step by step

Agnes Obel — Familiar

Уэнсдей кажется, что ей под ребрами проворачивают нож. Возможно, дважды. Судебное предписание никуда не делось, а посему психотерапия все еще остается ее рутиной. Дважды в неделю она останавливается у входной двери психологического центра в Нью-Джерси и шумно вздыхает — по лопаткам едва-едва ударяют косы. 

Она не говорит никому, что после случившегося в школе волосы лезут практически клоками. От того и непривычная невесомость. — Уэнсдей? — психотерапевт мистер Смит говорит монотонно-спокойно, почти убаюкивающе, и Аддамс чудится, что она действительно вот-вот уснет, — Так как ты считаешь, чувствовала ли ты себя когда-нибудь одинокой? Она молчит секунд тридцать, мечется в поисках воспоминаний по черепной коробке и… не находит. Ничего, черт возьми, не находит. И ей даже жаль — возвращаясь домой на вынужденные каникулы, она дала себе слово, что правда попробует терапию. Без угроз человеку напротив и без ядовито-язвительных «я — остров, окруженный стенами и акулами». Потому что Энид заслужила, чтобы ее подруга хотя бы иногда не напоминала труп. Потому что Юджин заслужил, чтобы его первый и единственный друг действительно им был. И потому что ей все еще стыдно перед доктором Кинботт. В конце концов, если бы она тогда не ушла, она бы была жива. И Уэнсдей бы даже не сменила психотерапевта после. Черт. — Я… нет, наверное? — срывается изо рта, и она тут же закусывает губу (мама каждый раз улыбается, видя, что ее эмоциональный диапазон стал чуть более широк чем обычно. Если полторы эмоции до этого можно считать эмоциональным диапазоном. Мистер Смит задумчиво выгибает бровь. Он знает, что она очень старается. Видит, как она еле заметно перебирает костяшки пальцев, будто успокаиваясь: раз-два-три-четыре. 
Мистер Смит вносит заметки в ее дело, и они, — неожиданно для них обоих, — положительные. Через неделю эта темная во всех смыслах девочка вернется в академию Невермор, а он передаст ее дело судье — суд снимет предписание почти полностью, их сессии ограничатся одной встречей в месяц. — Уэнсдей, я вижу, что ты обеспокоена чем-то, поделишься со мной? И Уэнсдей проглатывает немой ком, застывший где-то между трахеей и пищеводом. Как у глупой кошки, все никак не способной выучить, что шерсть собьется внутри и выйдет наружу — мерзко и грязно. — Мне все еще снится та ночь. Там… во сне умирают… многие. Она все еще следит за каждым словом, будто боится подорваться на мине во время вальса. — Кто? Ксавьер. Энид. Юджин. Она закрывает глаза, и под веками вспышками возникают образы — Торп со стрелой в сердце, подскакивающие под дефибриллятором безжизненное тело Юджина и раздавленная хайдом Энид. — Друзья из школы, — она произносит это на выдохе, боясь, что слезы брызнут из глаз. В конце концов, избавиться от установки, что плакать — стыдно, ей за три месяца не удалось. Еще бы. — И ты считаешь себя в этом виноватой? — господи боже, мистер Смит, пошли бы вы к черту со своим спокойным тоном. Конечно, она в этом виновата. Аддамс упекла Ксавьера за решетку просто так. 
Аддамс поставила Энид в ситуацию, где ее чуть не убил монстр. Дважды, вообще-то. 
Аддамс бросила Юджина и ушла на бал. Конечно, она, блять, виновата. Некому больше. Она кивнет еле заметно. Мистер Смит внесет «ПТСР???» в ее дело. — Слушай, Уэнсдей, я понимаю, что ты не хочешь, чтобы я сейчас говорил все привычные для психотерапевта вещи, но, Уэнсдей, все обошлось. Они живы, благодаря тебе. Поверь, я знаю, что такое подобный страх. Сейчас тебе кажется, что он будет с тобой вечно, но это неправда, — мистер Смит и правда хочет помочь, пробивает армированное стекло ее внутреннего мира очень аккуратно и бережно (пусть и иногда нетипично для психотерапевта), — все наладится, я тебе обещаю. Хочешь горячий шоколад? — Да. Психотерапевт пошуршит на кухне, пока Уэнсдей честно попытается понять его слова. Но в голое мелькнет совсем простое — «Херня. Херня, вашу ж мать». Она хочет ему поверить. Хочет так сильно, как и утопающий желает ухватиться за спасательный круг. Но Уэнсдей промахивается и, барахтаясь, идет ко дну. Мистер Смит протянет ей чашку и тихо сядет на кресло напротив. Горячий шоколад обожжет небо, а после пойдет разносить по пищеводу тепло. И это даже приятно. — Слушай, Уэнсдей, я не буду вносить это в дело, но просто ответь мне: почему ты так боишься своих чувств? — мистер Смит выглядит обеспокоенным — Рационализировать проще, — ответит молниеносно после очередного глотка из фарфоровой белой кружки, — в голове стерильно, а чувства внесут беспорядок. — Понимаешь, это не всегда про беспорядок. Может это поможет тебе устроить в голове полную стерильность — без переодически появляющихся там пауков. Подумай об этом в таком ключе, — психотерапевт говорит ласково, и ей в который раз хочется поверить. Она рассказала ему про пауков в голове на их третьей сессии, о том, что они будто появляются внезапно. Бурые отшельники залезают в каждую мысль в голове и затуманивают рассудок, Уэнсдей старается ловить каждого очень аккуратно — их яд может убить, это тебе не выводок тарантулов, которые были у нее в начальной школе. Соседствовать с ними в голове — страшно. И Уэнсдей признает, что чертовски боится. Особенно после прошлого года. Особенно после Крэкстоуна. — Я рад, что нам удалось так много понять за эти месяцы. Удачи тебе в школе. Возьми визитку — если нужно будет поговорить больше назначенного, то пиши в любое время, хорошо? Часы на стене бьют полдень. Она перестала замечать, как быстро проходит час. И это почти победа. — Да, до свидания.

