Жертвенный герой

      Спаситель мира. Как благочестиво и благородно звучит, не правда ли? Каждый так или иначе мечтал или до сих пор мечтает стать тем героем, от которого будет зависеть судьба всех окружающих, кто будет сдерживать угрозу всему своими силами и будет способен одержать победу. Каждый хочет, чтобы его любили и ценили, чтобы уважали, а слава о том, как велик и отважен его ежегодный подвиг, текла бы рекой. Это всё так здорово, так тешит самолюбие, и наверняка безумно приятно слышать чужую радость и похвалу на протяжении каждого года, взамен на пару дней в логове зверя, верно? Только всё это не стоит того.       Пять месяцев уходит на то, чтобы придти в себя, успокоиться, встать на ноги и снова зажить, как нормальные люди, которым не выпала учесть стать мишенью, жертвой для монстра, которого никто не видел, кроме него. Никто не знает, что ему приходится проходить из года в год в один и тот же чёртов день. А ведь на ту самую нормальную жизнь и вовсе остаётся пару месяцев, а затем ровно те же пять месяцев уходят на то, чтобы морально и физически подготовиться, постараться облегчить свою тягостную ношу, но из раза в раз ему ничего не помогает привыкнуть к подобному. Словно какая-то чёрная магия стирает все старания в порошок, едва он переступает порог адского пристанища. Но он не оставляет попыток. Никто не хочет жить с осознанием, что боли нельзя избежать.       Завтра наступит роковой день. Завтра цикл будет запущен сначала. Из года в год он живёт одним и тем же страхом, одним и тем же отчаянием и безумным одиночеством. Люди есть вокруг, люди поддерживают его, ему желают удачи... Каждый раз, год за годом, изо дня в день. Это всё надоело, это всё не помогало. Ни благодарные проводы, ни радостные встречи не были полезны ему, лишь в первый раз он был полон воодушевления, что ему это под силу, что он справится, но каждый раз он только больше и больше разрушался. Польша тяжело вздохнул, скрещивая ноги от искреннего нежелания и отвращения ко всему, что ему приходится делать, попутно вытягивая из кружки последние капли остывшего чая, и лениво махнул крыльями. Он устал от этого всего. Он устал испытывать себя на прочность. Почему он должен отдавать себя всего для всеобщего блага, но никто другой? Ответ так и не пришёл к нему, попросту не у кого спросить. Люди не знали ответа и лишь сладкоречиво увиливали от конкретного ответа, а монстр...       Каждый раз, когда Польша переступает порог, его сковывает необъяснимый холод, становится страшно даже вздохнуть. Единственное, что он может делать - идти вперёд, встречая испепеляющий взгляд на себе. А потом целый день проходит как пытка, пока пшек не отключится, пока не ослабнет его ничтожно маленькое тело. Второй же день проходит в одиночестве, с тарелкой супа и жгучей и давящей болью, что пройдёт только к вечеру, и тогда он молча покинет дьявольский престол, не встретив никого, но гонимый пытливым взглядом на своей спине. Интересно, что будет, если он не уйдёт? У него никогда не было желания это сделать, только острая жажда скорее уйти и никогда не возвращаться, пусть это и всё равно придётся сделать потом. Но всё это уже так стоит поперёк горла, всё это так вымораживает, что хочется просто хоть как-то прервать этот порочный круг. Не убьёт же он его, в самом деле? Не станет же он...       В любом случае, поляку нужно это сделать. Просто нужно. Он не сможет продолжать жить..так. Его психика из года в год разрушается, он медленно вянет, он сходит с ума и медленно умирает от каждого повторения одно и того же испытания. Разве это и значит "быть героем"? Разве это - герой? Людям представляется образ сильного, непоколебимого и волевого человека, когда звучит это броское "герой". Хоть один из них думал ли когда-нибудь, каким этот "герой" может быть тусклым и болезненно замученным? А ведь он свой "подвиг" совершает всего лишь раз в год, на вторую неделю февраля, три месяца до своего неофициального дня рождения. День рождения..как давно он перестал его праздновать? Наверное, с тех пор, как всё это началось, как он стал этим чёртовым жертвенным героем.       И всё-таки, почему он один должен мучить своё тело и психику? В драконью пасть отдают девственниц, что быстро умирают от острых клыков и когтей, каждый раз разных, они почти не мучаются. А Польша вынужден каждый раз в одиночку справляться с этим драконовым тираном, каждый раз на своей шкуре раз за разом проживать эту пытку и продолжать чувствовать после, медленно умирая, но с той же ужасной болью, что чувствовали девушки в сказках, да и в жизни, только вовсе не от дракона, а от волчьей стаи или замёрзнув насмерть. Разумеется это тоже смерть весьма мучительная, но она заканчивается, а он вынужден переживать подобное из раза в раз, думать об этом, бояться. Что-то определённо должно прервать этот цикл. Но готов ли он на это пойти?       Поднявшись, поляк вернулся в свою комнату, расположившись на кровати в унизительной позе, униженно стягивая с себя штаны. Ему стыдно перед самим собой, стыдно, что именно так он получает всю эту похвалу, всю эту поддержку. Этому из раза в раз радовался народ. Но они остаются в неведении, они не виноваты, ведь так? Могли ли они что-то изменить? Сможет ли он это сделать? Ему это неизвестно. Ровно как и то, стоит ли его унижение сейчас хоть чего-то. Но в глубине души теплилась мысль, что, в отличие от его первого попадания в тот злосчастный замок, ему действительно стало хоть микроскопически легче от этой отвратительной процедуры. Надо готовиться. У него не будет шанса сделать это уже там.       