Меркурий

      То, как незаметно все кругом меняется, напоминает Майку волчок — он, вроде, крутится, крутится, крутится, но с каждым новым кругом искажается его траектория не заметно глазу.       Что же случится, когда он совсем остановится? Ему-то уже почти привычно это странное движение между ним, Эл и Уиллом, похожее на хаотичный танец.       Налет инея на внутренностях колет и жжет холодом, каждый раз, когда Майк видит их объятья уже почти по привычке. Он пытается игнорировать это, несмотря на то, что почти ждет кружево пара из собственного рта при любом разговоре — такой холод съедает его внутри. Весь Майк неправильный: даже ревность — которую он так и мысленно никогда не назовет — для всех огнем выжигающая, для него — персонально — холодом.       Пальцы у него всегда стылые — словно он опять не смог дождаться, когда нагреется вода и помыл посуду ледяной. Часто — так оно и есть.       Мысль крадется аккуратно, но сразу же удушающе: вдруг он придумал это сугубо платоническое между Эл и Уиллом? Вдруг в те ночи, когда ему приходится ночевать дома — это Уилл ложится к Эл в постель, обнимает, скользя не по плечам и лопаткам, как при нем, а сцепляя руки на талии и ниже, ниже, туда, где сам Майк едва ли ее касался. Не потому ли Эл всегда отворачивает губы, а Уилл смотрит на него со снисходительной терпкой горечью?       Картинка яркая и сочная — их губы приоткрыты так, что видно сплетенные языки, их руки не знают скромности и стеснения, они долго жили в одном доме и многому вместе научились…       Перед глазами жгучая пелена, но Майк понимает, что зашел в своих подозрениях слишком далеко. Это же Уилл и Эл. Как он мог такое про них подумать?       Впрочем, раз уж картинки все равно пришли к нему томительным вихрем, так просто представить себя на месте Уилла. Или — Майк соврал бы об этом хоть под присягой, хоть на исповеди — на месте Эл. А если и вовсе третьим, утянутым в трясину переплетения любимых рук. Слишком смело, слишком горячо и слишком прекрасно. Не чета его реальности, где и кого-то одного из них ему едва позволено коснуться больше, чем стылой ладонью о ладонь.       Майк торопливый и суетливый. Он никак не может замереть хоть на минуту.       Уилл очень цепко следит за каждым его шагом, Майк чувствует его между лопатками и — к странному — в нем греется. Эл так на него не смотрит.       Часть неба заволокла расцветшая багряным буря, воздух разряжен и пах бы озоном, если бы не густой изнаночный смрад, к которому так просто оказалось принюхаться.       Случаются ясные ночи. Город почти мертв под покровом тьмы, никаких огней, комендантский час — самое время взять в каждую свою стылую ладонью по руке и вытянуть под яркое звездное небо.       Это хорошая передышка, пусть она не способна помочь ни одному из них: никак не спасет Уилла от дыхания изнанки на затылке, не спасет Эл от чувства вины за то, что она оказалась недостаточно сильной. Уж точно не спасет Майка от самого себя и от них двоих.       Уилл усталый. На лице тень плохого сна и нестерпимого бессилия. Иной раз глянешь в глаза — старик, а не подросток. Майк все чаще укладываясь щекой на его ладонь, губами прижимается к запястью и засыпает, считывая пульс. Знает ли Уилл? Оскорбится ли?       Эл бодрится. Улыбается сквозь слезы, что то и дело брызжут — резкие, непрошенные. Камушек в озеро с тихим «плюх» — новости о жертвах и неудачах. Раньше ей всегда удавалась побеждать, но враг сильнее. Майк ходит за ней попятам, уже не пытается быть близко физически. Она даже в постель свою перед сном больше не пускает. Их максимум теперь — сцепленные ладони, когда ее безвольной древесной веткой плакучей ивы свисает с кровати, а Майк, как низшее существо, паразит, цепляется за нее. Как гриб чага, чтобы врасти глубоко, подпитываться от нее через поцелуи, через иллюзию собственной нужности.       Только, кажется, он как жук-короед, только ее разрушает.       Он понимает, но не может иначе. Он нуждается в ней сильнее, чем она в нем, но в этом страшно признаться.       А вот и самое очередное па их хаотичного танца — Уилл идет за Майком, а Майк — за Эл. Измени хоть один из них эти привычные движения, во что бы превратился их горько-соленый вальс?       