Звезданутый на всю голову

— Ванёк, а ты знаешь, что мы с тобой оба козероги? — сидя вразвалочку с ноутбуком в руках на диване, удобно так расположившемся в гостиной их с Брагинским двухэтажного дома, Гилберт Байльшмидт старательно пытался всеми возможными способами мешать русскому прибираться в жилище перед предстоящими праздниками. Стоит ли говорить, что воодушевлённый Иван пытался всеми возможными своими духовными силами припахать и прусса к уборке? По началу пытался, конечно же. А уж после мужчина окончательно смирился с тем, что его самовлюблённый сожитель, ещё не отошедший от празднования Рождества в компании своего брата, совершенно не собирался хоть маломальски помочь. Потому пытливый русский ум Ванечки преподнёс своему владельцу более действенный способ хоть немного воззвать к чужой совести. Игнорировать любые странные действия или слова немца — в теории легкотня, а вот на практике… Великий, очень быстро смекнув, что его персона Брагинским полностью игнорируется, начал откровенно скучать. А терпеть такое отношение к своей персоне Гилберту казалось настоящим преступлением против собственной личности, чести и достоинства, поэтому Байльшмидт придумал свой собственный контрреволюционный план по доведению наглого русского до ручки. Помимо того, что прусс смешил Ваньку, раздражал и смущал некоторыми своими россказнями, он ещё с усилием напрягал все свои ещё не до конца отмершие после сорок седьмого года мозговые извилины, дабы сообразить — что завтра, тридцатого декабря, дарить «Иванушке-дурачку» на день рождения. Дарить самого себя не вариант — лично Гилберт считал такой подарок самым лучшим и приятным (ещё бы, Великий снизойдёт до какого-то там глупого русского!), но Ванечка скорее всего не оценил бы — Брагинскому достаточно и того, что немец каждодневно ебёт ему мозги всеми возможными (и невозможными) способами. Так вот, о подарке. Байльшмидт как-то невзначай вспомнил о существовании знаков зодиака и нашёл в этой теме несколько занятных моментов. Во-первых, прусс любил всякие оккультные и древние штуки. Во-вторых, можно было найти уйму тем и возможностей, дабы подъебать Брагинского, тем самым окончательно отвлекая его от такого нудного и длительного процесса, как генеральная уборка. Ну и в-третьих, Ванька, насколько хорошо Экс-Пруссия помнил, любит всякие «мелкие безделушки со смыслом», так что, в каком-то смысле, уточнение про козерогов было не беспочвенным. — А? Что? Какие козлы? — наконец-то «блудный Иван» откликнулся, незадолго до этого потерявшийся где-то в районе кладовки. Очевидно, что с внешней уборкой их общего с немцем «поместья», мужчина уже справился, а потому решил заняться украшением одной вечно зелёной красавицы, стоящей в зале (Недалеко от дивана, оккупированного немцем, кстати.) в собранном виде с самого раннего утра. Брагинский любил ёлки, а рубить их на Новый Год для того, чтобы те постояли всего недели две в доме ему было жалко. Потому во дворе, в их небольшом палисаднике, хорошо так видневшемся из окна кухни, росла уже довольно большая ель, размашистыми своими ветвями встречавшая каждого гостя «усадьбы» Байльшмидт-Брагинских — и в данный момент это деревце было усеяно различными старыми советскими ёлочными игрушками. А в кладовку, aka чулан со всяким вековым хламом, русский полез за новыми игрушками, но уже для домашней искусственной ёлочки. Гилберт хотел уже было ответить что-то колкое, пока «Империя Зла» шатался где-то по дому, настолько далековато, чтобы в случае чего прусс смог бы увернуться от летящего в его сторону водопроводного краника. Но не тут то было. Наконец, Иван, весь такой домашний, в синем свитере с вышитыми на нём белыми оленями и ёлочками, в своих чёрных штанах «адиках», весь слегка взъерошенный и запыхавшийся появился в поле зрения немца. Очевидным было то, что русский ожидал от него более-менее внятный ответ на свой вопрос. А Гилберт еле сдерживался, стараясь как можно меньше смотреть на Брагинского, отвечая той же монетой, что и Иван парочкой часов ранее. И всё же, даже так, Байльшмидт немного, но залюбовался своим «глупым Ваньком», от того-то язвительный ответ выдавать так скоро не спешил. Если говорить откровенно, Великому очень льстило осознание своего привилегированного положения, особенно во взаимоотношениях с Ваней, в сравнении даже с той же Наташей. Ох, нет, не смейте думать, что Гилберт ревнует Брагинского хоть к кому-то, нет-нет — абсурд, фикция, выбросьте