Достав годовалую баночку смазки из соседней тумбы, поляк бережно накрывает небольшими крыльями собственные подрагивающие плечи, щедро выливая содержимое упаковки себе на руку и убирая её до худших дней. Было бы неплохо брать её с собой, и он, на самом деле уже так делал, но к сожалению по пути он был не в положении себя подготовить, а доли секунды ему на смазывание не хватило, ведь монстр, кажется, предпочёл отнестись к нему просто как к своей вещи, которой он пользуется раз в год и откладывает до лучших дней, не беспокоясь о её состоянии. Ну, разве что приводит в нормальный вид после использования и уже тогда напрочь забывает о его существовании. Не очень приятно, но качать свои права в его обществе почему-то желания не было. Потому сейчас поляк, поджав обкусанные от нервов и скуки губы, аккуратно погрузил в себя первый палец, уже почти не реагируя на появление столь незначительного объекта внутри себя, хоть и чувствительная точка не растеряла своих нервных окончаний, на удивление, так что всё же немного дрогнуть он вполне мог, достаточно скоро погружая в себя второй палец и тихо вздыхая.       Его ручонки и пальцы ничтожно малы по сравнению с дьяволом в кошмарном обличье, их определённо не хватает ему, чтобы быть готовым хоть к чему-то похожему, но опускаться до искусственных извращённых изделий Польша не посмел. Не растерял он ещё своей гордости настолько, чтобы идти и брать в магазине нечто подобное. Уж лучше пусть они остаются в неведении, пусть не догадываются, что он переживает и чем жертвует ради их несведущих душонок. Да и..если с этим всем должен разбираться именно он, то справится он сам. А уж повезло ли ему, что внутренние органы оказались достаточно крепки, чтобы не раздавиться, пока его телом больше мастурбировали, нежели совокуплялись и что таз оказался достаточно широк, чтобы вместить в себя этот кошмар и не треснуть, вопрос уже совсем другой, пока не имеющий ответа. Но с годами он только больше думает о том, что было бы гораздо легче умереть.       Третьему пальцу приходится подождать своего часа, однако и он скоро проникает в прямую кишку, помогая растянуть её, крылья вздрагивают и застывают, растопырив маховые перья, как пальцы каких-то лап, а парень стыдливо простанывает, зажмуривая глаза. Пожалуй, единственное, что могло хоть как-то утешить его боль и страхи, это его анатомия, что делала не таким уж неприятным процесс растяжки, хоть и не могла толком задействовать это и в процессе завтрашнего дня, да и всё равно было как-то паршиво получать от этого удовольствие, но с другой стороны, он бы разбился, как выброшенное зеркало, гораздо быстрее, если бы чувствовал только отвращение и неприязнь. Всю жизнь. Да, уж лучше ему просто будет противно, но хоть немного приятно.       Нарочно временами надавливая на простату, он впихнул себе меж зубов уголок одеяла, стискивая его, чтобы не звучать слишком сильно. Его крикам место не здесь. Его стонам места нет. Освободившаяся ладонь аккуратно ложится на затвердевший детородный орган, а бёдра медленно движутся навстречу тройке небольших пальцев. Он не должен отдуваться за остальных. Он ничем не заслужил свою учесть. Он тоже имеет право на удовольствие. Одеяло заглушает протяжное мычание, а крылья ударяются о спинку кровати. В концов, разве не было людей, кто был гораздо хуже него, кто действительно заслуживает этих мук, этого медленного разрушения? Нет, Польша бы не пожелал подобного никому, но терпеть это уже просто нет сил. Было бы гораздо легче, если бы это происходило, хотя бы, раз в два года, в паре с кем-то. Но им наверняка было бы стыдно друг перед другом, кем бы ни был его несостоявшийся партнёр по несчастью. Может оно и к лучшему...       На четвёртый палец пшек уже не реагирует руганью или чем-то ещё, просто продолжает усердно работать на благо целостности своего организма. Стенкам уже не столь приятно, растяжение чувствуется, но слабая тянущая боль гораздо лучше резкой и пульсирующей от разрывов. Хотя все его старания вряд ли помогут ему избежать этого, но хотя бы ослабить, чтобы не было так больно и обидно. Чтобы было возможным внушить себе, что поляк может что-то со всем этим сделать. Он сильный. Он справится. Нужно просто пережить этот день.       В конце концов он стыдливо излился себе на живот, ещё немного поелозив пальцами внутри своей прямой кишки и полез за салфетками, чтобы не вставать лишний раз. Даже и не верится, что проделанной работы может не хватить для предстоящего испытания. Одного и того же..и почему его организм до сих пор не привык к тому, что происходит с ним регулярно? Не подстроился под весь этот цикл, чтобы хоть как-то всё облегчить, более того усложнял всё, ставя крест на всей его работе, едва он пересекал черту ада. Словно какая-то извращённая магия, честное слово! В прочем, пшек не так много в этом понимал, чтобы сразу звать это какой-то чертовщиной. Приведя себя в опрятный вид, поляк снял и рубашку, убирая её в сторону и забитой собакой сжался под одеялом, словно стараясь исчезнуть из мира, который не сулил ему ничего хорошего. Но завтра ему всё равно придётся вставать.