Тварь

      И разверзлась материя, впуская чистое, первобытное зло в свой привычный уклад бытия. Было забавно. И эпично. Как только кольцо вернулось на безымянный пальчик, что-то взорвалось внутри меня. Моё сердце.       Долгие тысячелетия сила и амбиции сражались и теснились в замкнутом пространстве. То, что осталось от всадниц, было стёрто даже со страниц истории. Пока материя не вздрогнула, и чёрная сила не вылилась наружу. Пуф, и нет никого больше.       Не было ни первых робких шагов, ни пяти минуточек на то, чтобы освоить, привыкнуть. Как только сила хлынула в уставшее от бренного бытия тело, на Земле наступил судный день. Чума, Голод, Война, Смерть. Четыре сестры, обратившие в пепел прутья собственной тюрьмы.       Под каблуками новых туфель хрустели кости. Небо полыхало алым, оплакивая погибших. Кровь брызнула мне на руки, когда каблук погрузился в чью-то плоть, взорвав полость с давлением и кровью.       Голод гоготала во весь голос. В когда-то белом, теперь ярко-красном платье, она кружилась вокруг своей оси, подставляя худое лицо пеплу, летящему с неба.       — Тили-тили тесто, жених и невеста! Ха! — вскрикнула она, спрыгнув с лавки на голову пары, всё ещё держащейся за руки. — Чума! Чума! Ты посмотри на это!       Я обернулась, облизывая указательный палец, испачканный кровью. Голод подняла руку и сжала её в кулак. Сперва ничего не произошло. Резкий порыв ветра подхватил ещё раздающийся грохот вспышек и волчьего воя, полоснул Смерть по ногам, от чего та встала на дыбы, доедая какого-то несчастного, и схлопнулся у меня над головой.       Я подняла взгляд, задумчиво насвистывая себе под нос.       — Ну и?       — Девочки, — Война переступила через труп, брезгливо поведя носом. Ей больше нравилось принимать пищу за столом и при помощи бессмысленных благ местной цивилизации. Высокая, крепкая, с некоторых ракурсов она напоминала мне мужчину. — Хватит издеваться над… — она посмотрела на искорёженное болезнью лицо у себя под ногами.       — Зверюшками, — помогла я.       — Они не зверюшки, Чума. И не игрушки.       Я закатила глаза. Бесполезная муравьиная ферма.       — Голод, что ты делаешь?       Она стояла, щёлкая худыми пальцами над головой. Алое, на грани с тем, чтобы лопнуть, небо плевалось молниями. Громыхало. Завывало. Остатки живности прощались друг с другом, умирая от неизвестных даже мне самой болезней.       — Мы так и останемся тут? — заныла Смерть, утирая рот после плотного обеда. Вид у неё был немного потрёпанный после того количества жизней, что прошли через неё за последние двадцать четыре часа. Не будь на её высушенном, старческом пальце перстня всадницы, боюсь, такой поток людей дался бы ей гораздо труднее. В худшие дни она валялась с мигренью и тошнотой по несколько суток подряд.       — Он сказал что-нибудь ещё?       Я покрутила перстень, который связывал меня с миром бессмертных.       — Ничего. Сказал, что ему нужна наша помощь взамен на кольца. Я согласилась.       Не было в мире ничего такого, что я бы не смогла сделать ради вновь обретённой силы. Помощь всегда ограничивалась войной, смерятми или местью. Мысль о том, чтобы отомстить кому-то явно посерьёзнее человеческих тушек, даже немного заводила. Я соскучилась по риску, хоть и мнимому, ведь умереть не могла даже по велению Шепфа. Мы живём в материи. Мы и есть материя. Пока во всей Вселенной дышит хотя бы одно живое существо, мы живы.       Мир рухнет без нас. Впрочем, уже рухнул. Я откатила ногой чей-то череп и скучающе вздохнула. Посмотрела на дорогие часы на руке, словно это действие имело хоть какой-то смысл. Но, блять, правда, сколько и чего нам здесь ждать?       — Ты чумная и взбалмошная, раз принимаешь такие предложения, даже не зная от кого.       — Какая к чёрту разница? Мы буквально самые сильные и бессмертные. И нам нечем заняться.       — О, опять чёрт, — крякнула из-за куста Голод, питая нездоровый интерес к моему увлечению сыном Сатаны.       Война снова открыла рот, чтобы что-то из него вывалить, когда воздух над головой схлопнулся с оглушительной силой. Хлопок был таким громким, что я вскрикнула, зажав уши руками. Смерть последовала моему примеру, в полном непонимании заозиравшись.       А потом мы все посмотрели на небо, разваливающееся на части. Словно дешёвые декорации, оно отходило слоями, создавая чёрные бреши в материи.       — Видите! — крикнула Голод. — Это я!       Домахалась руками.       — Ну и, что дальше? — подойдя ко мне справа и взяв за руку, спросила Война. Сильный порыв ветра растрепал её и мои волосы. В следующий раз, когда я открыла глаза, Смерть и Голод стояли по обе стороны от нас.       Материя вздрогнула, когда мы сцепили руки. Я почувствовала сильный толчок внутри себя и сделала шаг вперёд. Она звала, она манила, она шептала, сулила то, чего я так долго ждала.       — А дальше шоу, — ухмыльнулась я, первой услышав голос, зовущий на бойню, которую мы ждали вот уже какое тысячелетие назад.

