Меркурий

Когда вы обнимаетесь у меня на глазах, Я никак не могу решить, на чьем месте хотела бы оказаться. Лия Абеляр

      Эл красивая. Она нравится Майку куда сильнее вот такой — с короткими волосами, потому что это более знакомое и напоминает о временах, когда она так сильно в нем нуждалась. Теперь-то их отношения наверняка загублены ими обоими, но и для Майка, и для Эл есть что-то, что сейчас кажется куда более важным и достойным внимания.       На самом деле кто-то. Уилл.       Возвращение в Хоукинс накладывает на него слишком красноречивый отпечаток изнанки — он словно ее дитя, резко мрачный, сразу закрытый и отстраненный. Майк и Эл не сговариваются в этом — Уилл слишком важен им обоим. Они тандемом почти терзают его своим вниманием, никогда не концентрируясь друг на друге.       Венера и Меркурий. Самые близкие из тех, кто вращается вокруг Солнца.       Это что-то вроде дежурства. Эл почти бесцеремонно вторгается в личное пространство Уилла — раньше у них не было такой тактильной близости. Они постоянно держатся за руки, в порядке вещей моменты, когда Эл усаживается на спинку дивана, а Уилл — на сам диван, и она разминает его вечно напряженные плечи. Так трепетно и так интимно.       Майк чувствует себя третьим лишним, наблюдая за этим, и это новое, незнакомое чувство. Не ревность, конечно, нет. Эти двое — брат и сестра, их теплота не хранит в себе ни намека на романтику. Вот только между собой эти двое кажутся ближе, чем он сам с любым из них. Это ранит.       Первый залп — Уилл кладет голову Эл на колени, прикрывает глаза, пытаясь тем самым унять головную боль — стрела вонзается в кисть правой руки. Ею бы Майк хотел перебирать волосы на его голове, но для него тут нет места.       Второй залп — Уилл целует Эл в лоб, чуть наклоняясь, потому что он теперь выше, и она улыбается ему, благодарная за такую ласку — стрела по касательной царапает губы Майка, потому что ими он должен касаться лица Эл, а не кто-то другой.       Третий залп — их объятья — Майк теперь как решето, под градом стрел невозможно считать свои ранения. У него нет щита с алым сердцем по центру, чтобы спрятаться за ним, поэтому приходится терпеть, сжимая зубы, чувствуя каждый острый клинок всем собой, не успевая обрабатывать раны.       Стараться давать не меньше. Обоим. Игнорировать мысль, что распыляясь, не додает тепла ни одному из них.       Наедине с каждым из них по-разному.       С Эл неловко — его признание висит между ними странной преградой, хотя должно бы быть наоборот. Она почти не смотрит ему в глаза, не дается в руки, утекает сквозь пальцы, и Майка преследует стойкое чувство потери даже когда она сидит совсем рядом, когда их плечи соприкасаются. Он все еще любуется ею, но уже почти не помнит цвета ее глаз — так редко видит их. Его не избегают в полном смысле этого слова, просто нет той близости, что сейчас, на пороге войны, жизненно необходима.       С Уиллом все легче, потому что привычней и естественней, но и сложнее — потому что Майк не знает как и чем помочь, а тех крох и крупиц, что он может сделать — недостаточно. Они много разговаривают, Уилл делится всеми переживаниями, и это уже предел мечтаний. Только с Эл он более открыт все равно, позволяет больше касаний и доверяет будто бы тоже больше. Тянущегося всем своим существом Майка, он словно шлепает по рукам своей усталой извиняющейся улыбкой. Поддерживает тоже, слушает внимательно, всегда нараспашку для него одного в минуты откровенности. Никто и никогда не умел слушать так, как Уилл: словно он, Майк, сосредоточение всего сущего, пока слова льются.       Вот только в нынешней реальности этого перестает быть достаточно, хочется больше. Куда больше — Майк не может объяснить даже себе.       Втроем они, сидящие на диване в отремонтированной хижине, кажутся одним шестиногим и шестируким организмом. Столько странных ассоциаций приходит Майку: от самой простой, что они с Эл, как родители, оберегают своего ребенка, ни на шаг не отпуская его от себя, до более жуткой — их руки как изнаночные лозы обвивают Уилла, не давая тому провалиться.       