Астери

      Мирослав       Скинув в раковину черный противень, я зло стукнул по столешнице, напугав Юран. Та вопросительно фыркнула, с беспокойством уткнувшись мне в руку. Ты тоже считаешь, что это уже похоже на истерию?       С того момента, как Аид ушел на работу, я успел нарядить тую во дворе, разобрать доски, починить долбаный шифоньер, даже обоину, отклеившуюся три месяца назад в туалете, подклеил. Пошел разбирать шкаф в спальне, но, заглянув в коробки с барахлом из прошлой жизни понял, что не могу. Не могу и все! Попрошу Аида помочь их на чердак отнести, пусть там валяются. Выкинуть рука не поднимается, а разбирать — утонуть в воспоминаниях. Не хочу.       Тело и мозг требуют физической активности. Чего-то деятельного. И я вспоминаю про мандариновый пирог. Так-то это громко сказано — обычная шарлотка, но это единственное, что умею печь, вот и готовлю этот десерт каждый Новый год. А если завтра форс-мажор, и я не смогу? Не успею? Как без пирога-то на праздник?!       В общем, вымелся я на улицу, нарвал мандаринов, намешал тесто и… сжёг все к херам. Вот такая я горе-хозяюшка.       Плюша светит зелёными, полными небрежения глазами с холодильника. Он оттуда, бедолага, уже сутки не слезает, даже не ест. Вздыхаю и, залив противень водой с моющим, устало сползаю на пол. Юран тут же укладывает голову мне на колени, и я запускаю руки в мягкую шерсть.       — Тебя учили поддерживать, да? Молодец, девочка. А я дурак. Фигнёй страдаю, даже с братом не попрощался. По телефону не могу, вдруг все нормально пройдет? Только зря напугаю. Эх, и ведь даже письмо не напишешь. Можно, конечно, попросить Аида ему прочитать, но это было бы слишком жестоко, не находишь?       Юран не отвечает, что к лучшему, еще не хватало глюк словить, но и молчаливая поддержка помогает привести порушенные мысли-доминошки в порядок.       Как я сразу-то не допер?! Аид же сделал запись, чем Сава хуже? Естественно, ему другую, но можно же!       Обрадованный идеей, иду к себе, устанавливаю камеру на треногу и, включив, усаживаюсь на диван.       Сижу, туплю.       А что говорить-то?! «Прости, Савочка, нерадивого брата, что попер работать в гей-клуб стриптизером, меня захотел мэр, а я его обблевал и теперь сдохну?» Очаровательно.       Ну и: «Прости заодно, что полгода тебе врал, не хотел расстраивать».       С другой стороны, он же не маленький. Пятнадцать… Я в его возрасте как раз со Славой подружился.       Может, пора уже всё рассказать начистоту?       Встречаюсь взглядом с удивительно умными собачьим глазами и, кивнув самому себе, рассказываю все. Вообще все: с того дня, как узнал о смерти мамы, и заканчивая этим самым моментом. И о Славе, вытянувшем меня чуть не из сортира, и о том, как ногу сломал, вылетев с четвертого этажа детского дома, спасаясь от «весёлой» компашки. Про Аркашу, который приглядел меня в кафе, где я работал уборщиком, и про то, как испугался, поняв, сколько горя может принести такая «работа». Как легко было продавать тем, кто хочет купить, и как рука не поднималась «подсаживать» идиотов малолетних, мечтающих о новых впечатлениях, как в «Астери» попал, как с Аидом познакомился. Про мэра нашего тоже. Может, и зря — я даже Аиду подробности не рассказывал, а тут… Понесло по буеракам, как на исповеди. Говорил и говорил, аж горло пересохло, и язык устал, но как закончил, понял — полегчало, будто, и правда, исповедовался.       Вытащив флешку, я сложил из тетрадного листа в клеточку конверт, куда ее и вложил, подписав: «Отдать Саве». Осталось придумать куда положить, чтобы точно увидели. Аиду, может, отдать перед уходом? Он точно не потеряет, он ответственный. Кстати, про Аида…       Достаю из-под кровати ноут, на который еще с вечера скинул снятое сегодня с ним видео. Интересно, он камеру реально не заметил или портить не хотел, поэтому игнорировал? Нахожу наше маленькое порно и убиваю полчаса на то, чтобы нарезать и обработать из него что-то нормальное. Засовываю туда же ещё пару видео, которые снимал для ТикТока, но так и не выложил, побоявшись, что забанят за излишнее оголение. Получилось неплохое такое кино, самому понравилось. Осталось только ещё одну флешку найти или диск, или хоть что-то, как вдруг слышу шум паркующейся у нашего дома машины. Резко захлопываю ноут и подбегаю к окну — Аиду еще рано, время только три, но если не он, то кто?!       