***

      Что что-то идёт не так, почувствовали все и сразу. Карту настольной игры встряхнули и разорвали с одного конца, но на другом всё равно попадали фишки. Именно это я и ощутил, проснувшись от ощущения того, что задыхаюсь.       До того, как Уокер разинула рот, а я попытался понять, что ей ответить, двери в нашу спальню распахнулись.       — Ваше Злейшество, — с неописуемым ужасом на лице, прощебетала моя секретарша в лице статного, подтянутого демона. — В Аду дурдом. Шесть миллиардов душ прибыло.       Уокер вскрикнула, прижав руки ко рту.       — Что? Что… сколько? Разве…       Мы уставились друг на друга, заспанные, слишком долго прогружая одну и ту же информацию. Она первая сморгнула оцепенение, и вскочила с кровати, заставив демона побелеть и отвернуться.       В одних трусах и короткой, перекрученной майке, Вики стянула с меня одеяло и закричала:       — Вставай! Блять, Люцифер! На Земле случился Апокалипсис!       — Так он уже случился. Куда торопиться?       Я подумал о том, что это не повод пропускать утреннюю сигарету и, взяв пачку, закурил прямо в постели, зная, как Уокер бесит этот запах.       — Цитадель уже в курсе? — вытягивая рандомные шмотки из бесконечно глубокого шкафа, спросила Вики.       Ответ явился на порог сам. С зелёным от волнения лицом, в одном банном халате, Дино стоял в дверях и тяжело дышал.       — Все люди… они…       — Ну! — не до конца одевшись, бросилась на него Уокер.       — Они все погибли.       Это заявление запустило цепную череду вскриков. Информация просочилась за розовые занавески и вспыхнула паникой на площади, с которой стал доноситься плач и громкие крики.       Я, кажется, был единственным, чей мир не перевернулся с ног на голову. Папаша-мазохист ещё застал времена динозавров, и что-то до боли банальное и предсказуемое было в том, что людской час тоже пробил. Да, придётся разбираться со всей оравой сразу, да, меня немного тревожит, кто обладает такой сокрушительной силой, если это не очередной пиздец тупой план самого Шепфа. Люди не вызывали во мне никаких эмоций. Муравьиная плантация, социальный эксперимент, за которым нам пришлось приглядывать. Как и всем другим экспериментам, рано или поздно ему было суждено схлопнуться. Бум! И нету. Как динозавров.       Но Уокер имела на этот счёт совершенно иное мнение. В голубых глазах задрожали слёзы, и она упала на край кровати, проглотив рыдание.       — Папа…       На лице Дино отразилась глубокая печаль, посвящённая утрате Уокер. Я попытался изобразить такую же, но не испытывал сожаления к этому старику, породившему главную звезду трёх измерений. Мне было жаль лишь её саму и широкое, нежное уокеровское разбитое сердце.       Я пододвинулся сбоку, уткнувшись губами в голое плечо:       — Мне жаль, Вики.       — Нет, — смахнув слёзы, вдруг оскалилась она. — Тебе насрать! Люцифер, Шепфа, тебе совсем плевать на людей!       Я не понимал, почему всё должно было быть иначе. Да, мне искренне поебать за всех людей в мире. Слабая, бесполезная живность, не приносящая ничего, кроме лишней работы. Уокер знала, как я к ним отношусь, а ещё она знала, что это не может отменить тот факт, что мне жаль, что она потеряла того, кого любила, пусть я и не разделял её страсть к земному прошлому.       — Вики, — Дино, кажется, был искренен в той скупой мужской слезе, что текла по его щеке. — Мне так жаль, но нам нужно идти. Сейчас же. В Цитадель.       — Господин, — до этого момента немой, как рыба, всунулся секретарь. — Вам следует спуститься в Ад. Нужна ваша крепкая рука. Демоны и смешанные паникуют. — Смешанные? — пуще прежнего обозлилась Уокер, развернувшись ко мне. Её глаза извергали огонь. — Их запрещено так называть, Люцифер! Ты знаешь об этом.       — Я не буду называть демонами тех, в чьих жилах течёт ангельская кровь, бывшая Непризнанная. Это глупо. Ты знаешь.       — Это дискриминация!       — Да насрать мне. Я буду называть вещи своими именами, Уокер, и ты не будешь указывать мне, как делать это в Аду.       Если бы то, что случилось в тот момент, материализовалось, то выглядело бы оно как трещина. Материя наших отношений, державшаяся на худых соплях, треснула и затрещала вместе с громким хлопком, коим Уокер огрела меня ладонью по лицу.       — Я работала над этими законами год!       Я подвигал челюстью. Впечатала она нехило.       — Знаю, Уокер, и они дрянь. Всегда мечтал тебе об этом сказать.       Не знаю почему, но мне стало немного легче, словно кто-то ослабил туго затянутый галстук или разжал крепко сжатый с моими яйцами кулак. В последние пару лет, когда романтика военного времени вернула нас всех в галимый быт, мы с Уокер стали понимать, что расходимся во взглядах.       И мне нравилось это. Было что-то огненное и страстное в том, как она кричала, пытаясь настоять на своём. Мы спорили, мирились, пока в один прекрасный день я не стал замечать, что слишком часто ей уступаю. И конфликт интересов перестал быть простым столкновением двух сторон, он стал судом. Меня обвиняли. Постоянно. Везде. По любому поводу.       Я был виновен в излишней жестокости, неуместном сарказме и постоянном желании урвать у жизни чуть больше удовольствия, чем другие. И если положение, в котором я оказался, всё ещё любя Непризнанную, не самая большая задница в мире, то я не представляю, что может быть ещё хуже…       Ад и правда стоял вверх дном, но я не чувствовал в новом положении дел опасность. Мы же блять бесконечная, не имеющая ни конца ни края тюрьма для грешников. Если выгнать расплодившихся ангелов обратно на пушистые облака, насрать на протоколы и запихать всех в камеры по сто, а не десять человек, проблема решится за пару дней.       — Созови Совет, — бросил я, заходя в тронный зал. — У меня есть план действий.       — Все советники отправились в Цитадель, господин.       — Какого хуя советники ада делают в Цитадели?..       Но секретарь не успел ответить. Он испуганно вздрогнул, уставившись перед собой, и я проследил за его взглядом, увидев её.       Она сидела на моём троне, переплетя худые ноги. С видом королевы трёх, точнее уже двух измерений, она смотрела на меня сверху вниз, нахально ухмыляясь пухлым ртом. Большие глаза горели адским пламенем. Примерно то же самое я видел каждое утро в отражении зеркала.       Намотав пепельный локон на когтистный палец, девушка облизала губы и прохихикала:       — Доброе утро, ваше Величество.       — Кто ты, блять, такая?       Она сложила руки перед собой и захлопала.       — Наконец мы…       Но я не стал дослушивать. Сам факт того, что эта жаба усадила свою задницу на мой трон, взбесил меня похлеще утренней перепалки с Уокер. Я метнулся в её сторону, хватая за руку и поднимая вверх.       — Я не буду повторять дважды.       Ненормальная заулыбалась ещё шире, словно только этого и ждала. Её когти впились в мои плечи, когда она подалась вперёд и прижалась ко мне внушительным декольте.       — Ты такой, каким я тебя представляла, — пока я ахуевал от происходящего, поднялась на носочки и повела носом вдоль моей шеи. Я думал, что сломаю ей хребет, когда пухлые губы коснулись моего уха и прошептали: — Приятно познакомиться, Люцифер. Меня зовут Чума, но ты можешь звать меня концом этого мира.