Шняга шняжная

В комнате никого, и это было более, чем замечательно. Тихая мелодия отражалась от стен, рикошетом била по всему, что попадалось по дороге. Разрушала всё, к чему прикасалась. Или оставляла миллион трещин. Тут как повезёт. Синь Янь везло. Она умеет с этим справляться. Мелодия не разрушает её, наоборот собирает кусочки, склеивает их вместе, пытаясь удержать то, что разваливается, рассыпается. А ещё Синь Янь знает, что в крыле никого. И это хорошо, это очень хорошо. По струнам порхают пальцы, всё агрессивнее и агрессивнее, увереннее и увереннее. Девушка не умеет о боли ни шептать, ни говорить, ни кричать. А вот петь умеет. Надрывно, до хрипоты, болящего горла. До мутных пятен перед глазами, до сбившегося дыхания. До порванных струн, кровавых мозолей, сломанных ногтей. Ей бы на барабанах таки научиться играть, но с координацией немного проблемы. Она не получит такого кайфа, как от старой доброй шестиструнной. У Синь Янь нет дневников, нет того, кому бы она открылась полностью. Но есть что-то, и этого ей, как она думала, хватает. И я умираю за любовь… Думала, музыки и друзей ей хватит. Думала, что никогда не влюбится вот так: отравлено, горько, без надежды на взаимность. И я умираю от любви… И ни прикоснуться, ни улыбнуться, ни взглянуть лишний раз, потому что кажется, что все догадаются. А ей этого не надо. Ей вообще ничего не нужно. У неё вон, гитара есть. Что ещё желать? Но если… И целый мир готов страдать за один миг… Если бы он посмотрел на неё открыто, доверчиво, с нежностью. Да что там. Он всегда так смотрит, словно морской бриз, ласково, успокаивающее. Когда он говорит, будто в лесу оказываешься. Так спокойно, легко, и кроны деревьев шумят где-то над головой. И забываешь обо всём. Слушаешь только его голос, который обещает безмятежное будущее, безопасность. Смотрит. Говорит. Но не с ней. Не ей. Страшно себя открыть… Только Синь Янь могла осознать, что влюблена, когда ударилась мизинцем о тумбочку. Боль выстрелила неожиданно, ярко. Вытряхнула все мысли до этого, оставив одну. Синь Янь до невозможного влюблена в Кадзуху. В того новенького, что мил со всеми, воспитан, любит пропадать на улице и тихо вздыхает, стараясь разрулить конфликт, когда кто-то ссорится. Страшно себя дарить… Осознание ничего хорошего не дало. Бушующее пламя, которое всегда было в ней, подхватил лёгкий ветерок. Она до этого не особо себя контролировала, а тут и подавно стало сложно. Открыться ему? Зачем? Что это им принесёт? Она видела, что ему ничего этого не нужно. Ему не нужны её чувства. Страшно чужую жизнь прожить… А вот чувства Фишль, пожалуй, да. Кадзуха как-то сблизился с ней за это лето. За то самое, когда она ездила к родителям, а Фишль, Кадзуха и ещё несколько ребят по разным причинам оставались в общежитии. Они, оставшиеся, все крепко сдружились. Это было видно. От этого было немного больно. И каждый раз, видя, как подруга и возлюбленный общаются, Синь Янь ловила себя на мысли: а что бы было, останься и она? Сблизилась бы она с ним так же? Или её пламя сожгло бы двоих? Если она стучит… Но ведь она тоже с ним сблизилась! Ещё как! За тот год, что они провели вместе за репетициями, появились только их совместные шутки, воспоминания, разговоры, прогулки… Да много чего ещё! А эти вечера после концертов, когда надо было вернуть инструменты и соглашались только они? Потому что Венти много немного пьян, Беннета забирал Син Цю, Хэйдзо укатывал в ночь с Горо, Сяо тоже предпочитал покинуть их. Синь Янь ловила себя на мысли, что как-то странно себя ощущает, чувствует рядом с Кадзухой. Но не задумывалась об этом. Ей просто было хорошо с ним. Можно и не открыть… Может, пойми она чуть раньше, что с ней, то всё сложилось бы иначе? Может, она не стирала бы пальцы в кровь, не замечая, как лопнула струна и хлестанула ей по щеке? Может, не сидела бы в полном одиночестве, пока парень водит по парку Фишль и они говорят о разном? Может, о разном он бы говорил с ней. Может, она бы не проебала кучу шансов. Можно её в себе душить… Но Синь Янь не понимала. Или не хотела понимать. Боялась? Пожалуй. В жизни, когда не видела ничего кроме музыки, резко появляется кто-то, сильным порывом ветра, ураганом, притянув к себе внимание, снося всё, чем жила до этого. Это всё так пугает. Страшно. Глупый страх, из-за которого теперь она здесь. В пустом крыле, холодной комнате отдаётся музыке, бежит от реальности, сжигает в себе это