Сердце стучит как сумасшедшее, пульс зашкаливает, и я в панике открываю жалюзи.       Истерика отступает так же вмиг, как и началась. У дома синяя Бентли, спутать которую невозможно, кажется, она в городе одна такая. Из машины выходит Аид и, почему-то, Иоанн. Наблюдаю, как они о чем-то коротко говорят, после чего Иоанн разворачивается в сторону своего дома, а Аид идёт к крыльцу, где прикуривает, смотря ему вслед.       Впрыгнув в тапочки, несусь на выход. Еще и четырех нет, откуда?       Успевшая задремать Юран тоже подскакивает, так вдвоем и вылетаем в ночную прохладу.       — Что случилось? — спрашиваю сразу, как открываю дверь.       — Ничего. Оденься, холодно.       — Ты домой не пойдешь? — подхожу и обнимаю, игнорируя сигарету. Что-то я совсем психованный стал.       — Пойду конечно. Разве может быть иначе? — Аид прижимает меня к себе и, отвернувшись, докуривает.       — Тогда смысл меня одеваться отправлять? Ты почему так рано?       — Отпросился. Домой захотелось.       — Так просто?       — Кас не в восторге, но это было не сложно. Надеюсь, ты рад?       — Очень.       Мне его сегодня как никогда не хотелось отпускать. Вдруг это последние часы, проведенные в счастливом неведении? Легонько целую его и за руку веду домой. Он задумчиво-грустный, но я не спрашиваю почему. Скорее всего, не меня одного этой ночью посещают упаднические мысли.       — Кушать хочешь?       — Лучше чай.       Киваю, сжав напоследок его руку, и иду на кухню ставить чайник. Вонь от гари уже выветрилась, но грязный противень немой укоризной так и лежит в раковине. Вздохнув, иду его оттирать. Нельзя такое оставлять.       — Я тую нарядил, — говорю, не оборачиваясь, когда слышу приближающиеся шаги.       — Замечательно. А куда вы складываете подарки или носите их в руках?       Чувствую, что Аид подошёл ко мне и остановился совсем рядом. Противень, зараза, отмываться не хочет, но я настырный.       — Лично отдаем. Все ведь знают, что это не Дед Мороз. Я б ёлку в доме ставил, но, во-первых, некуда, во-вторых, бабушка та ещё кошка, от нее не спасет даже если я дерево цепями прикую.       — Ее можно нарисовать или веточки к стене прикрепить, в форме дерева.       — Тебе хочется дом внутри украсить? Я раньше не заморачивался — Сава не видит, бабуле все равно, а себе одному лень.       — Да нет. Не знаю. У меня вообще такое ощущение, что Новый год не завтра, а через месяц, не иначе. Голова другим забита.       Теплые руки обвивают талию, и я, отключив воду, прижимаюсь к любимой груди. Как-то сразу становится легче, он одним своим присутствием вносит в душевную смуту нотку спокойствия.       — У меня тоже… Садись, чаем тебя поить буду. У меня есть мандариновая шарлотка, правда, подгоревшая, так что нижнюю часть пришлось срезать. Не знаю уж насколько съедобна верхушка, но, по идее, должно быть вкусно.       — Хорошо. Я сейчас приду. Нам нужно поговорить.       Целую вполоборота шею, не желая отпускать и на минуту, но отстраняюсь, доставая кружки. Аид уходит в ванную, а я разливаю чай и нарезаю уцелевшие остатки пирога. Когда он возвращается, я уже сижу на табуретке, бездумно помешивая чай без сахара.       — Я сегодня вообще не был на работе, — говорит Аид, усаживаясь за стол.       Удивлённо поднимаю от кружки глаза, рассматривая задумчивого парня. Прогулял? Не похоже на него. И куда поехал тогда? Почему без меня? Отдохнуть хотел?       — А где был?       — В машине. В общем… Я хотел как-нибудь прищучить мэра, но откладывал, думал, что можно придумать что получше, а после записки решил, что ждать нечего. С помощью отца узнал, где его можно найти и куда, если что, он повезет «бабочку». Установил камеры. Теперь у меня есть компромат плюс разговор о нелегальном бизнесе. Я не был уверен, что у нас получится, вот и молчал.       — Ты заснял, как мэр трахается?       Аид кивает, а я в какой-то непонятной прострации. Он сразу сказал, что во всем разберется, но я не поверил. Да и как с этим можно было разобраться?       — И кого ж ты подбил на такое? Наши от него шарахаются как от огня. И не скажу, что их не понимаю…       — Иоанн захотел помочь.       — Мазохист он, что ли? Второй раз при мне к мэру сам прыгает… — замечаю удивленный взгляд Аида и поясняю. — Помнишь, я говорил, что он помог, и мы после этого общаться начали? Вот, там как раз с мэром и была ситуация. Тот меня лапать начал после выступления, а Иоанн подскочил и сделал тому минет прямо в зале. Потом уже я его откачивал, к утру… Почему-то никому не было дела, что парень, после ухода клиента, больше часа не выходит из номера.       — Кас не успевает и наверху, и в зале. Упустил. В общем, компромат есть, осталось поговорить с мэром и выдвинуть условия. Давай больше не будем сегодня их обсуждать? У меня до сих пор это перед глазами стоит. Вообще не уверен, что смогу когда-нибудь это развидеть.       Тут до меня доходит. Он видел процесс? От осознания чего именно он мог насмотреться, по телу проходит волна отвращения. Сжимаю крепче горячую кружку, пытаясь унять дрожь в руках. На меня резко обрушивается целый шквал эмоций — тут и безмерная благодарность к этому на вид спокойному парню, который ради меня пошел на такой риск, и стыд за то, что пока он решал проблемы, придумывая выход, я занимался откровенной хренью, и нерациональный страх, плохо объяснимый, но поглощающий меня — он же сможет после увиденного и дальше быть со мной? Одно дело знать, другое — своими глазами увидеть. Представить на месте Иоанна меня — секундное дело. Шок от общего осознания картины, понимание того, что всё ещё не решилось, но выход появился. Хорошо, что сижу, не уверен, что смог бы сейчас на ногах удержаться.       Вдыхаю глубоко, пытаясь успокоиться, но становится только хуже, я вдруг забываю, как дышать. Вроде так просто: вдох, выдох, вдох… Только как его сделать? Почему я никогда не задумывался над тем, как я дышу? Паника приходит как апофеоз дурдома, ловлю взгляд Аида, собираясь спросить, как он дышит, но как говорить, если задыхаешься?!       — Что с тобой? — спрашивает он, подходя ближе. А как я отвечу-то? Хватаю его за руку. Стоило соприкоснуться, кожа к коже, как в лёгкие огненной волной ворвался кислород, обжигая, сильно, до слез из глаз. Притягиваю Аида ближе, утыкаюсь в его живот, вдыхая столь необходимый мне сейчас родной аромат, вжимаюсь сильнее, уцепившись за бедра, не давая ему возможности отойти ни на шаг.       — Забыл, как дышать, — признаюсь честно, когда ко мне возвращается умение говорить.       — Мир мой, не надо волноваться, мы со всем справимся.       Такие простые слова, которые люди обычно говорят бездумно, пытаясь тупо утешить, когда не знают, что б еще ляпнуть. Но Аид… Все у него не как у всех. Слишком серьезно. Слишком правдиво. И верить хочется.       — Спасибо, — говорю тихо, уткнувшись в его живот, понимая, что этого безмерно мало, что за то, что он для меня сделал, обычной благодарности мало. Но что я ещё сейчас могу? Как кутенок вцепляюсь в него в поисках поддержки, а что взамен? Ворох проблем и безумие вишенкой сверху.       Аид зарывается пальцами мне в волосы и массирует кожу головы.       — Агапи му, я для тебя все сделаю, только не переживай, пожалуйста. Даже, если у нас вдруг что-то не получится на этой встрече, я все равно тебя не отдам и найду выход.       — Ты… Ох, дьявол, я не боюсь. Больше не боюсь, — не знаю, как ему объяснить. Словарного запаса слишком мало, или забылось все внезапно. — Для меня никогда столько никто не делал. Спасибо. Не умею я красиво говорить о чувствах, не знаю, как передать тебе все.       — Думаю, самый лучший способ — поцелуй.       Встаю, не отрываясь от него, и целую, так, как никого и никогда не целовал. Эмоции рвутся из меня, затягивая нас обоих, в этом поцелуе и благодарность, и отчаянье, которое, оказывается, завладело мной в последние сутки, не показываясь, прячась, пожирая изнутри похлеще любого паразита. Щеки влажные от слез, которые непонятно когда появились, но мне так наплевать на это сейчас, все, что мне надо — это держать его крепче, вжимаясь, пытаясь слиться и целовать, целовать, целовать, не отрываясь.

