человеческой жизни, девочки!       — Ты слишком кусачая для своего имени, — фыркнула, захлопывая дневник и осматривая руки, испачканные кровью. Просчитался, немощный старик. Я щёлкала людьми как орешками. Иногда голод был таким сильным, что заглатывала плоть прямо вместе с костями. Но чаще мы просто пили кровь. И всегда любили делать из этого целое шоу.       — А ты в последнее время слишком занудная. Что ты там вечно пишешь?       Заметки, угрозы, стратегически продуманный план мести всему живому и сущему. Психолог из Беверли Хиллс, единственная живность мне немного импонирующая, посоветовала выплёскивать мысли на бумагу, мол так будет проще справляться с постоянным желанием удушить одну из сестёр. К счастью для сестры, удушить её я могла лишь у себя в голове, и это, знаете ли, вызывало своего рода ощущение неудовлетворённости. Жизнь была мне не подконтрольна. Пока все, вплоть до мелких смертных тварей делали всё, что чёрствой душеньке угодно, я блюла и блевала от мифических протоколов, написанных всевышним засранцем. Шаг вправо — расстрел.       Я развернулась к сестре, подложив одну руку под голову, пальцами другой проведя по пухлым розовым губам напротив. Голод покорно раскрыла широкий рот, обхватывая языком окровавленный палец.       — М-м-м, мужчина, — хихикнула она, прикрыв глаза. — Молодой.       — Верно, — я ухмыльнулась.       Вдруг лицо сестры вытянулось в одну вертикальную сплошную. Покраснев от возмущения, она клацнула зубами, чуть не откусив мне фалангу.       — Он сдох от сифилиса! — закричала она, сплёвывая слюну.       — Это был урок, милая. Нечего брать в рот всё, что попало, — отозвалась третья сестра, отложив в сторону книгу.       — Занималась бы ты своей работой, Смерть, — обиженно высунув язык, буркнула Голод и села. Потянулась, и тонкий чёрный шёлк съехал с плеч, оголяя сплошные кости, обтянутые белой кожей. — Уже пять утра по Америке, а ещё никто не умер. На дворе 2022 год, очнись.       Я рассмеялась, за что получила подушкой по голове. Смерть была самой обидчивой из нас. И объективно самой страшненькой, из-за чего постоянно и очень много красилась. Не всегда уместно, скажу я вам. Смерть в Валентино, с надутыми гиалуронкой губами, нарощеными до сраки волосами и зелёными тенями на всё веко — последнее, что человечки ожидали увидеть перед смертью.       — Молчала бы, Чума, — огрызнулась Смерть.       — Я устала, — пожаловалась я, растянувшись на холодном каменном полу в окружении красных бархатных подушек. Лениво вздохнула и стряхнула воображаемую от ничегонеделания пыль со лба. С-к-у-ч-н-о. Мимолётные, полные поросячьего визга смерти смертных перестали забавлять пару тысяч лет тому назад. Хотелось шоу, драмы. Может быть немного индийского экшена. — За четверых прошлый год закрывала. Отстань.       — А где Война?       — А Война у нас отрабатывает прошлые семьдесят лет почти полного безделья.       — Мне после её отработок потом до вечера этих уродцев принимать.       — Не забудь про моих голодных африканских зверушек, — мурлыкнула Голод, с опаской пробуя кровь из другого графина, не того, из которого пила я. — Детей нужно пропускать первыми, хорошо?       — Что там у тебя? — ещё не насытившись, спросила я.       — Убийство, — облизывая губы ответила Голод. — Обожаю убийства. Такие сладенькие на адреналине. Попробуешь?       Я не ответила, привлекая сестру за затылок к себе. То, что ещё осталось у неё во рту, брызнуло мне на язык. Так мы питались, кровью. И вот уже несколько тысячелетий несли своё наказание за участие в войне против Шепфа, ошиваясь среди низших.       Я смутно помнила те прекрасные времена, проведённые в высшем измерении. Это было так давно, что я почти свыклась со скукой, поразитирующей в голове. Свыклась с мужчинами, секс с которыми длился не больше пяти минут в основном из-за того, что от моих касаний они жили не дольше десяти. Свыклась с дерьмовой выпивкой и колхозными шмотками…       — Прекратите, — вскочив с кресла вскрикнула Смерть. — Вы отвратительные.       С надутыми от количества крови щеками, я сомкнула губы и оторвалась от Голода. Смерила старшую на три минуты сестрицу презрительным взглядом и сглотнула, ощутив, как ещё тёплая кровь упала в желудок, вызывая волну возбуждения по всему телу.       — Она умерла, испытывая страх и возбуждение, — негромко застонав от удовольствия, прошептала я. — Дьявол, потрясающе.       — О, нет, только не он! — засмеялась вторая сестра, Голод.       Смерть, которую вечно не брали ни в одну компанию, пыталась сохранять невозмутимое выражение на лице, не понимая, о чём идёт речь. Её кожа была такой серой и обвисшей, что она сливалась с чёрной тюлевой шторой у себя за спиной.       — О чём вы? — нахмурив редкие брови, спросила она, прижимая к груди книгу.       — Тебе ещё рано о таком знать, сестричка, — я облизнула губы, возвращая Смерти злорадную ухмылочку.       — О чём это мне рано знать?       — О том, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они друг другу нравятся.       — И что же происходит? — покраснев от осознания собственной ограниченности, прикрикнула Смерть.       — Они долго и очень самозабвенно трахаются. Попробуй как-нибудь, может кто и согласится по доброй воле.       — Но это вряд ли, — подметила Голод. Моя девочка.       Если бы такие как мы умели плакать, что я не редко видела у людей, задыхающихся осознанием того, что они умирают, Смерть бы расплакалась. Её зелёные веки, неудачная попытка освоить онлайн курс по макияжу, задрожали. Некрасивый рот, который не смог исправить даже поход к супер-пупер человеческому косметологу, скривился.       — Ненавижу вас, — крикнула Смерть, топнув ногой. — Вы обе, мерзкие, слабые курицы, которые мне завидуют!       Голод оттопырила нижнюю губу, часто захлопав длинными ресницами. В лучших жанрах кино смахнула несуществующую слезу с фарфоровой острой скулы и ответила:       — Мы поплачем об этом.       — Если вспомним.       Третья сестра рыкнула, скорее от отчаяния, чем от желания нам навредить. Она и правда была сильнее меня и Голода. Иногда мы доводили её до истерики, за что могли лишиться еды, которую она пробивала мимо шепфовской кассы, на несколько дней или даже недель.       Смерть отвечала за кормёжку, Война — за решение ответов на вопросы, которые не редко возникали у двуногих, Голод — за моё хорошее настроение, а я — за план. План того, как нам выбраться из этого дерьма и навалять бородатому уроду Шепфе за то, что запер нас на Земле.       Я была единственной из четырёх сестёр, кто сохранил возможность заглядывать в иной мир. Не в весь, только в Ад. Перед тем, как нас с позором сослали и лишили всех сил, выходящих за рамки трудовых обязанностей, я успела стащить перстень Сатаны, рубанув тому целый палец. Ублюдок сражался с нами на одной стороне, а, когда запахло жареным, пошёл на попятную. Всё, что я успела перед забвением, откусить ему безымянный палец.       Так, спустя время, надев кольцо на палец, я стала видеть разные странные видения. Я и сёстры, так же как и демоны и ангелы, не видела снов, поэтому сразу поняла, что что-то здесь не так. Лишь когда худосочный пацан, называющий Сатану «папа» начал увеличиваться в размерах, поняла, что слежу за всем в реальном времени.       Маленький Люцифер был самым интересным явлением того измерения. Он пах возмездием и протестом, страданиями, но давно забытым елейным ароматом тёмной силы. Маленький комок ненависти, очень скоро превратившийся во взрослого мужчину с огромным пенисом и вечно неуёмным эго. Из минусов — страсть к стрёмным игрушкам. Я голосовала за Ости.       Когда Смерть удалилась в другую комнату, Голод спросила:       — Как там твой дьяволёнок?       Я прикрыла глаза, распустив губы в блаженной усмешке. Покрутила перстень на пальце и представила его лицо, настраиваясь на адскую частоту. Кажется, у него и его скучной подружки сегодня был юбилей. Я планировала подглядеть за тем, как он трахнет этот скучный кусок мяса, вдруг почувствовав странный холод на коже.       — Эй, — позвала Голод, встряхнув меня за плечо. — Что такое? Ты побледнела!       Адская частота зашипела, словно кто-то перебивал её. Я попыталась разорвать соединение, но веки словно сраслись между собой и отказывались слушаться.       Я вцепилась в руку сестры, сжав её до хруста костей.       — Смерть…       Но я уже не слышала ничего из того, о чём они говорили. Даже не чувствовала, как меня подняли и облили холодной водой. Блядское забвение затянуло меня во тьму с головой. Не то, чтобы мне не нравилась тьма…       Странное действо развернулось у меня в голове. Что-то типа секса, только трахала не я, а меня, и против моей воли. Тьма, возникшая перед глазами как отдельная сущность, ощущалась знакомой, хоть и нагоняла жути своим внезапным вторжением. Энергия, исходившая от силуэта, казалось подозрительно родной. Когда в темноте сверкнули четыре камня, я ахнула, узнав в них престни силы, что Шепфа отобрал у меня и сестёр в наказание.       Дьявол.       Я протянула руку, желая разобраться с тем, что посмело прервать намерение трахнуть себя пальцами, любуясь Люцифером. Материя вздрогнула, обвившись вокруг запястья. По телу пробежала странная волна, вызвавшая предвкушение и азарт ещё до того, как он произнёс эти слова:       — «И явятся четыре всадника, да сделают они океан красным и небо огненным».

