Шняга шняжная

Работа над новым романом не шла от слова совсем. Герои не хотели поступать так, как задумывал то Син Цю, вытворяя, что им вздумается. Обрывались ниточки, заплетались в узлы, появлялись новые. Син Цю со стоном хлопнулся лбом о столешницу, безвольно опустив руки вдоль тела. Горели дедлайны, редактор чуть ли не по часам писал гневные письма, а желания дальше работать над романом, продолжающим одну из популярных серий, совершенно не было. В углу комнаты клубилось чувство ничтожности, никчёмности и сомнения в своём мастерстве писателя. Они, чувства, сомнения, медленно приближались к автору, ласково поглаживали по ногам, пробираясь выше, желая дотянуться до разума и остаться там. Ему, если честно, сдаться хочется. Разорвать контракт и выплатить все неустойки. Удалиться из соцсетей и не объяснять жаждущей публике, почему так, а не иначе. Он устал. Откровенно заебался. В тёмную освещённую лишь настольной лампой и свечением от экрана рабочего ноутбука комнату заглядывает яркое Солнце. Медленно открывает дверь. И со вздохом щёлкает выключателем. Син Цю не видит, но слышит шаркающие шаги, скрип половиц. Чувствует, как Солнце мнётся за спиной, переступает с ноги на ногу, кусает губу и тихо стучит короткими ногтями о стенки кружки. Вздыхает и решается потревожить. — Чай. Венти из Ли Юэ привёз, — от середины спины, вверх по выпирающим позвонкам скользит ладонь. Тепло от неё кругами по воде расходится по телу, мешая никчёмности пробираться в разум. — Думаю, тебе не помешает кусочек родного края. Солнце улыбается, разгоняя своим светом остатки того противного, липкого, лживо-нежного, что клубилось в углу. Солнце слишком яркое. С ним сложно тягаться. — Совсем не идёт, да? — в тоне — улыбка-плед, обнимающая уставший разум. Даёт чувство гармонии, уютного дома, отдыха. Солнце садится на пол, затылком утыкается в бедро, проскальзывает рукой под стулом, гладит ногу в пижамных штанах. Ладонь не тёплая, горячая — выжигающая все следы чужого. Вторая ладонь находит холодные пальцы, переплетает свои и чужие. Обветренные губы целуют костяшки, немного царапают кожу, оставляют едва влажный след. — Я бездарен, — с выдохом произносит, откидываясь на спинку стула Син Цю. Большим пальцем мажет по чужой щеке. Смотрит в потолок, вытягивает одну ногу и думает снести к чертям начатый роман. — Неправда, — упрямое Солнце, любящее спорить и отстаивать своё, жжёт своими лучами, кусает подушечку большого пальца. — Ты просто устал. — Нет, я… — Устал, — чуть ли не по слогам произносит. С нажимом. Солнечный удар не видящий преград. Он своими лучами достанет до самых тёмных глубин. Найдёт трещины в пещерах и осветит всё, до чего дотянется. А если не достаёт, то будет пытаться и пытаться, пока тьма не отступит. — Съездим в Старый Мондштадт завтра? Син Цю поворачивает голову, ловит взгляд. Выжженная трава. Летняя. — Да, ты прав. — Вот видишь, — хохочет. Син Цю наклоняется и целует в макушку, шепчет: — Спасибо, Бенни. Бенни на него смотрит своим «я ничего не делал, рядом сидел» взглядом. И улыбается. Разгоняя любые сомнения.