Астери

      Аид       Я бы хотел запечатлеть этот момент. Он такой прекрасный в своей откровенности. Я часто вижу раздевающихся и голых парней, но у Мира это как-то иначе. Словно этим движением он вырвал тормозной шланг из машины или запустил ракету безумия.       Будь я более творческой личностью, рухнул бы перед ним на колени и попытался сделать набросок с натуры. Но я слишком приземлен, поэтому во мне вспыхивает дикое желание, которое и так следует за мной по пятам, когда он рядом, что уж говорить о сейчас.       Пока ещё могу держать себя в руках, выкладываю все из карманов, потому что когда подойду к нему, уже будет пофиг что там с чем, пока буду спешно выдираться из душных тряпок.       Пальцы подрагивают от острого приступа желания. Меня тянет к нему, магнитит, манит. Так хочу дотронуться до него, что даже больно.       Надо будет сказать Лёхе спасибо. Он вынес мне мозг своими ЦУ, что смазку и защиту нужно носить с собой всегда и всюду. На всякий случай. А я ещё не верил, что такой момент настанет.       Наконец все карманное барахло покоится на тумбочке, а я делаю шаг к Мирославу. От его пронзительного взгляда хочется стонать в голос. Он знает, как влияет на меня?       Этот шаг не только приближает меня к желаемому, но и отрезает все пути назад, туда, где холодно и одиноко.       Я совсем рядом. Дико хочется притянуть его и целовать до боли в губах, до головокружения, но вместо этого стягиваю толстовку вместе с футболкой и принимаюсь за джинсы. Мирослав смотрит на меня, приподняв бровь, не понимает, почему я еще не налетел на него, а я и сам не понимаю. Просто хочу растянуть это мгновение, когда волнение и желание в одной сцепке.       Не знаю было ли у него с парнем, он так уверенно вещал о своей традиционной ориентации, что вряд ли.       Только после того, как и я полностью раздет, дотрагиваюсь до его щеки, смотря в глаза. Пытаюсь найти признаки того, что он передумал. Не найдя, медленно наклоняюсь и легонько, почти невесомо, целую, изучая его губы, как в первый раз. Углубляю поцелуй, но не перевожу в страстный, хотя внутри все клокочет от дикого желания. Хочу показать ему какой он совершенный и какой трепет вызывает к себе. Он охренительно сильно мне нравится. Это так окрыляет, что могу в этом признаться без малейших угрызений совести.       Его пальцы забираются мне в волосы. Он так близко, что тепло его тела обжигает, но так далеко, что мне этого мало. Когда я обхватываю его талию и вжимаю в себя, из наших тел чуть не искры высекает. Это толкает за грань безумия, но я еще пытаюсь бороться с помешательством.       Изучаю на ощупь его тело. Это кажется сном. Когда мечтаешь о чем-то и наконец получаешь, это ощущается абсолютно нереальным, практически фантастическим.       Веду его ближе к кровати и, оторвавшись от обалденных губ, помогаю ему лечь. Укладываюсь рядом и прохожусь ладонью по его груди, задевая соски.       Не выдержав, снова целую и перелезаю на него, упираясь на колени, между его ног. Дурею от того, что нас ждет впереди.       Перехожу к изучению его шеи, плеч и груди, добираюсь до горошины соска, облизываю и прикусываю. Смотрю на него, но его глаза полуприкрыты и невозможно увидеть молнии. Пересчитываю поцелуями ребра, щекочу пупок и кружу по животу, который подрагивает от моего дыхания. Прикусываю тазобедренную косточку, когда Мирослав меня отвлекает.       — Аид…       Смотрю на него, отрываясь от его тела. Передумал?       — Ты первый. Мужчина. Парень.       