***

      Изголовье кровати показалось особенно интересным, когда Вики подо мной перестала подавать какие-либо признаки жизни. Просто лежала, раскинув ноги в стороны, пока я трахал её и чувствовал, что член держится чисто на голом энтузиазме.       В её спальне на Небесах было светло и приторно. Пахло ванилью и вишней. На цветастой розовой простыне оставались следы от пота, когда я сжимал её в ладонях, думая о том, как и когда всё сошло на нет.       — Я вот всё думаю, — завела шарманку Уокер, ради приличия издав слабый стон. — С этими отчётностями из школы что-то не так. Ну не может три сотни студентов съедать столько ангельской баранины за месяц.       Я посмотрел на женщину, которую по-прежнему искренне и горячо любил, задвигавшись в ней быстрее, чтобы она нахрен заткнулась. Раньше работало, но дырка на её лице не срослась и тогда, когда я перевернул её на живот, поставив раком.       Уткнувшись руками в изголовье и прогнувшись в спине, она развернула голову и уставилась на меня так, словно мы и правда тут собрались ради того, чтобы обсудить школьные отчётности.       — А этот хрен, новый Советник. Слышал, как он меня назвал? Нужно его уволить.       — Если ты сейчас не заткнёшься, — я схватил Уокер за жопу и грубо сжал, толкаясь в неё во всю длину. — То мой хрен уволится сам.       — Ай, полегче, — захныкала она, заелозив тощей задницей. — Я лишь говорила о том, что…       Блять. Конец. Приплыли. Оттолкнув её от себя, я сел на кровати и уставился в распахнутое окно. Зашибенный вид на детскую площадку. Как минимум десять соплежуев видели, как я пытаюсь выебать свою девушку. Не очень успешно, между прочим. Не знаю, мне начинало казаться, что зря Шепфа разрешил всех сношаться вдоль и поперёк. Мелких, вечно орущих засёрышей стало так много, что от их воплей нельзя было скрыться даже в Аду.       Достав из кармана валяющихся на полу брюк пачку сигарет, закурил, с грустью глядя на ещё стоящий, ноющий от возбуждения член. Дерьмо.       — Ты кончил? — поспешно кутаясь в халат, спросила Уокер. — А то мне на работу.       Я закивал головой, выдыхая едкий дым. Блять, и как до этого всё дошло?       — Здорово, — Вики прыгнула на кровать, напоследок приобняв меня со спины. Смачно чмокнула в небритую щёку и заявила: — До завтра. До вечера боюсь не справлюсь.       — Не проблема, — я всё курил и созерцал, ожидая, пока член сам упадёт. — У меня в Аду куча дел.       — Как идут дела?       — Отлично.       — Отлично? — она спрыгнула к кровати и побежала к шкафу с видом женщины, выполнившей свои бытовые обязанности перед мужем: худо-бедно отсосала, три минуты помолчала, позволяя мне представить, что мы, как-никак, трахаемся, а не решаем проблемы с отчётностью. — Нам тут на днях жалоба пришла, Люцифер. Из бюро по защите прав грешников.       Я не знал, что ей ответить, и промолчал.       — Жалуются на условия содержания. У вас точно всё хорошо?       — Как-то глупо жаловаться на условия содержания в Аду, ты не находишь?       Она замотала головой, втискиваясь в очень странное платье-балахон.       — Мы живём в новом, равноправном обществе, Люцифер.       — Да? — я выгнул бровь, скорее от нечего делать, чем от удивления. — И кто теперь я в этом новом мире? Санта Клаус? Мне им на Рождество подарки заказать?       — Этот вопрос находится на рассмотрении, — на полном серьёзе ответила она, прыгая вокруг своей оси на одной ноге. — Религиозным людям нужно время, чтобы адаптироваться в новом месте. Мы должны сделать условия их заключения как можно более комфортными.       — А, — член упал. — А с не религиозными что?       — Этим нужно будет устроить Новый Год.       — Либо я сожру их потрохами, а потом выебу тебя на их костях, пока ты не перестанешь нести весь этот бред.       — Очень смешно, Люцифер, — она сморщила аккуратный носик, взбив руками растрёпанные локоны. — Ну, я побежала. До завтра, любимый.       — До завтра, Непризнанная, — глядя её вслед, прошептал я. Подрочил на воспоминание о том, как трахал её ещё в школьные годы, скурил целую пачку сигарет и отправился в Ад наводить порядки. Хер им, а не рождественские подарки. И ебучее бюро туда же.       После победы в войне всё изменилось. По-правде говоря не в ту сторону, в которую я ожидал. Спокойствие и равенство, воцарившиеся и царствующие вот уже десять лет, заебали меня ровно на второй год. Добро, на стороне которого я когда-то сражался, оказалось приманкой для идиота.       Я не был добрым, справедливым и честным. Я был плохим, большим и злым Сатаной, которого трахали во все щели новыми законами и правилами. Демоны, когда-то пирующие на костях грешников, перемешались с ангелами, вдруг уверовав в либеральные ценности.       Равновесие было достигнуто. Но, честно говоря, ебал я его в рот.