***

      Аид       Мой маленький, но такой родной Мир, вжимается в меня и держит так, словно я спасательный круг в бушующем океане. Хочется спрятать его ото всех невзгод и несправедливости.       Вижу сейчас, что он переживал из-за ситуации с мэром, но зачем скрывал от меня? Старается быть сильным и самостоятельным, забывая, что теперь у него есть я, а вместе мы справимся со всем.       Картинки тяжелой ночи стираются под напором его губ. Все лишнее просто отсеивается, когда рядом он, такой незабываемый, родной, мой. Я неимоверно счастлив, что могу прикасаться к нему так, целовать до покалывания в губах и безгранично сильно любить.       Кто бы мог подумать, что парень из ТикТока, на которого я залип, станет моим. Я не мог. Я вообще думал, что мы никогда не встретимся. Как же удачно повернулась жизнь.       — Аид… Аид, ты же после всего ещё хочешь меня, да? Только посмей сказать, что нет!       — Хочу. Я тебя всегда хочу.       Не понимаю почему я должен был передумать?..       — Докажи! Прямо сейчас докажи! — он уже почти кричит, с отчаяньем цепляясь за меня, вжимается, будто боится, что я исчезну.       Нельзя устоять. Даже сопротивляться не хочется.       Я буду доказывать тебе, сколько ты этого захочешь, только не на кухне. А то не хотелось бы шокировать бабулю.       Обхватываю Мирослава крепче, отрывая от пола, и тащу в комнату, осыпая лицо поцелуями.       — Я сейчас. Потерпи. Не могу. С ума сводишь.       Я, и правда, схожу с ним с ума, делаю то, на что не пошел бы ради других.       На кровати лежит ноутбук, который я раньше не видел, а на треноге — камера. Снимал что-то? Но мне сейчас не до этого. Отпускаю Мирослава, только чтобы убрать на пол ноутбук и задвинуть под кровать, а то наступим ещё.       Мирослав уже снял с себя футболку и тянется к моей, руки слегка подрагивают. Ловлю его ладони, слегка сжимая.       — Я безумно тебя люблю, знаешь?       — Не говори. Покажи. Пожалуйста. Сорвись, вместе со мной, — молнии в мокрых от слез глазах бушуют, голос срывается, он не договаривает, вновь целует, вырывает руки, судорожно стягивает с меня штаны. — Мне надо знать, что… Я не вспоминаю, и ты не должен!       А мне ничего не остается, только нырнуть в это безумие вместе с моим Миром.       Одежда летит на пол, и я могу трогать желанное тело. Притягиваю его еще ближе, вжимая в себя, ощущаю тепло, без которого уже не смыслю своего существования.       Утягиваю Мирослава за собой на кровать, вынуждая залезть на меня.       — Не тяни! Возьми! Обладай! Парэ мэ! Сейчас! — он умоляет, но не может надолго оторваться и целует бесконтрольно. Везде, куда дотягивается. А я бы и рад ни о чем не думать, но все же нужно позаботиться о нем. Поэтому я выкручиваюсь и достаю нужное из тумбочки. Мирослав совершенно не помогает, а сводит с ума, атакуя губами шею.       Выдавливаю смазку на пальцы и, подставив ко входу, сразу ввожу один. Контроль трещит по швам.       Мирослав елозит, задевая мой член, насаживается на мою руку, и это что-то невозможное. В глазах темнеет от желания обладать моим Миром.       Никогда прежде я не тратил на растяжку так мало времени, подгоняемый обоюдным диким желанием.       