Внутри от таких слов все трепещет, и сердце готово выпрыгнуть из груди. Я догадывался, но есть в этом что-то такое, что привносит капельку кайфа. И это, определенно, приземляет, страшно сделать что-нибудь не то.       В благодарность за предупреждение целую выступающую косточку и облизываю низ живота, согревая кожу потяжелевшим дыханием. Мирослав еле слышно выдыхает и втягивает живот, сжимая пальцами покрывало.       Беру в руку его член и провожу по нему языком, сразу погружая головку в рот. Мирослав ахает, широко распахивая глаза, и дергает бедрами. Нравится? Мне тоже.       Опускаюсь ниже, насаживаясь ртом насколько могу, и, помогая себе рукой, начинаю двигаться, поймав синхронность.       Из-за того, что я потерял мозг, когда халат упал на пол, я не подумал, и теперь приходится оторваться от своего занятия и, приподнявшись, забрать с тумбочки нужное. Бросив защиту на кровать, выдавливаю смазку на пальцы и грею ее, рассматривая возбужденного парня. Волосы растрепались, а щеки порозовели, он так и манит к себе.       Смотрю в его изучающие глаза и понимаю одну простую истину. Я не думал, что когда-нибудь почувствую это вновь.       — С’агапо, — мягко сообщаю ему, хоть он и не понимает. Может, я и не хочу, чтобы он знал. Пока что.       Возвращаю губы туда, где им самое место, а пальцем начинаю ласкать вход, давая Миру возможность передумать, пока все не зашло дальше. Он вздрагивает, но не отстраняется и расслабляется, и только после этого я проникаю в него. Пытаюсь отвлекать на то, что происходит спереди — активно двигаю головой, стараясь проводить языком по стволу и под головкой. Когда палец начинает скользить более свободно, добавляю второй и чувствую, как Мирослав замирает. Пугаюсь этого и спешу исправить ситуацию. Не хочу, чтобы ему было неприятно. Сгибаю пальцы и ищу. О том, что искомое найдено, мне говорят сразу несколько вещей: Мирослав шумно-звеняще выдыхает и толкается бедрами. Чарующий мой, тебе обязательно понравится, я все для этого сделаю.       Подготовка забирает очень много времени, но я наслаждаюсь этим. Мир плавится в моих руках, а я как ненормальный хочу продлить это. Но когда в нем уже свободно скользят три пальца, я отстраняюсь, и слышу тихий недовольный выдох.       Нацепив презик, смазываю его и, повернув парня набок, ложусь позади, опираясь на локоть. Страшно сорваться, а так он сможет отстраниться, если захочет. Покрываю поцелуями плечо, шею и щеку. Кожа такая нежная, что хочется ластиться, гладиться как кот, выпрашивающий вкусняшку.       Подставляю член ко входу и вижу, как Мирослав закрывает глаза. Толкаюсь, и он запрокидывает голову, вцепляясь в мою руку на его бедре, но не отодвигается и не просит остановиться, поэтому, выждав немного, захожу глубже. Завораживающе тесно, головокружительно горячо.       Когда я полностью в нем, борюсь с тяжелым, участившимися дыханием и целую его плечо.       Начинаю медленно двигаться, и Мирослав перекладывает мою руку себе на живот, который я тут же начинаю поглаживать, спускаясь ниже и перемещая ласку на его член.       — Не надо… — вдруг шепчет Мирослав, плотнее прижавшись ко мне спиной, и я останавливаю вообще все движения. — Просто обними.       Облегченно выдыхаю и обвиваю рукой под ребрами, вторую просовывая под его голову и тоже обнимая, но за плечи. Теперь, без опоры, я тоже лежу, зато обалденно близко к нему, мы как одно целое. Опять начинаю двигаться, вдыхая запах его волос, целую шею. Наконец-то ты мой.