Майк оставил бы их обоих в покое, но он слаб. Ему так нужно все, что эти двое могут ему дать: даже если это корка наледи внутри. От них обоих он примет все, что угодно. Особенно, когда Уилл даже за ничтожный пустяк, вроде приготовленного какао, улыбается, как раньше. Пара таких улыбок — и от зимы внутри и следа не останется.       Но Уилл, чтобы улыбаться, превозмогает. Майк не может требовать от него собственное спасение.       Смотреть на звезды в одну ясную и тихую ночь он зовет их двоих. Потому что, правда, в Уилле нуждается тоже, а Уилл — в нем, пусть и старается не быть слишком навязчивым.       — У вас в Леноре была астрономия? — спрашивает он скрипуче.       Они так редко говорят теперь, что звук собственной речи кажется инородным. Майк просто надеется, что ни Эл, ни Уиллу эти звуки не добавят головной боли.       Ему никто не отвечает, но Уилл чуть качает головой. Хорошо, ведь теперь Майк может не бояться ошибиться или интерпретировать звездную россыпь так, как ему нужно. Он даже доволен своим планом.       Рассказывает про созвездия он, в основном, Эл. С Уиллом они в детстве вместе листали энциклопедии про космос и звезды, для него он вряд ли скажет что-то новое, но то, что он тоже здесь и руку не отпускает, словно уверенности добавляет, что ли.       Майк помнит не так много созвездий, он не готовился, идея с этой вылазкой на крышу хижины пришла ему спонтанно, но то, что раньше он интересовался ночным небом играет ему на руку. Он показывает Большую и Малую медведицу, радуется, когда находит Цефей так, что слышит улыбку Уилла. Хорошо, что они тут втроем.       — А во-о-он там, видишь? Это Кассиопея. Если соединить все звезды у медведиц, то получится ковш, а у Кассиопеи — М. В детстве я думал, что это мои кусочек неба, раз уж там первая буква моего имени.       Эл тоже улыбается, и Майк почти счастлив. Эти двое забыли о тревогах хоть на миг с ним рядом, и он — виновник. Разве можно желать большего?       Они с Эл не расстались, а значит, он может считать ее своей девушкой, пусть все сейчас и странно-кисло. Майку хочется добавить в эту ночную романтику немного нового сокровенного смысла.       — Знаешь, — наклоняется он к Эл чуть ближе, — если чуть-чуть прищурится, если чуть-чуть повернуть голову, то можно представить, что это не только М, но и Е.       Ладонь в его левой руке слабеет, но Майк не успевает среагировать, потому что руку из правой попросту вырывают, и Эл, игнорируя опасность покатой крыши, резко садится и отстраняется.       — Майк, ты такой дурак! — зло, даже грозно.       Это точно не шутка, не баловство, она правда рассержена, но ему не удается нащупать причину. Уилл ладонь не отнимает, но и не держит — в захвате Майка она покоится безвольно, словно принимая смиренно судьбу пленницы.       Эл вглядывается в его лицо, ее брови нахмурены и выглядит она так, словно в шаге от того, чтобы вытянуть руку и сделать что-то… с ним. Хорошо, что ее выбор все же падает на слова, но, примени она силу, возможно, было бы не так больно, как от сказанного.       — Как ни щурься, как не вертись, из М не получится Е. А ты просто слепой, Майк! Посмотри, — она тычет пальцем в небесную сияющую гладь, — это же W! М и W. Как одно целое, но под разным углом.       А у Майка по спине мурашки, потому что ему кажется — он знает, он уверен — Эл говорит не о Кассиопеи. Догадка подтверждается, когда он смотрит на Уилла — глаза вниз, словно облупленный шифер интереснее и небосвода, и финального поклона одной из танцующих.       — Но как же ты? — вырывается у него.       — Так вон же она, — подает голос Уилл. Он и раньше был немногословен, а теперь из него и слова не вытянешь, поэтому его речь для Майка — музыка, без преувеличений. — Полярная звезда. Самая яркая. Всегда указывает заблудившимся путь.       Эл расцветает от его слов, и Майк чувствует знакомый иней внутри. Он никак не может попасть туда, куда целится — промахивается раз за разом. С ними обоими.       А они всегда все понимают. И правда святые — оба.       Он чувствует теплую ладонь Уилла в своей, его робкое поглаживание большим пальцем заставляет услышать хруст наледи внутри. Плечо Эл тоже рядом, тоже теплое, но Майку еще предстоит примириться, что это больше не ладонь.       Ему со многим предстоит примириться.