Не успеваю опомниться, как в нем уже три пальца, и я знаю, что это последние крохи моей разумности.       Надеть защиту и полить сверху смазкой выходит быстро.       Приподнимаю Мирослава за бедра и помогаю нам соединиться.       Он упирает руки в мою грудь и медленно опускается, прикрыв глаза. От невообразимо приятных ощущений, дурею, и, стоит ему опуститься до конца, из груди вырывается стон. Наконец-то. Я скучал.       — С’агапо, Аид. До последнего вздоха.       От этого признания сердце сходит с ума. Я хочу ответить, но голос не слушается, поэтому притягиваю его руку и целую тыльную сторону запястья, прям в голубоватую венку. Мой навсегда. Это была последняя капля разумности. Упираюсь пятками в матрас и, приподняв бедра Мирослава, толкаюсь в него. Внутри него безумно хорошо, он так плотно обхватывает меня, словно мы, и правда, одно неделимое целое.       Этого мало, это слишком медленно. Притягиваю Мирослава к себе, укладывая на грудь и, приподняв бедра, начинаю двигаться быстрее, под музыку из его стонов. Он иногда прикусывает мою кожу, разукрашивая ключицу отметинами от зубов. Он все еще плачет, ощущаю это кожей, но я знаю, что ему не больно. Я не могу сделать ему больно. Будь я в другом, более адекватном состоянии, я бы остановился и узнал в чем дело, но меня так кроет, что остаётся только дикое, неуемное желание быть в нем.       Он вдруг отстраняется, садясь и отклоняясь назад. А я разглядываю его. Какой же он мой. Мирослав начинает двигаться сам, приподнимаясь и опускаясь, увеличивает темп, и я рычу. Безумно хорошо, узко до ненормальности, обалденно горячо.       Руки тянутся к нему, оглаживая бедра и, ухватившись, заставляют сесть максимально приняв в себя мой член, отчего я взвываю. Отпускаю, возвращая ему ведущую роль, и исследую его тело дальше. Провожу пальцами по качающемуся в такт движениям члену. Он прекрасный. От одного взгляда на него появляется желание зацеловать и заоблизывать, даря его хозяину удовольствие.       Завожу руку за спину Мирослава, опираясь на вторую, чтобы быть выше, и сжимаю ягодицу. Пальцы ныряют в расщелину. Он так плотно меня обхватывает. Хочу посмотреть. Плохо, что тут нет зеркала.       Снимаю Мирослава с себя. Ему это не нравится, но времени на споры я не оставляю. Встаю с кровати и вынуждаю Мирослава встать на колени и опереться на стену.       Развожу руками ягодицы и медленно толкаюсь в него, наблюдая, как член погружается в плен туго обхватывающих мышц. Я вхожу лишь наполовину, когда Мирослав не выдержав этих истязаний, отталкивается от стены и насаживается до конца. Ненасытный мой, я тоже безумно тебя хочу. И решаю это ему показать. Беру за бедра и начинаю быстро двигаться. Резко проникаю внутрь и упиваюсь стонами удовольствия. Схожу в этом ритме с ума, и в моей голове не остается ничего кроме — «мой Мир».       Чувствую, как меня вот-вот унесет оргазм, и стоит мышцам начать сильнее сжиматься вокруг меня, не выдерживаю и кончаю, совершая еще более резкие толчки. Наши стоны ловят одну ноту и, переплетаясь, сливаются воедино.       Помогаю Мирославу лечь, а у самого даже ноги подрагивают. Избавляюсь от презика и забираюсь в кровать, притягивая к себе свой Мир, и тут же молниеносно отрубаюсь.