///

Уэнсдей подрывается с кровати, когда за окном уже алеет рассвет — снова кошмар. И это отнюдь не так приятно, как раньше. Там Аддамс держит бездыханное тело Энид, уговаривает ее очнуться и обещает, что будет с ней обниматься при каждом удобном случае. Но Синклер мертва. И это выбивает воздух из легких, немым криком рассеивается во сне, а потом картинка меняется — и вот Уэнсдей Аддамс вытаскивает из сердца Ксавьера Торпа стрелу, умоляя о прощении. А Крэкстоун смеется-смеется-смеется. Барабанные перепонки не выдерживают, и Уэнсдей зажимает уши в попытке не слышать, но смех лишь громче. «Нет!» — громко кричит Аддамс во сне и тут же просыпается. На полу вдвое больше сундуков, чем в ее прошлый отъезд в академию — она, наконец, решила обжиться там. Это должно радовать, наверное, но ей почему-то до зуда под ногтями страшно. Потому что дров там уже наломано — хватит на целый домик где-то в горах. Уэнсдей аккуратно спустит босые ноги с кровати, половица тихо скрипнет. Она спустится со второго этажа особняка, пройдет мимо спальней родителей и брата, тихо хлопнет дверью на кухню, нальет воды и съедет спиной прямо по столешнице со шкафом. Уэнсдей Аддамс боится возвращаться в академию Невермор, подумать только. Она без страха бросалась в практически криминал (и других за собой втягивала), хладнокровно сражалась сначала с хайдом (в голове она называет его исключительно «хайд», ведь от мысли о Тайлере все еще саднит где-то в области ребер), без зазрения совести нарушала все школьные правила и вот теперь — боится возвращаться в школу. Уморительно просто. Лестница скрипнет, Уэнсдей быстро поднимется с кафельной плитки, выплеснет остатки воды в черном стакане и поспешит выйти из кухни — объясняться нет никакого желания. — Уэнсдей? — Мортиша в ночном халате взглянет на дочь обеспокоено, — что-то случилось? — Я просто захотела выпить воды. А еще нам выезжать через три с половиной часа. Мортиша удовлетворительно улыбнется — решит, что дочь взволнована перед возвращением в академию. Мортиша не совсем понимает природу взволнованности дочери, а та не объясняет. Потому что так легче. Им обеим. Через три с половиной часа Уэнсдей Аддамс сядет в машину, игнорируя электрические разряды в теле — спишет на статическое электричество или неудачную шутку дяди Фестера. Отмахнется от мысли, что это страх. В конце концов, до встречи с мистером Смитом еще три недели, а значит оно неважно. Пока можно не думать ни о странных и незнакомых ощущениях под кожей, ни о том, что стерильность ее чувств — это что-то, что мешает. Даже если зерно сомнения и правда появляется в черепной коробке. Это проблемы будущей Уэнсдей. А настоящая Уэнсдей лишь незаметно проглотит страх, проезжая вороты академии. Страх опустится в желудок и продолжит прорастать сорняком. Одним из многих в саду поместья Аддамсов, но тех можно убрать, контролировать, от них можно избавиться. Пускающий корни страх где-то внутри убрать так просто не выйдет — даже если ты делаешь вид, что его нет. И прорастающее зерно сомнения где-то в мозжечке — тоже не лучший подарок к новому учебному году.