***

      Мирослав       Вначале меня сковал страх. Я и сам такого от себя не ожидал, но Аид так много времени уделил прелюдии и подготовке, что как-то ловко и незаметно спугнул мой испуг.       Хотя, если честно, и сам не знаю, чего конкретно стремался. Точно не боли. Её я не боюсь, а идея попробовать с парнем давно мелькала в голове. Скорее, меня пугала возможность того, что мне, наоборот, понравится.       Если все выйдет плохо или никак, я смогу избавиться от Проклятья, вернуться в привычное русло жизни, а Аид, получив то, чего добивался, избавит меня от своего присутствия.       А если нет?       Я как мазохист иду в никуда, зная, что ничем хорошим это не кончится, но все равно иду, причем сам делаю решительные шаги.       Проклятье кружит голову. Вдыхаю его мужской, крышесносный аромат, пытаясь уловить из чего он состоит. Первое, что приходит на ум — морской прибой, такой, который бывает лишь к середине зимы: чистый, свежий, морозный. Кедр. Ваниль. Мускус. Божественно.       Его руки нежны и одновременно напористы, ласка граничащая с наглостью, уверенность в своих действиях переплетается с щемящей аккуратностью… Мне так странно получать, а не давать. Я как-то привык, что в сексе занимаю активную позицию. Первым целую, первым делаю шаг навстречу, четко знаю чего хочу и как.       С ним все не так. С ним с самого начала все было не так.       Закрываю глаза, пытаясь отпустить себя, погрузиться в эти потрясающие ощущения. Чувствую его жар, его безграничное желание, растекаюсь от этих невероятных ласк. Когда его язык проходит по моему члену, я окончательно теряюсь, и нет больше прошлого и будущего. Есть только здесь и сейчас.       От пальцев мне не больно. Необычно — да. Возможно, чуточку некомфортно. А потом по телу разрядом проходит удовольствие, резкое, всепоглощающее, затмевающее все незначительные неудобства. Мое тело лучше меня знает, что ему надо, тянется к Проклятью, жаждет получить больше, сильнее. Не замечаю, как мои пальцы непроизвольно сжимают покрывало, пока не приходится убрать руки и перевернуться.       Боль все-таки приходит. Не такая сильная, как думал, или, может, ее просто перебивает его жар. Мне нужно больше тебя! Хочу ощущать тебя везде, хочу согреться о тебя, мне так этого не хватало!       Я думал, смогу прожить без этого, что нет никакой необходимости в тепле чужого тела, что справлюсь со всем один, что одному проще. Но мои щиты и стены взрываются, рушатся под его нежностью и, падая, сносят выстроенные преграды.       Самообман закончен. Как мне теперь жить дальше, зная о себе все?       Он движется во мне медленно, не понимая моих чувств сейчас, пытается доставить больше удовольствия, но оно мне не нужно. Его и так больше, чем требовалось.       Просто держи меня. Дай понять, что я не один. Вжимаюсь в него сильнее, хочу, чтобы он полностью поглотил меня, закрыл с головой, заменил собой им же разрушенные щиты.       Никогда ещё я не ощущал себя таким хрупким, как с тобой. И мне страшно от этого.       Аид слышит меня, обнимает, закутав в кольцо рук, и я расслабляюсь.       Бесконечные поцелуи сменяются более резкими движениями. Боль давно прошла, не осталось и тени, лишь удовольствие и граничащая с сумасшествием сладость его прикосновений.       Я бы прожил так всю вечность, но тело опять действует по-своему. Удовольствие накатывает волнами, каждая все больше и выше, и, когда цунами совсем близко, я оборачиваюсь и встречаюсь с глазами полными обожания.       Проклятье чувствует, что мне сейчас надо, и атакует, забрав в плен мои саднящие от поцелуев губы.       Изливаюсь с приглушенным стоном. Аид ловит его, ни на миг не отрываясь от меня, сжимая до головокружения, притягивая так сильно, будто хочет, чтобы наши тела слились, прошли сквозь друг друга, становясь единым целым.       