Эл справа, Майк слева. Неизменный расклад.       Джойс не пытается Майка отправить домой — знает по опыту, что бесполезно, когда дело касается ее сына.       Отпустить Уилла — безумие, но в хижине слишком тесно, чтобы ночевать там постоянно. Вопрос с жильем остается открытым, но пожить у Уилеров готов только Джонатан, потому что Уилл не соглашается перебираться без Эл. Только сам Майк не может без Уилла, оттого и мнется перед его матерью, то ли пытаясь уговорить повлиять на сына, то ли просто с немым вопросом о том, куда ему лечь со своим спальником.       Устраиваются странно — как, черт возьми, все сейчас — Эл в своей постели, а Уилл и Майк на полу. Под покровом ночи забраться к Эл под бок — естественно, она отвечает на его объятья куда охотнее, чем днем, пахнет совсем по-родному, позволяет целовать себя в щеки, лоб и висок, даже тянется за этими легкими касаниями, но губы старательно отворачивает.       Майк мог бы продержать ее в объятьях всю ночь, но как только ее дыхание выравнивается, он всегда возвращается на пол.       Уилл спит беспокойно — не кричит, не мечется, лишь дышит тяжело, как после бега. Сердцу достаточно и этого, чтобы болезненно сжаться. Спальники мешают обнять так, как того хочется — крепко и надежно, поэтому он лишь берет чужую ладонь в руку и укладывается на нее щекой. Иногда, поддаваясь почти непростительным порывам, Майк, прежде чем улечься, целует невесомо бледные костяшки. Он бы сделал то же, даже если бы знал, что Эл не спит и смотрит на них.       Он не хочет думать и анализировать, он не собирается ни о чем спрашивать себя, он не будет выбирать. Как можно?       Он не мечется между. Майк как адепт им же провозглашенных святых: младшие Байерсы — его персональная религия.       Ночные ритуалы — с объятиями Эл и руками Уилла — его поклоненческий обряд перед двумя великомучениками. Он облачился бы в рясу, если бы это как-то помогло ему доказать свою верность. Но можно ли быть верным сразу обоим?       Видеть их объятья — губительно.       Он-то не святой, ему до них не возвыситься.       Пусть он и мог бы быть соседствующим с ними небесным телом, это не поспособствует его близости, — с орбиты не сойти, остается лишь коротать свой бесконечный век, наблюдая, как Солнце греет Венеру лучами, смертоносно опаляя Меркурий, выжигая атомы гелия, натрия, кислорода, калия и аргона, оставляя Майка задыхаться без атмосферы, болтаться в невесомости без гравитации.       Можно было бы вечно стоять в стороне, наблюдая за этой братско-сестринской статичной нежностью, но желание прильнуть, сцепить за спиной руки, прижаться и прижать к себе, вдохнуть и застыть так в вечности сильнее него. Но с кем из них?       Обоих одновременно так не обнимешь.       У Уилла всегда мягкий, но невыносимо усталый взгляд. Он откликается на любое касание слишком живо и ярко, тянется за рукой, пока не задумается и сам себя не остановит.       Эл наоборот готова оттолкнуть его всякий раз, когда он делает шаг навстречу, но сама иной раз укладывает голову ему на плечо или запускает пальцы в волосы — за такие моменты Майк мог бы отдать почти все на свете. Кроме Уилла, что всегда отводит глаза и губу закусывает, когда видит его и Эл вместе вот так.       Сущая глупость — самое естественное желание — притянуть его ко второму боку, переплести пальцы, но ничего не говорить. Просто помешанный в окружении своих святых — чем не сюжет для поучительной иконы.       Не сотвори себе кумира. Особенно двух. Особенно таких ласково преданных друг другу.       Возможно, так правильнее — вместе они сильнее, чем поодиночке. Возможно, ему не нужно выбирать между ними, такими разными, но невыносимо любимыми.       Это — идеальный расклад, только душу все равно каждый раз сводит, когда эти двое обнимаются, словно ему так вопиюще несправедливо можно быть с обоими сразу, но им непростительно покидать его даже друг для друга.