это из своей светлой головы! В чувствах этого «русского болвана» немец не сомневался, ровно, как и в своих собственных — более того, время от времени даже позволял себе говорить вслух эти три самые заветные слова, от которых Ванька чуть ли не таял. Просто сам факт того, что вот такого вот расслабленного, спокойного, совершенно житейского и домашнего Брагинского мог лицезреть 24/7 только он — Гилберт Байльшмидт, Великий идиот, потерявший всё, начиная с территорий и заканчивая государственностью, вызывал у прусса какое-то приятное тёплое покалывание в районе левого лёгкого. И всё же, все эти повседневные нежности и радости не мешали этим двоим воплощениям жутко бесить друг друга долгие-долгие годы, да нет, даже века. Вот уж действительно, от ненависти до любви и от любви до ненависти… — Нет, ну ты, может, и козёл, ещё и глухой к тому же. А я вот — козерог, по знаку этого, ну… Как его, а! Зодиака. — ехидства в голосе немца, в купе с ядом, было предостаточно, даже сверх нормы, будто прусс выполнял пятилетний план по выработке токсичности. Мда-с, Гилберт есть Гилберт, даже в Африке, в Сибири и где бы то ни было в мире. Впрочем, Брагинский, за тридцать два года их отношений, а если брать ещё масштабнее, то за все века их с пруссом знакомства уже привык, потому как был явно не из робкого десятка. Иначе Ваня не прожил бы тысячу лет (с «хвостиком») в нашем жестоком мире, да ещё с такими «коллегами по цеху.», если бы не умел за себя постоять, не только физически, но и словесно. — Эй, а по шее? — слегка хмурясь отвечает мужчина на такой в меру колкий выпад в свой адрес, хотя серьёзно воспринимать хмурого Ваньку нельзя, когда он весь чуть ли не с ног до головы покрыт мишурой и похоже даже слегка запутался. Да и слова русского тоже не стоит воспринимать так прямо и категорично, как они звучат — он бы не стал применять физическое насилие к довольно раздражающему его время от времени немцу, не потому, что не смог бы (О, Россия-то уж определённого смог бы), а потому что не хотел. Ванечка был немного не здоров на голову — это верно (Хотя и прусс, в сущности, тоже не шибко нормален), однако не являлся крайне поехавшим, чтобы серьёзно вредить важным для него людям. Стоит действительно уметь разделять «небольшие ментальные болячки» и крайнюю степень ёбнутости — русского этому, как ни странно, научила мать и сама жизнь. А ещё Брагинский Байльшмидта любил. Действительно сильно. И данный факт всегда изрядно веселил Гилберта, да к тому же развязывает ему руки в плане того, насколько же сильно можно доводить русского иногда. Но даже при всей Ваничкиной терпеливости, отходчивости и некоторой благосклонности к такому временами невыносимому немчуре угроза совершенно случайно напороться на старенький, но довольно увесистый водопроводный краник сохранялась. И Гилберт ни при каких обстоятельствах не забыл бы эту важную «детальку», потому старался всё же сильно не жестить. Прусс отчего-то ухмыляется, вновь огибая взглядом смурного русского, всего в мишуре и очевидно подуставшего за весь этот шумный денёк. А после Экс-Пруссия подходит ближе, помогая Ивану всё же высвободить руки из этих импровизированных праздничных «цепей». — Тогда козлик, глухенький. Лучше звучит? — не собираясь слишком быстро отпускать Брагинского от себя и отстраняться, немец как-то по-хозяйски требовательно притягивает его за талию чуть ближе к себе. — Да иди ты к чёртовой матери, тунеядец… Лучше бы помог мне сегодня хоть в чём-то, всё равно без дела валяешься. — устало вздыхает русский, однако отпихивать от себя немца не спешит, а лишь внимательно смотрит своими аметистовыми очами, встречаясь с ответным оценивающим взглядом алых глаз своего немца. — Верно, валяюсь в полном одиночестве, а ты мог бы быть повнимательнее и составить Великому мне компанию… — непозволительно близко прижимаясь к Ване, молвит прусс, а у Брагинского все рациональные аргументы в пользу неправоты немца будто улетучились — И вообще, я серьёзно — возьми-ка ты перерыв, а потом вместе будем уж поляну к завтрашнему накрывать. — Мхм, ладно, думаю, в твоих словах в кой-то веки есть смысл… — устало выдыхая, всё же соглашается с Байльшмидтом русский, а после спешно добавляет, с какой-то едва уловимой мольбой в голосе — Но сначала помоги мне с ёлкой, в конце-то концов! — Gut-gut, только не ворчи как дед… — охотно идёт на компромисс Гилберт, смазано целуя своего ворчливого и перенапряжённого Ваньку куда-то в шею.