всё дерьмо. Потому что она хорошая подруга. Она не будет мешать Фишль строить своё счастье с тем, в чьих объятьях хотела бы оказаться сама. Но… Но я буду ждать тебя слепо, уверенно… …Если появится шанс, она не упустит его. Вцепится и пойдёт до конца. Ей не нравится чувствовать сожаление. В следующий раз она будет знать, что сделала всё, что могла, а не сбежала, как трусиха. Кадзуха ворвался в её мир резким порывом ветра, переворачивая мир с ног на голову. Он опьянял собой, как свежим воздухом, им хотелось, да и хочется, дышать полной грудью. — Выпьем? Кайа же проник в момент, когда она была уязвима, когда душа была наружу, все внутренности. Бери, копайся. Ей уже не жалко. — Ну чего так смотришь? — он усмехается, шире раскрывая дверь, давая свету из коридора проникнуть в её темный мир ровным прямоугольником, очертить контуры фигуры, что прильнула плечом к косяку. Альбедо бы понравился этот вид, он бы хотел запечатлеть так своего парня. Синь Янь это знает. Она тянется за телефоном, наводит камеру и делает пару снимков. Потом скинет. — Как смотрю? — Как будто не ты тут пытаешься разбитое сердце собрать по нотам, — он проходит вглубь, дверь не закрывает. Опускается на соседнюю кровать и усмехается. — Думаешь, я не знаю, как выглядит тот, кто «и я умираю от любви»? Потому что это уже звоночек, — он кивает на гриф, где болтаются две струны. Все знают, как Синь Янь любит, обожает и безмерно заботится об инструменте. — Как ты себе ещё ничего серьёзно не повредила? Синь Янь хлопает глазами. Переводит взгляд на гриф, будто впервые видит его. Воскликнуть не успевает, Кайа её опережает. — Сегодня мы хорошенько напьёмся, а завтра я куплю тебе струны. Идёт? — и руку протягивает, открытой вверх ладонью, на которой виднеются пластыри с Блум. — Что ты так смотришь? Это вообще-то подарок Кли. Могла бы и проявить уважение. — Хорошо, — смеётся, принимая пластыри. Гитара откладывается в сторону. Она сползает с кровати, включает настольную лампу, берёт зеркальце. Садится на пол по-турецки и пытается приклеить пластырь, пытается не смотреть на своё отражение. Растрёпанная, с искусанными губами, запёкшейся кровью в их уголках, опухшими и покрасневшими глазами, на щеках видны дорожки слёз. Она не заметила, когда успела их пролить. Кайа тактично не комментирует внешний вид знакомой. Он соскальзывает с насиженного места, подцепляет расчёску. Садится за Синь Янь и поправляет хвостики, умело заплетая волосы. Спасибо Кли, мелькает в голове у девушки. — Не бойся, — он обнимает её за плечи одной рукой, второй ласково поглаживает макушку, наклоняется и шепчет, — можешь напиться в хлам. И всё, что будет, останется между нами. — Всё ли? — Синь Янь усмехается, поворачивая голову к нему, и встречается с хитрым прищуром глаза. Того, что не скрыт за повязкой. — Ну… Если тебе нужен мужской крепкий член, мне придётся сказать Альбедо, что мы… Эй! — Синь Янь с хохотом, слабо стукает того зеркалом по голове. — Иди, Альберих, я не собираюсь хвастаться перед тобой новыми трусами. Альберих! Взвизгнув, оказывается на плече. Парень подкидывает её пару раз для удобства. Зеркало падает на кровать. — Что? Я хочу посмотреть! Мне теперь интересно! — он оттягивает резинку пижамных штанов. И именно в этот момент надо было пройти Кадзухе с Фишль на кухню. Со смехом, держась за руки, лениво скользнув по двоим в комнате взглядом. Его замечает Синь Янь. И если раньше она отбивалась от гостя, то сейчас… — Кайа, — женские кулачки, что били не в полную силу, мнут чужую футболку. Ком в горле не даёт говорить, дышать. Она уязвима, была открыта, она не была готова к тому, что так её увидят друзья. — Обещай, что мы напьёмся так, что я забуду, кто я, где, и что со мной происходит. Широкая ладонь поглаживает по спине. Успокаивающе, как бы обещая, говоря, что он рядом и сделает всё возможное, чтобы ей стало легче. — Тогда готовься, милая, потому что мы идём в караоке-бар, — тело медленно опускается на пол. — Плейлист из Сердючки, Лазарева и Аллегровой? — стоит перед ним, доверчиво заглядывает в глаз. — А как же твои любимые Нервы? — удивляется тот, замечая, как девушка закатывает глаза. Выпутывается из объятий и выгоняет из комнаты. — Иди на хуй, Кайа. — Ну-ну, крошка, Альбедо сегодня как-нибудь без меня, — и прежде чем перед ним захлопнулась дверь. — Классные трусы с Кико! У Синь Янь не было кого-то, кому она могла открыться. Но сейчас, кажется, появился.