Пара толчков, и он тоже испускает протяжный стон. В котором чудится непонятное мне:       — Му фос.       Чувствую, как он содрогается, и мое тело (или душу?) наполняет нереальной яркости свет, и я вдруг понимаю, что никогда ещё не был так счастлив, как в этот миг.       Мы лежим так ещё немного, наслаждаясь близостью друг друга. Надо бы что-то сказать, но мысли разбрелись, в голове впервые за столько времени пусто и хорошо и хочется продлить это.       — Му пантотинэ, — тихо говорит Аид, целует меня в плечо и, отстранившись, встаёт.       Ежусь от вернувшейся прохлады. Вот и все?       — Ты в курсе, что я не знаю греческого? — спрашиваю, переворачиваясь на живот и расслабленно потягиваюсь. Надо встать и скинуть испачканное покрывало, но слишком лениво.       — Догадывался, но в наше время необязательно что-то знать, есть интернет.       — Предлагаешь в процессе ещё и гуглить? Или перед встречей включать переводчик?       — Нет, потом посмотришь.       — А ты не предлагаешь лёгких путей, да?       Аид тянет из-под меня покрывало, и мне с сожалением приходится перекатиться, чтобы не испачкаться.       — Зато узнаем, интересно тебе или не очень.       Интересно, но не настолько, чтобы сейчас что-то гуглить. С языками у меня отношения дружеские, но к греческому как-то никогда не тянуло.       Пока я изображаю пережравшего сметаны Плюшу, Аид вытаскивает из-под меня еще и одеяло, после чего ложится рядом, накрыв нас обоих. Жмусь к нему, возвращая себе ушедшее было тепло, а меня уже обвивают сильные руки, притягивая совсем близко, и Аид говорит, тихо совсем, на ухо:       — Сладких снов. И то, что было — великолепно. Ты совершенный, Мирослав.       — Ты тоже ниче такой, — хмыкаю, устраиваясь поудобнее.       Сон приходит раньше, чем я успеваю закрыть глаза.

***

      Просыпаюсь от будильника, нежно прижимая к себе Плюшу. Наглый кот развалился на полкровати, упершись мне лапой в лицо, и, зараза, даже не шелохнулся, когда я попытался подняться.       Аида уже нет.       Если бы не сваленное в угол покрывало и не потрясающий запах от постельного, я бы мог предположить, что все случившееся мне приснилось. Но нет. Вся комната пропахла морем и кедром, да и, присев, я явственно почувствовал, что с Аидом мы не в «Морской бой» играли. Не больно, но некомфортно.       Вздохнув, тискаю с минуту Плюшу, накидываю халат и, отнеся плед в ванную, иду разогревать ужин.       В мыслях каша из бабочек. Местами горелая и запутанная.       Правильно ли я поступил? Несомненно, мне было хорошо. Безумно хорошо. Но избавиться от Проклятья не вышло — единожды вкусив запретное яблоко, я с лихвой прочувствовал все то, чего ранее был лишён. А зная каково это, отказаться ещё сложнее.       Мало. Мне чертовски мало. И я до одурения хочу ещё.       Поужинав и покормив бабулю, я, как обычно, отключив все что можно отключить, выезжаю на работу, врубив музыку в наушниках погромче. Она помогает отринуть гнетущие мысли, погружая в свою магию, приводя немного в себя.       В «Астери» среди персонала странное, веселое возбуждение. Все «бабочки» подозрительно много улыбаются, официанты чуть раскованнее обычного и даже пацаны, танцующие в зале, ведут себя как-то не так. Не понимаю «что» по-другому, но точно что-то не так. И раз уж даже я со своим пофигизмом к другим людям это замечаю, значит, случилось что-то из ряда вон.       Сцапав Иоанна, как первого попавшегося мне адеквата, узнаю, что сегодня, впервые за пять лет Ксандер взял выходной, оставив за старшего Аида.       — Так, а в чем повод для радости? — не догоняю я. — Вам-то какое дело?       Иоанн пожимает плечами.       — Лично мне никакого, но большинство решило, что раз главного тирана и деспота нет, можно расслабиться.       Дурь какая-то. Отпускаю «бабочку» и иду в гримёрку, но дойти не успеваю — прямо мимо меня, как вихрь, проносится Аид и, подлетев к бару, начинает что-то выговаривать бармену. Я не слышу отсюда из-за музыки, но зато имею возможность полюбоваться его спиной. Замечательно. Он меня реально не заметил или теперь специально игнорирует?       Аид выглядит так, будто ничего и не было, даже переодеться где-то успел. Вместо черных джинсов и толстовки, на нем строгие брюки, идеально очерчивающие филейную часть, и темно-синяя, даже издалека видно, что дорогая, рубашка. Сказать, что ему идёт — ничего не сказать, выглядит он шикарно. Я в своих рваных джинсах и безразмерной толстовке рядом с ним смотрюсь бродяжкой.       Настроение, поддерживаемое непонятно на чем, спускается ниже плинтуса. Дьявол, ну не хочешь больше общаться, так и скажи, зачем молча в игнор-то опять, я ж не школьница истеричная, все пойму и глаза не выцарапаю.       В гримёрке все как обычно — парни наряжаются, не обращая на меня внимания, поэтому я в спокойной обстановке успеваю переодеться, на этот раз в «летучую мышь», замазать царапины на руке, обмазаться успевшим до чёртиков надоесть шиммером и свалить на сцену.       Рабочая ночь проходит в полупрострации. Танцую, отлеживаюсь в гримёрке в перерывах, опять танцую, уже не пытаясь выглядывать то и дело мелькающую в зале фигуру Аида. Это, кстати, достаточно тяжело, Проклятье умудряется выделяться в любой толпе — идеальная осанка и плавные, четкие движения притягивают взгляд, и далеко не только мой.       Приближается завершение смены, и я уже успел окончательно убедиться в том, что был прав — Аид, выросший во влиятельной семье, привык получать то, что хочет. Маловероятно, что ему часто отказывают, вот он и заинтересовался мной. А как добился чего хотел, все, финита ля комедия.       Оно и к лучшему. Все так, как должно быть. В конце-то концов где он, а где я? Я же этого и ждал.       Ради этого и потащил его в постель.       Только вот отчего так хреново-то?!       Закончив с последним на сегодня шоу, спрыгиваю со сцены и в темном закутке замечаю две тени. На эту сторону гостям ходить запрещено, так что это по-любому кто-то из наших и почему-то прячется. Обычно я не обращаю на подобное внимания, но сегодня безумно хочется отвлечься хоть на что-то любопытное.       Сделав пару шагов в их сторону, понимаю, что это две «бабочки», из тех, что торчали тогда с Алексеем в хозблоке. Худенький блондин, что испугался меня, и наглый тип с сиреневыми волосами, который ругался с Аидом, требуя позволить работать.       Блондин прижат к сцене, а второй, что почти на голову выше, нависает над ним, что-то высказывая. Это, может, и выглядело бы как дружеская беседа, если бы худой мальчишка не был так напуган. Аж дрожит весь.       — Вы чё тут трётесь? — спрашиваю, подходя. Это явно не то место, где можно подцепить денежного папика.       Сиреневолосый порывисто разворачивается, и на меня выплёскивается нечто красное, что было в стакане, который до того он, оказывается, держал в руке.       — Тебе какое дело? — рычит он, и я понимаю, что он подшофе. Пить на работе в «Астери» запрещено — обычно, если гости просят, «бабочкам» наливают либо безалкогольные коктейли, либо сок. Без Каса тут все совсем с катушек послетали?       И, судя по отвратному запаху, на меня сейчас пролили что-то вонюче-спиртное.       Злость на происходящее налетела тайфуном, закрывая белесой пеленой глаза. Все напряжение этой ночи вылилось в одно грубо сказанное предложение.       Мгновение, и мой кулак летит в наглую физиономию, смывая противную ухмылку.