* * * * * *

Нельзя точно сказать, как всё пришло к этому. Ведь изначально Байльшмидт искал на своём «вековом» ноутбуке, повидавшем «и огонь, и воду, и медные трубы» какое-нибудь кинцо, дабы их с Ваней перерыв был чуть увлекательней и разноплановей. А Брагинский как-то ленно устроился на диване, головой расположившись на коленях немца, блаженно прикрывая глаза. Стоит ещё упомянуть и о предприимчивости прусса, который притащил себе с кухни мандаринок и сейчас чистил очередную из них. Ещё бы чуть-чуть и Ваня провалился бы в царство Морфея, но тут неожиданно звонкий голос Экс-Пруссии сорвал такой притягательный план на двухчасовой сон: — Слушай, а я ведь действительно натуральный козерог. — О Господи, ты всё ещё не закончил? — со вздохом вопрошает русский, правой ладонью потирая слегка слипшиеся от лёгкой дремоты глаза. — Да это ж тема, Брагинский, я серьёзно. Вот слушай, «Козероги — практичные и усердные, всегда добиваются поставленных целей.» — нет, ну это точно про меня. Великий, к твоему сведению, тот ещё гений-манипулятор. Да я, в своё время, буквально был «серым кардиналом» в Европе. Эх, вот было же времечко… — мужчина воодушевлённо чеканил слова, ладно складывая из них предложения, в смысл которых Ваня пытался не сильно вдумываться, ведь довольно тяжело мыслить о чём-то настолько бредовом и серьёзном для одного прусса, когда руки этого самого прусса совершенно наглейшим образом гладили Брагинского по волосам. Хотя Иван против-то и не был. Нисколечко не возражал, но поворчать о чём-то отстранённом для вида было делом чести: — А серым ты был от дорожной пыли, потому что постоянно шатался по собственным заставам, муштруя всех, кого не лень и «добивая» тех, кто только-только отошёл от твоих тренировок? — Зато это возымело свой эффект и очень даже положительный! Да и вообще, не третируй меня. — Байльшмидт сначала нахмурился такому пренебрежительному подколу, а после вновь самодовольно ухмыльнулся. — Только этот «положительный эффект» не помешал мне разгромить твою армию во время той Семилетней войнушки, начавшейся из-за очередных «семейных разборок» одного француза и англичанина, верно? — теперь уже русский начинал язвить острее, как бы отыгрываясь на Гилберте, проворачивавшим что-то подобное с самим Брагинским парой часов ранее. Откровенно говоря, подобная манера общения для этих двоих, состоящая из взаимных оскорблений, плавно перетекающих в что-то гораздо более нежное и личное была привычна настолько, как некоторым людям может быть привычно выпивать рано утром не одну, а две большие кружки кофе, дабы окончательно проснуться. Потому сейчас оба воплощения понимали, что их разговор не несёт в себе ничего серьёзного. Можно сказать, что это их общая и довольно своеобразная терапия. И как справедливо в своих мыслях не раз замечал Иван — Гилберту она помогает даже больше, чем ему самому. Но вернёмся к самой сути разговора. Немец, можно сказать, тоже не лыком был шит и яда в его организме различной степени летальности хватало на контраргументы к чужим едким словам сполна: — Пф, так-то оно конечно так, но ты же точно не забыл итог этой «войнушки», а, Ванечка? Непонятно, то ли Брагинскому настолько было лень хмуриться и возмущаться, то ли русский просто не видел в этом надобности. И всё же чем «крыть» он догадался: — Ладно, подъёб засчитан. Хотя тогда тебе просто повезло, что Лизонька Петровна померла. При другом развитии событий, ты же прекрасно понимаешь, я бы не остановился, даже если бы и захотел. Проще говоря — на всё воля случая. — Ксе-се-се, ещё бы мне не знать о твоей кровожадности, niedlich. — слегка взъерошив своей рукой светлые волнистые волосы у Ваньки на макушке, довольно остро подметил прусс, но при том совершенно беззлобно, точно констатируя факт, а после продолжил говорить — А вообще харе к философии всё сводить, смени уже пластинку… О, смотри, опять точно про меня