***

      Мирослав       Мне так хорошо и спокойно в жизни не было. Будто меня в волшебную шаль из облаков укутали, закрывая от реалий, как в младенчестве. Нежные пальцы ласково перебирают волосы, и мне хочется, как коту, потереться об эту руку, которую невозможно спутать ни с чьей другой. Аромат молодых кедров и ванили смешался с запахом нашей страсти, напоминая о том, что было совсем недавно. От воспоминаний на лице появляется улыбка, и я, не открывая глаз, прижимаюсь к родному плечу.       — Доброе утро, счастье, — мурлычу, наслаждаясь его теплом и лаской. Скорее всего, уже давно не утро, но мы только проснулись, так что пусть так.       — Доброе утро, агапи му. Ты невероятный.       — Забалуешь меня комплиментами, — до сих пор никак не привыкну к его обескураживающей откровенности, мне всегда было проще давать, а не получать. Но приятно, так бы и слушал его все время, наслаждаясь.       — Мой Мир будет забалованным и заласканным, это же замечательно.       — А вдруг привыкну и наглеть начну? Я ж могу.       — Тебе можно. В душ пойдем? Я безумно голодный на самом деле, но от тебя отлипнуть не могу.       Вздыхаю. Так хорошо просто лежать вот так, вместе, никуда не спешить и ни о чем не думать. Открываю глаза, сонно щурясь, целую свое божество в обнаженную грудь и сажусь, оглядываясь. Жалюзи, как обычно, закрыты, но сквозь них просвечивает солнце, значит, время ближе к обеду. А вот на обоях красуется большое такое пятно, свидетельство нашего помешательства. Хмыкаю, никак это не комментируя, и перелезаю через Аида, собираясь, как и просили, отправиться в душ. Но задуманное выполнить не удаётся: вместо того, чтобы последовать моему примеру, Аид тормозит меня, когда я оказываюсь на нём, и, ласково огладив спину, прижимает к себе, утягивая в поцелуй.       — Если не прекратишь, я тебя уже ни в какой душ не отпущу, — предупреждаю, отстранившись от любимых губ. Помешан на них. От одного вида башню сносит, а от поцелуев так вообще, обо всем забыть можно.       — Я уже не уверен, что мне туда надо.       Скольжу рукой от его груди к животу и ниже. Уже почти достигаю цели, как слышу громкое урчание.       — Хм, твой желудок уверен в обратном. Пошли?       — Эх. Земное тело такое требовательное.       — Твое тело божественно, не наговаривай на него.       Спрыгиваю на пол и, протянув руку, помогаю подняться Аиду. Вместе мы идём в душ, где мне приходится проявить высшую степень сдержанности, чтобы просто помыться. Почему нельзя заниматься сексом все время?       Пока Аид занят приготовлением чая и бутербродов, ставлю вариться овсяную кашу. Бабули на кухне нет, она последнее время удивительно тихая, и это было б хорошо, если б не рождало во мне подозрение, что она затеяла что-то неладное.       — Какой на сегодня план? — спрашиваю, закидывая в кашу ложку сахара. Завтракать именно кашей, на крайняк мюсли или хлопьями, если времени не хватает, стало традицией с раннего детства. Я в курсе, что немногие взрослые продолжают питаться как в детстве, но Аид вроде возмущения на эту тему не проявляет.       — Я планировал поесть и зацеловать тебя до ненормальности, пока время есть. А что хочешь ты?       — Запереться в этой половине дня, чтобы вечер никогда не наступал.       — Кстати, пока ты гипнотизируешь кашу, надо придумать, что мы принесем в дом к моим родителям. Нельзя же с пустыми руками, наверное. Праздник все же.       — Ее мешать надо, — делаю огонь потише и оборачиваюсь. — Я уже думал об этом. Что мы можем нормального подарить человеку с его доходами?       — Не знаю. Нужно что-нибудь простое, как знак внимания.       — Я гуглил про Грецию, твои родители же там родились? Ну там про Новый год и все такое. Гугл уговаривал принести твоему отцу булыжник, но я идею не заценил. Что, кстати, за странный прикол? Это правда, что в Греции принято кидаться на Новый год камнями и гранатами?       — Да. С камнями, правда, к нам никто не ходил. У нас как-то не принято было звать чужих в дом. А гранатом отец, и правда, кидался. Странные обычаи. Ха. Наберу камней и пойду его закидаю, чтобы прибыль росла.       — Гугл меня заверил, что чем больше камень, тем больше желаемый достаток. Что, покатим булыжник на тачке садовой?       — Как вариант. Уже вижу, как нас принимают за странных грузчиков.       Улыбаюсь, вообразив, как мы прем каменюгу килограмм на сто. Каша уже готова, разливаю ее по тарелкам, ставлю на стол, из холодильника достаю банку джема, которая сразу отправляется к Аиду, и сажусь рядом с парнем.       — А если серьезно, Славка обещал привезти морской лук. Если верить тому же Гуглу, он тоже считается традиционным подарком в Греции, но если интернет меня подло обманул, я его просто оставлю себе. Не знаю только, на фига он нужен. Говорят, полезный. Он показался мне адекватнее камня. Ещё там предлагали дарить вино и фрукты, но не думаю, что твой отец пьет вина, которые нам по карману.       — Обойдётся луком. Я вообще смутно представляю эти посиделки.       — Ты за помощь с мэром согласился, да? — доходит до меня, и новая мысль мне абсолютно не нравится. Я надеялся, что он сам захотел, а не вот так вот, из-под палки.       — Да. Если бы я сам искал информацию, не успел бы ничего за такое короткое время. Я, может, и бог, но не всесильный.       — Прости, что тебе из-за меня приходится переступать через себя… Я хоть и пообещал твоему отцу, что постараюсь убедить тебя с ним поговорить, но не собирался на тебя давить, и уж тем более ставить в такое проигрышное положение.       — Зачем ты такое обещал?       — Мне стало его жалко, — пожимаю плечами и мешаю ложкой кашу в тарелке, чтобы быстрее остыла. — Ничего конкретного правда. Ты ж самостоятельный человек, как я могу говорить за тебя? Просто сказал, что постараюсь с тобой поговорить на эту тему. Не больше.       — Я не знаю на самом деле, как с ним себя вести. Раньше я бы не позвонил ему, даже если бы сильно приперло, а теперь позвонил и не страдаю по этому поводу. Не знаю, как пройдут семейные посиделки, но если будет совсем плохо, мы уйдем.       — Думаешь, все может стать хуже, чем было?       — Если мне не понравится, как он на тебя смотрит или как разговаривает, то да, будет явно хуже и можно смело вычеркивать его из списка знакомых.       — В тот раз он разговаривал вполне дружелюбно. Ну, для человека его статуса, естественно. Мне показалось, что он уже смирился с твоим окрасом. Блин, наверное, не стоит тебе рассказывать… Или стоит…       Я серьезно задумался. Надо такое Аиду знать или нет? Скрывать от него такое подло, но вдруг это ещё больше испортит их отношения с отцом?..       — Стоит, — говорит уверенно, и я решаюсь.       — У тебя до меня было ещё два парня, помимо Матвея. Одного из них отправил твой отец, пытался тебя к жизни вернуть.       — Замечательно. Не пойму, как на это реагировать. С одной стороны даже смешно, что он на такое пошел, пришлось через себя переступить, наверное. А с другой… Хотя нет, не смешно, — Аид встает, так и не притронувшись к каше. — Я курить.       Провожаю его растерянным взглядом. Хочет побыть один? Не стоит, наверное, сейчас навязываться. Вздыхаю. Не все моменты надо переживать вместе.       Каша кажется пресной, хотя я точно помню, как добавил и соль, и сахар, и масло. Тяжело лезть в чужую душу, когда в своей-то разобраться не можешь. Аид возвращается, когда я уже доел, сполоснул тарелку, покормил собаку, все это время терпеливо ждавшую, когда о ней вспомнят.       Дождавшись, когда я подам наглой рыжей морде на холодильнике царственную миску, Аид обнял меня, зарываясь носом в макушку.       — Его действия рушат мои представления о нем, и уже в какой раз. Сначала у меня был хороший отец, который старался проводить со мной много времени. Потом это все разрушилось, когда я прочел дневник Матвея. Я вообще не хотел видеть отца, даже ненавидел. А потом он пытается вытянуть меня из печали, даже таким странным методом, и тебя спас. Я не знаю, чего от него ожидать и что у него на уме. Может, сумей я абстрагироваться, все бы понял давно, но я не могу. Не знаю, смогу ли общаться с ним дальше, но точно знаю, что не дам ему тебя обидеть.       — По его словам, все, что ему надо — это видеть рядом сына, который не ненавидит собственного отца. Он согласен и с тем, что ты встречаешься с парнем, и почти смирился с тем, что никогда не женишься, хотя хотел бы. Ещё он внука хочет, но согласен на ЭКО. При всем при этом, не думаю, что он когда-нибудь сможет принять конкретно меня. Пока — да. На данном этапе я прекрасный повод вам помириться и ещё один рычаг давления.       — Я от тебя не откажусь в любом случае. Вот он как ненормальный с этим ребенком. Сам бы уже давно заделал, так нет же… Рано нам еще детей заводить, да и тесновато будет.       — Нам? Ты реально веришь в то, что твой отец нормально взглянет на то, что его внука будет воспитывать стриптизер, бывший наркоторговец, у которого проблемы с законом? Пфф, — хмыкаю и, выскользнув из объятий, сажусь за стол, забирая из тарелки бутерброд. — Ешь давай, каша уже остыла.       — Ну, если уж я решусь на ребенка, то явно не отдам его отцу. И мне все равно, что он думает по этому поводу. В любом случае, если мы соберемся, это будет, когда все твои проблемы решатся.       Аид садится напротив, приступая к каше, а я смотрю на него, удивлённо. Он реально верит в то, что мои проблемы когда-нибудь решатся? Ха, я ж умелый, я ещё найду. Мэр отвалится, кто-нибудь другой прилипнет, дело времени и удачи.       — Тебе не кажется, что этот разговор завернул не туда? Какие дети, я сам только месяц назад официально из детского возраста вышел.       Хотя мне иногда кажется, что ребенком я перестал быть лет десять назад.       — Мирослав, я и не говорю, что мы будем заводить его прямо сейчас. Это будет позже. Если вообще будет. Обсудим это еще раз через пару лет.       — Не загадывай. Мы знакомы два месяца, а у тебя уже планы на годы вперёд. Неизвестно как все сложится. Как бы то ни было, но сейчас твой отец готов мириться очень со многим, лишь бы с тобой не враждовать. И если все так, как я понимаю, то ужин не должен пройти совсем уж ужасно.       — Ну и хорошо, — Аид, закончив завтракать, собирает посуду и идет мыть. — Я собираюсь тебя долго целовать, готовься.       — О таком можешь не предупреждать, к твоим губам я всегда готов. Только… Как ты собираешься поступить с записью? До встречи-то три часа.       — Я ее ему не отдам. Она останется у меня, как гарант того, что он выполнит условия. Не хочу рисковать. Может, ты не поедешь на встречу? — Аид вытирает руки и задумчиво смотрит на меня.       Соблазн согласиться очень велик. Видеть мэра я не хочу. Смотреть эту запись — тем более. Но Аид и так уже сделал для меня больше чем надо.       — У меня есть встречное предложение. Может, есть смысл как раз тебе не ходить? Подождешь в машине. Какой смысл светиться-то? Подставишь и себя, и отца, наживешь врага. Зачем это надо?       — Лучше враг, чем инфаркт. Не буду я нигде сидеть. Я тебя одного к нему не пущу.       — Благодаря тебе у нас есть компромат. Я бы ему его показал и сказал, что копия у надёжного человека, который в случае моей пропажи сольет все в сеть. А ты был бы при этом недалеко. Это минимальный риск.       — Сейчас ты договоришься, и я тебя свяжу, оставив дома. Один ты к нему не пойдешь. К тому же твоя речь очень смахивает на фильм, а тут нужно по-другому.       — О нет, никаких связываний, мне, знаешь ли, одного раза на всю жизнь хватило, — ловлю себя на том, что автоматически потираю давно зажившие запястья и отдергиваю руку. — Это реально похоже на кино, причем плохое, такой, знаешь, боевичок бульварный.       — Прости. Я не подумал.       — И как по-другому ты собираешься?       — Вот и увидишь, только сделай серьезное лицо.       — Думаешь, мне придет в голову там посмеяться? Ладно, дьявол с тобой: ни тебе, ни мне, вместе пойдем. Помирать так вместе, да?       — Я не дам тебе умереть. У меня внизу связи.       — Ну тогда и переживать не о чем. Так где обещанные поцелуи? У нас ещё три часа, мне кажется, я знаю лучший способ их провести, нежели спорить!