насочиняли прямо, «Характерные черты: прагматичность, стабильность, аналитический ум, холодный расчет, настойчивость и дисциплинированность.» — ни добавить, ни убавить. — И тебе не надоело себя нахваливать? — зевая, пытаясь таким образом прогнать сон, спрашивает Ваня, не без иронии в голосе, конечно же — Того и гляди помрёшь второй раз от излишнего самодовольства, а мне потом думать, где тебя хоронить. Всё же рядом с прошлой могилой как-то не солидно получится. — Не-а, и ещё лет триста не надоест. — победно скалится прусс, улыбаясь — Да и по хорошему счёту, ни в Аду, ни уж тем более в Раю, меня не ждут, так что не переживай за мои несостоявшиеся помпезные похороны. Ты же у меня не настолько маньяк отбитый, чтобы закопать меня заживо или вообще кремировать? — Дурак ты, Гил. Нет, ну действительно дурак. — пускай Брагинский и сам начал такую тему, продолжать её мужчина не горел желанием, в отличие от своего дорогого сожителя, от чего-то слишком воодушевлённого — русскому думалось, что он такой от безделья и переизбытка энергии в организме, то есть именно того, чего сейчас сонному Иванушке самому не доставало. — Зато какой!.. И всё же, о закапывании живьём… — Блять, Гилберт, ну прекрати, не смешно уже. — чуть было не повысив тон своего и без того не тихого голоса, но вовремя осёкшись, выдавил из себя ответ Россия. — Ну не-е-т, Брагинский, я только начал… — вновь ехидно ухмыляясь, продолжил свою словесную пытку русского немец — Опа, а вот наконец что-то про тебя нашёл, «В быту и отношениях Козероги довольно авторитарны, редко меняют мнение, с ними непросто договориться.» Помнишь, когда я пытался тебе объяснить, что половину твоих старых шарфов неплохо было бы выкинуть? Так нет, кое-кто закатил мне истерику, потому что: " — Нет, ну этот я не буду выкидывать, он хороший, в клеточку, а этот нельзя выбросить потому что я купил его в том веке, когда…» — и ушёл пить с сербом. Пешком «ушёл», между прочим… Или я ошибаюсь, ммм? — Ахп… — как-то смущённо и стыдливо осёкся Ваня по началу, а после в его голове будто всплыло одно интересное воспоминание по своему содержанию прямо связанное с его «мучителем», на чьих коленях он сейчас и улёгся, потому мужчина продолжил свой монолог — Знаешь, а ведь тебе это тоже подходит. Или ты уже забыл, как в начале двухтысячных сам прямо от меня потребовал: " — И носу не кажи в такой-то замок в Кёнигсберге, глупый русский, иначе я его тебе откушу!», а? И где-то плюс-минус через месяц, когда ты простудился той весной и не желал совершенно возвращаться домой, постоянно мне названивал и ворчал, что я тебя бросил и ты там вообще никому не нужный помираешь. Может, я тоже сейчас ошибаюсь? Оба мужчин на пару минут излишне серьёзно уставились друг на друга, а после комичность всей этой ситуации неожиданно синхронно пробила их обоих на смех, потихоньку переходящий в откровенный хохот. Первым отошёл от него Иван: — Нет, знаешь, мы с тобой не козероги и даже не козлы. — отдышавшись, глубокомысленно изрёк Брагинский, с очень важным видом. — А кто? — тоже наконец отвязавшись от собственного навязчивого смеха спросил Байльшмидт с интересом. — Бараны. Потому что в какой-то степени одинаково упёртые. — резонно отвечает русский. — Ладно, бараны так бараны. Но я всё ещё Великий! — самолюбие немца даже в уязвлённом состоянии способно творить чудеса и подкидывать своему хозяину очень…вычурные высказывания, вот, как сейчас, к примеру. — Ага, Великий, среди всех остальных баранов. — как-то неожиданно тепло улыбается Иван, всё ещё лёжа у Гилберта на коленях, русский осторожно касается своей ладонью щеки немца, тем самым полностью обращая его внимание на себя. — Ксе, да иди ты… — небольшой румянец едва заметен на белых, как первый снег, щеках прусса, но Брагинский никогда не жаловался на плохое зрение, потому и смог его увидеть — Всё равно необычно же звучит! — Действительно.

* * * * * *

— Слушай, Ванёк, а может ты всё же близнецы? А то на козерога вообще не смахиваешь. — пытался разбавить повисшую на кухне тишину Байльшмидт, продолжая развивать недавнюю тему их разговора про всяких там звёздных духов, попутно всё же помогая Ивану с чисткой некоторых ингредиентов для салатов, предназначенных на два дня вперёд. — Вот и хорошо, что меня с козлом сравнивать не выходит. А тебе, кстати, очень даже подходит, хороший мой. — вновь натягивая привычную ему улыбочку наивного идиота, которую он обычно использовал для каких либо официальных встреч с другими воплощениями, ответно колко огрызается Брагинский. — Ой, да… Да пошёл ты! — притворно раздражённо шикает Гилберт, хотя притворно ли? Самовлюблённого Байльшмидта временами действительно легко вывести из себя, главное просто знать, на что давить. И русский, за столько-то веков их знакомства, уже знал все слабые точки в самолюбии прусса и время от времени умело пользовался этими знаниями. Вот, как сейчас, например. — Я-то пойду, хоть к чёрту на рога, без разницы. — стараясь сдержать рвущийся смешок, отвечает Иван, а после делает ёмкое замечание немцу, вновь отпуская колкость под конец своей речи — Вот ты, Гил, лучше меньше картошки срезай вместе с кожурой, а то на оливье вообще ничего не останется. Или ты так ненавязчиво намекаешь, что Великие не могут сделать даже что-то настолько элементарное, как чистка картошки? Вот теперь Экс-Пруссия точно вспылил, в возмущении вставая из-за стола, принимая позу, которую кроме как «руки в боки» назвать по-иному не представляется возможным. В одной руке у Байльшмидта многострадальная картофелина, а в другой небольшой ножик. Наконец, Гилберт звонко восклицает: — Дурак, как ты смеешь во мне сомневаться? И вот тебе-то я посвятил лучшие годы своей жизни! — Не драматизируй, я тебя прошу. — устало потирая переносицу русский вздыхает, а после осторожно, даже как-то трепетно касается своей ладонью руки немца, стараясь хоть как-то успокоить этого буйного самодура. И это работает, на удивление. Белёсые брови прусса вновь принимают исходное положение, Гилберт перестаёт хмуриться и усаживается обратно за стол. Вздыхает и перед тем, как вновь приняться за чистку картошки, осторожно прогибается над столом так, чтобы иметь возможность достать до Ваньки и как-то смазано, совершенно мимолётно целует русского в щёку, а после возвращается к своему прежнему занятию, напоследок отвечая: — Эх, ладно, так уж и быть, пожалею твои нервы, но только потому, что ты завтра именинник, Брагинский. Und auch, weil ich dich liebe, Idiot. — Weißt du, wenn ich dir nicht vertrauen würde, würde ich denken, dass du jetzt nicht aufrichtig bist.— в своей речи Брагинскому нравилось иногда переходить на немецкий, особенно, когда он говорил с Гилбертом, потому как мужчина не только любил бесить прусса, но и смущать — Я тебя тоже люблю, хотя время от времени ты тот ещё…звезданутый козерог. На всю голову звезданутый, между прочим. Вопреки очередному ожидаемому бурному возмущению, ответ Байльшмидта, как-то задумчиво улыбнувшегося, не без нотки ехидства, конечно же, заставил задуматься уже самого Ваню: — Но тебя же всё устраивает, верно? — Абсолютно. — Иван только и смог, что выдавить из себя усталую, но искреннюю полуулыбку в ответ своему личному оккупанту, а у этого самого оккупанта сердце забарабанило в груди так сильно, что казалось вот-вот вырвется на волю. Мда-с, какие-то причуды с внутренними органами — это прям общая черта, что у Байльшмидта, что у Брагинского. В ответ ему послышался какой-то странный русско-немецкий бубнёж о том, что: «Это был риторический вопрос, глупый русский. Ещё бы тебя что-то не устраивало. Я Велик и хорош во всём, между прочим!» — подобное не могло не вызвать у России весёлый хохот.